I Like It

***

— Чанбин, у тебя есть время? Чанбин растерянно оборачивается и чешет затылок. — Да, что ты хотел? — Мы можем сходить куда-нибудь? Или, если хочешь, приезжай к нам сегодня? Я могу что-то приготовить, попрошу кото-хена помочь. Чанбин кривится и отворачивается. Он-то думал, что Сынмин хочет обсудить с ним запись новой песни. Он уже говорил, что хочет поменяться партиями с Чонином, и Чан вроде даже был не против, поэтому Чанбин вполне мог бы выделить на это время. Но Сынмин не хочет говорить о работе. Он опять хочет говорить о них. — Сынмин, ты же знаешь, что мы сейчас по горло в работе. Мы пишем новые треки прям на ходу, вот без шуток, я даже когда в такси еду, успеваю редактировать текст. Сейчас не время для того, чтобы… — Для чего не время, хен? Для меня? Сынмин злится и надувается, и Чанбин это видит, но старается игнорировать. — Сынмин, не усложняй. Что не так? Мы проводим достаточно времени вместе, ты не можешь обвинить меня в том, что я тебя игнорирую. — Ты не игнорируешь определенные части моего тела, если уж на то пошло. И в твоем понимании достаточно времени — это значит, что мы успеваем потрахаться и разбежаться в разные стороны. Мы не разговариваем, не проводим время вместе. Обычное время, не в горизонтальной плоскости. — Ну, вчера мы провели отличное время, стоя в душе, — бормочет Чанбин, вспоминая, как вбивался в Сынмина сзади, схватив его за шею и заставляя прогибаться. Он понимает, что зря это сказал вслух, когда в стену летит степлер. — Какого хрена, Чанбин? — Сынмин орет и надвигается на него неотвратимо и грозно. Он выглядит опасным, глаза мечут молнии, он тяжело дышит, его красивые губы кривятся, обнажая ряд ровных зубов, делая его похожим на зверя. — Что ты хочешь от меня? — взрывается наконец Чанбин, его тоже кроет злоба, словно он заражается от парня напротив, — чего тебе еще надо? Мы хорошо проводим время, оба получаем удовольствие. Ты мне симпатичен, это же очевидно, но я не понимаю, зачем ты начинаешь в этом копаться? — Потому что это затянулось, ты не находишь? Прошло уже сколько? Полгода, год? Ты не подпускаешь меня к себе, играешь со мной. Ты вроде идешь навстречу, но, стоит мне задать один вопрос, стоит проявить хоть немного чувств, ты закрываешься и отступаешь, забиваешься в нору, и так до следующего раза. — Потому что я не хочу отношений, Сынмин. Не только с тобой, а вообще. Мне нравится то, какими мы распутными и открытыми бываем. Но также мне нравится то, что мы свободны. Я не хочу перед тобой отчитываться, не хочу сообщать о каждом своем шаге и не хочу иметь ограничений. — Ограничений? — шипит Сынмин, — ты трахался с кем-то еще? — Это не твое дело, ты так не думаешь? Я ровно про это и говорю, я не хочу быть связанным какими-либо обещаниями и упускать возможность повеселиться. Разве ты сам этого не понимаешь? Разве тебе самому не в кайф просто наслаждаться мной, а потом идти туда, куда тебе хочется? Чанбин кричит это в лицо Сынмину и тут же жалеет о своих словах. Сынмин застывает на месте, смотрит куда-то в пол, у него играют желваки. Он кривится и морщится, дергает плечами, а потом вдыхает тяжело, медленно, и наконец смотрит прямо в глаза. — Окей, я понял. — Сынмин-а, послушай, я не хотел тебя обидеть, то, что я сказал… это не значит, что я действительно спал с кем-то еще, просто сама возможность, этот флер вседозволенности… — Чанбин тараторит и осторожно подкрадывается ближе, а Сынмин отшатывается от него назад, выставляя руку. — Я понял, хен, не дурак. Ты не хочешь обсуждать со мной наши отношения, потому что никаких отношений на самом деле нет. И мои чувства к тебе ты тоже обсуждать не хочешь, потому что тебе они только мешают и портят сладость момента. Что-то колет внутри, и Чанбин неосознанно хватается за живот. К горлу подкатывает тошнота. Сынмин еще ни разу не был так настойчив, еще ни разу не шел напролом, продолжая выговаривать и требовать своего. Обычно он сдавался после пары фраз и растекался лужей, если Чанбин ласково к нему прикасался и переводил разговоры в более приятное времяпрепровождение. Сейчас Чанбин отчетливо понимает, что Сынмин не даст себя коснуться, не позволит ни поцеловать, ни раздеть, он серьезен как никогда, и, пожалуй, впервые Чанбин чувствует, что сейчас все может закончиться плохо. Или просто закончиться. — Чувства, Сынмин, неужели ты и правда хочешь в этом копаться и давать этому название? — предпринимает слабую попытку Чанбин. Зачем Сынмину все это? Чтобы было больше проблем? Чтобы стафф заметил? Чтобы заметили фанаты? — Я-то хочу, а ты трус. Или козел. Не знаю, я еще не понял до конца, но с меня хватит. Он уходит, оставляя за собой шлейф раздражения, горечи и невысказанной ярости. Сынмин наверняка хотел бы разнести студию Чанбина в щепки, и, может быть, тогда бы успокоился и дал бы себя обнять и снова заболтать. Чанбин злобно пинает кресло. Сынмин как маленький ребенок, который хочет быть единственным обладателем подаренной ему игрушки, не хочет с ней расставаться и делиться с окружающими. А Чанбин не хочет, чтобы он уходил, но не собирается ему уступать. Сынмин взрослый и сам может нести ответственность за свои решения. И если он считает, что разбежаться по углам и злиться в одиночестве — лучше, чем иногда приятно проводить время вместе, то кто Чанбин такой, чтобы учить его уму-разуму.

***

— Серьезно, блять? Сынмин смотрит на текст новой песни, и в голове взрываются фейерверки, а уши закладывает от стучащей набатом крови. — Ну да, посыл, конечно, жесть, — хихикает Чан, — но я тебе сейчас гайд включу, она такая классная, третий день от нее отцепиться не могу. — Но она же буквально о… — О парне, от которого лучше держаться подальше? Да, согласен, но это же не первая наша песня, воспевающая мудака. Да и стэй нравится такое. Всем нравятся плохие парни и красные флаги. К сожалению. «О нас», — мысленно договаривает Сынмин. Злость и азарт сплетаются внутри него в тугой клубок. Ему трудно поверить, что единственное, до чего додумался Чанбин после их разрыва, — это пойти и написать песню о своем скотском поведении, так еще и такую зажигательную. Сынмин понимает, что Чанбину не стыдно и он продолжает считать себя правым. Плевать. Сынмин надевает наушники и кивает Чану, что готов к записи. Он думает про себя, что так охренительно запишет свою часть, что Чанбину она во снах сниться будет. Когда он заканчивает и уже копается в своем рюкзаке, готовясь уйти, в студию забегает Чанбин. — Где Сынмо? Я его сейчас записывать должен. — Мы все, — буднично сообщает Чан, не поднимая головы, — сейчас Феликс придет. — Но я же сказал, что я хочу его записать! Там есть некоторые моменты, которые… Чанбин оглядывается, наконец замечая Сынмина, а тот лишь пожимает плечами и пропевает: — Don't ask, «What are we?» Ooh ooh I like it baby. Сынмин смеется, глядя на Чанбина пронзительно и с вызовом, пожимает плечами и идет на выход, слыша за собой нудный голос Чана: — Нормально я его записал, просто отлично. Сам послушай. Сынмин легко сбегает по ступенькам, этаж за этажом приближаясь к выходу. Чанбин нагоняет его между первым и вторым, он тяжело дышит и тяжело кладет руку на плечо: — Послушай. — Что именно? — Сынмин даже не видит смысла поворачиваться к нему, — крутая песня, что уж. Ты пользуешь меня по полной, хен, и я, без шуток, в восхищении. Так цинично и методично собрать все, что мы сказали друг другу, и превратить в шикарную песню. Просто браво. — Сынмин, пожалуйста, я понимаю, что ты… — Нихрена ты не понимаешь, хен, — шипит Сынмин, все же оборачиваясь и тесня Чанбина к стене, зажимая собой и гневно глядя сверху вниз, — если бы понимал, то в тебе было бы достаточно сочувствия, чтобы не выносить все это на обозрение группы и фанатов. Мне петь это блядство на сцене! Каково мне будет, ты подумал? Нет? — Не факт, что мы ее вообще будем исполнять, — потерянно мямлит Чанбин, начиная жалеть уже обо всем, что он успел наделать за последний месяц, после того, как Сынмин оборвал с ним контакт. — Неужели? Чан слюни на нее уже пускает, так что поверь мне, если твое продюсерское чутье подводит, — она станет хитом. А я каждый хренов раз буду вынужден вспоминать, какой я жалкий, раз бегал за тобой и вымаливал хоть чуточку внимания. Сынмин отступает от него, смотрит долгим взглядом, а потом качает головой, разворачивается и уходит, оставляя Чанбина все еще прижатым к стене, объятым невеселыми мыслями и впервые зарождающимся чувством, что, возможно, он все делал неправильно.

***

Минхо оглушительно фыркает, смотря что-то на телефоне в наушниках, а потом снимает их и сует телефон Чанбину под нос. — А щеночек-то с характером. Чанбин смахивает со лба взмокшую челку, садится и хмуро смотрит в экран. Явно кто-то из стаффа записал кусок записи, на которую сегодня поехал Сынмин. Тот сидит на диване, рядом с восторженно хлопающим в ладоши Ынкваном, и поет… — Какого хрена?! Чанбин подскакивает и пялится то в экран, то на ржущего Минхо. Сынмин не разговаривал с ним пару месяцев, ходил с высоко поднятой головой, подзуживал и ехидничал, а теперь пришел к Ынквану с его песней в новой аранжировке. Он поет «I Like It», собственную ее версию, наслаждаясь собой, идеально пропевая и свою, и чужие партии. И его голос, будто мед, сладок и горек одновременно. — Кажется, он начал изымать из происходящего пользу, — тянет Минхо, — вот он пыхтел и обижался, а вот тоже он — сидит вразвалочку и напевает твою песню так, как будто это он главный герой-любовник, который не хочет любить, а просто хочет играть в любовь. — Он даже не спросил моего разрешения, даже просто не предупредил! — продолжает бушевать Чанбин, не в силах оторваться от этой новой версии Сынмина, с короткой стрижкой, за которой больше нельзя спрятать его красивое лицо. — Чан наверняка разрешил ему. Ха, готов поспорить, что разрешил, а этот жук специально пошел выпрашивать у него, а не у тебя. Чанбин чувствует злость и некоторую степень бессилия. Что он может сделать Сынмину за эту выходку? Что он вообще может сказать? «Эй, я написал песню о том, как хреново с тобой поступал и водил за нос, а ты, вместо того, чтобы страдать, пошел и в своей манере растрезвонил об этой песне на всю страну?». — Наверняка эта Сынмин-вершн будет иметь успех, — невзначай бросает Минхо. Он аккуратно складывает гантели в углу зала, хватает полотенце и уходит в душ. Чанбин в это время хватает телефон и быстро пишет Сынмину:

Надо поговорить.

Я сегодня занят. Ответ приходит буквально за секунду, и это раздражает Чанбина только сильнее.

Чем занят? Я знаю, что у тебя сейчас

съемки с Ынкваном, а потом менеджер

привезет тебя домой.

Скажи ему, чтобы привез в нашу общагу.

Я не поеду домой. Хен пригласил меня развлечься после съемок, так что я поеду с ним. — Какого черта, Ким Сынмин! — рычит Чанбин. Он не может сам себе объяснить причину своего недовольства. Он получил то, что хотел — Сынмин отстал от него, не заглядывал в глаза побитым щенком, не трогал осторожно лапкой, пытаясь привлечь внимание, и не пытался спрашивать у Чанбина, что он чувствует и какие планы строит на будущее. Сынмин заткнулся, отвалил и не отсвечивал. Правда, он еще и перестал приходить к Чанбину домой ночью, вваливаясь в комнату и бесстыдно заползая обнаженным под одеяло. Чанбин уже начал забывать, какой мягкой и нежной была на ощупь его кожа, какой сладкой она была на вкус и как красиво Сынмин стонал, когда Чанбин прижимал его собой к постели, сжимал в руках и брал столько, сколько хотел. Из памяти начало стираться, каким Сынмин мог быть податливым, послушным, как доверчиво он открывал рот, стоя перед Чанбином на коленях, и как позволял трахать себя, закрыв глаза и смиренно опустив руки на бедра. Сынмин избавил Чанбина от своей надоедливости, а еще забрал самого себя. И тут внезапно стало понятно, что Чанбин вовсе не хотел его лишаться. И это его желание получить от Чанбина хоть какие-то слова о симпатии вдруг перестали так раздражать. Ну хотел Сынмин знать, что Чанбин к нему чувствует, ну какая была проблема в том, чтобы сказать ему это? Особенно с учетом того, что он же и правда Сынмина… Чанбин тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Сейчас он постарался сосредоточиться на Ынкване и на том, что Сынмин ни с фига решил с ним потусить. — Чего ты орешь? — Минхо возвращается в зал с влажными волосами и довольным лицом. — Сынмин не собирается ехать домой, а планирует отрываться всю ночь, — едко шипит Чанбин. На самом деле он не знает, сколько именно Сынмин проведет там времени и что конкретно он будет делать, но нагнать драмы перед Минхо очень хочется. — Ну пусть развеется, разве плохо? Он в последнее время злой был и натянутый как струна. Того и гляди, порвется. Или обгавкает. — Да, но с Ынкваном? Серьезно? — А что такого? Ну пожрет он вкусно, ну поболтает с таким же певческим задротом о двадцати тысячах способов голосового звукоизвлечения. Еще раз спрашиваю, что плохого в этом? — Ты не знаешь Сынмина! — Да, я не знаю, но ты на каждом углу говоришь, что знаешь. Если это так, то как ты умудрился так проебаться? В голосе Минхо больше нет веселья. Он больше не улыбается и смотрит на Чанбина недовольно, обвиняюще, и Чанбин сникает и расстроенно трясет головой. — Я не знаю, хен, не знаю, зачем это сделал. Но я знаю, каким он может быть. Я боюсь, что он потянется к любой руке, которая будет готова искренне его приласкать. — Вот уж не думаю, что у Ким Сынмина совсем нет принципов. — Дохрена у него принципов. Вагон и маленькая тележка, — Чанбин отчаянно смеется, чувствуя, как к горлу подступает паника, — просто он хочет, чтобы его любили. Хочет нежности и принятия. — А тебе просто нравилось играть в эту игру и не перешагивать черту? Чанбин трет сухие глаза. — Отвезешь меня в вашу общагу? — Он может вернуться под утро. — Все равно. Отвезешь? Я подожду его. Сидя в машине компании, которую выделили им с Минхо, чтобы они могли вечером ездить в качалку, Чанбин смотрит на пролетающие мимо огни и чувствует, как заходится пульс в предвкушении. Вдруг Сынмин передумал и просто поехал домой? Вдруг они сейчас приедут с Минхо, а он уже мирно спит в своей кровати? Вдруг они смогут поговорить? Вдруг Сынмин разрешит ему остаться? — Я не раз такое видел, Чанбин-и. Сначала ты вертишь носом и отталкиваешь от себя человека, а потом затравленно оглядываешься, нервно сжимаешь пальцы и просишь хоть толику его внимания, а у него больше нет на тебя этого самого времени. Проще говоря, люди часто меняются местами, и тот, кто был жертвой, становится палачом. — Я не хотел ничего из этого, хен. Я же, блин, хотел, чтобы все было легко и весело. Чтобы не было этой драмы, этой ревности. Минхо отпускает тихий невеселый смешок. — А он хотел быть любимым и понятым. Ты сам это сказал. Значит, ты знал это с самого начала, знал и водил его за нос. Не думаю, что стоит так поступать с людьми, Чанбин, особенно с теми, кто имеет значение. Извинись перед ним, попроси прощения и будь честен. И перед собой, и перед ним.

***

Общага встречает их тишиной и темнотой, и Чанбину даже не надо заглядывать в комнату к Сынмину, чтобы понять, что его там нет. Он не вернулся, он и правда уехал гулять с Ынкваном, и Чанбин понимает, рациональной частью своего мозга понимает, что они действительно просто поедят, может быть, выпьют и будут долго болтать о работе — о творчестве, о вокале. В этой встрече нет ничего крамольного, но сердце гулко бьется внутри и требует пойти, найти Сынмина и за шкирку притащить домой. Будто бы Чанбин имеет на это право. Минхо тихонько вздыхает и дает ему ключ от комнаты Сынмина. Внутри все так же, как и последний раз, когда Чанбин был здесь. Гитара стоит на специальной подставке, в углу огромный надувной Почакко, на кровати разноцветные подушки, подаренные Феликсом, а на тумбочке перед огромным зеркалом стоят фотки в рамках и украшения в специальной фигурной подставке — Сынмин не носит их в повседневной жизни, но хранит на видном месте то, что ему дарили близкие друзья. Чанбин подходит ближе. Над зеркалом растянута гирлянда, которая горит мягким фиолетовым светом — Сынмин выключает ее только когда ложится спать. В ее отсветах блики на украшениях словно танцуют, а на фотографии ложатся тени. Сынмин на самом деле очень сентиментален, но редко показывает эту часть себя. Он хранит фотографии, хранит подарки, никогда не удаляет переписки — он по крупицам собирает воспоминания о тех, кто ему дорог, и о тех, кто проявил к нему внимание. Чанбину не хочется проверять, осталось ли на столе их совместное фото, возможно, Сынмин просто выбросил его в приступе бессильной ярости, когда Чанбин в очередной раз нашел себе более интересное занятие, чем хотя бы поговорить с ним. — Мне так жаль, — шепчет Чанбин. Он не решается лечь в кровать, поэтому садится в мягкое кресло, утопая босыми ногами в мягком ворсе лежащего под ним коврика. В комнате Сынмина уютно, здесь мягкая мебель и памятные вещи, и все говорит о том, что живущий здесь человек — романтик. — Что ты здесь делаешь? — резкий голос вырывает Чанбина из сна. Он подскакивает и сразу смотрит на часы — половина второго ночи, Сынмин явно задержался, а Чанбин успел сладко поспать несколько часов в его кресле. — Я хотел тебя увидеть. — Я заберу у Минхо ключ. Он нужен на экстренный случай, а не для того, чтобы пускать в мою комнату каждого желающего. — Сынмин, пожалуйста. Почему ты уехал с Ынкваном? — Потому что он пригласил меня, а я не увидел ни одной причины ему отказать. — Вы не были с ним близки, вы даже не общались после Кингдома. — Откуда ты знаешь? — А разве общались?! Чанбин вскрикивает так громко, что пугается собственного голоса. Если они продолжат в том же духе и разбудят Минхо, то им обоим не избежать выволочки. — Это не твое дело, не находишь? — тихо говорит Сынмин, не собираясь уступать ни капли. — Но я имею право знать. Я переживаю, и мне не нравится, что ты вдруг ни с того ни с сего решаешь ночи напролет гулять с каким-то парнем. — Хватит, Чанбин, — осаждает его Сынмин, хватает за руку и ведет к выходу из комнаты, — я имею право делать все, что я захочу. — Но… — И ты мне никто, чтобы что-то по этому поводу выговаривать. Можешь пожаловаться менеджеру, но меня избавь от этих сцен. Сынмин выталкивает его прочь и закрывает дверь перед носом. Чанбин стоит в темноте гостиной и не может поверить в те слова, которые произнес Сынмин. «Ты мне никто», — набатом звенит в голове. Как Чанбин мог это допустить? Как мог, как выразился Минхо, так проебаться? Умные мысли, как всегда, приходят в голову сильно позже, чем нужно. Чанбин понимает, что хочет знать, с кем и как провел свой день Сынмин. И что ему на самом деле не сложно было бы находить время для того, чтобы просто порадовать Сынмина своим присутствием. Он мог это все для него делать. Он мог. И бесславно упустил эту возможность.

***

Чанбин смотрел на него и не мог оторваться. Ему было плевать, что рядом кружком стояла вся группа, что Хенджин, уже состроив панически-осуждающе непонимающую моську, переводил взгляд с одного на другого, а потом косился в сторону менеджера. Он игнорировал изучающий взгляд Минхо и застывшую на его губах язвительную ухмылку, не предвещающую ничего хорошего. Он смотрел только на Сынмина. На его хищное лицо, на растрепанные черные волосы, на приоткрытые мягкие губы, по которым раз за разом водила кисточкой стилистка. Чанбин старался не думать, что это делает живой человек, он просто сосредоточился на мягком ворсе, который проезжался по губам, делая их влажными и все более яркими. И Сынмин, не отрываясь, смотрел в ответ. Его рот был приоткрыт, кадык дергался вверх-вниз, потому что он наверняка хватал ртом воздух, глаза следили за Чанбином не моргая, а выражение лица было надменным, но внимательным, будто он просто позволял на себя смотреть, но при этом ни на секунду не собирался отрываться от своей жертвы. Где-то на периферии сознания послышался смешок Минхо. Теплая сильная рука обхватывает его за шею и тянет к Сынмину. Чанбину требуется миллисекунда, чтобы понять, что именно Минхо задумал, и включиться в эту игру. Он хватает Сынмина, которого Минхо так же тянет навстречу ему, хватает и обнимает, притягивая еще ближе, и сам тянется к чужим губам. Сынмин упирается, вертит головой, но Чанбин успевает заметить — легкая улыбка касается губ Сынмина, прежде чем он начинает уворачиваться. Чанбин понимает, что Минхо отпускает их обоих, кладет руку Сынмину на плечо, а потом обхватывает за шею сам, обеими руками, и притягивает максимально близко. Сынмин задирает голову наверх, так что его кадык оказывается ровно напротив губ Чанбина, и тому не хватает буквально пары сантиметров, чтобы прикоснуться к нему. — Боже, что они творят, — слышит он голос Хенджина. Остальные расходятся, оставляя их одних, и Чанбин все еще прижимает Сынмина к себе, ломая его сопротивление, и все еще тянется вперед, заставляя его ерзать и крутиться на месте. — Чанбин-щи, отвали от Сынмина, — нудно говорит в микрофон помощник режиссера съемки, и Сынмин тихо шепчет, склоняя голову набок, так, чтобы остальным не было видно или слышно: — Ну хватит, на нас смотрит вся съемочная группа. Чанбин отпускает его, но продолжает смотреть во все глаза, и от него не укрывается ни румянец на щеках, ни тяжелое сбитое дыхание, ни сияющие озорством и возбуждением глаза. Сынмин не злится. Поразительно, но он выглядит взъерошенным, слегка потерянным, но довольным, и отходя от Чанбина, стреляет глазами и показывает язык. По телу пробегает табун мурашек, Чанбин глупо и тоже потерянно улыбается и плетется в сторону, сам не зная куда. Он чувствует себя влюбленным мальчишкой. Влюбленным в парня, которого трахал много месяцев и об которого вытирал ноги.

***

Сынмин с воодушевлением рассказывает про Чонина, размахивает руками и ведет себя как тот самый активный, любопытный, восторженный щенок. Чанбин сидит рядом с ним и кидает один взгляд за другим. Он не может не смотреть на него, не может оторваться от его довольной улыбки, от его искрящихся глаз, когда он рассказывает о своем друге. Чанбин чувствует себя потерявшим что-то важное. Это съемка, и здесь не время и не место для подобных мыслей, но Чанбин не может не думать. В последнее время он не может не думать о Сынмине. Каждый божий день. Особенно на съемках, потому что съемки и запись в студии — это единственное время, когда Сынмин находится рядом. Чанбин слушает, как Сынмин хохочет, и снова кидает на него быстрый взгляд, и снова не удерживает улыбку, расцветающую на губах. Они могли бы жить вместе. Только вдвоем, одни. Он и Сынмин. Но Чанбин рассказывал, как ему важна свобода, как сильно его привлекает неопределенность, и теперь он живет с Хенджином. А Сынмин с Феликсом. И им бы поменяться, чтобы все были счастливы и довольны, но Феликс с Хенджином те еще короли драмы, а Чанбин… Просто проебал свой шанс. Сынмин ругал бы его за непомытые чашки и разбросанные провода. Удалил бы с его телефона приложение с доставкой и заказывал бы еду сам, естественно, только корейскую и только здоровую. Чанбин тайно подключил бы к приложению Сынмина свою карту, а потом бы выслушивал ворчание, что он и сам может все купить и ему для Чанбина не жалко. Они бы спали в одной комнате, а из другой сделали бы вторую гостиную или мини-студию, а потом врали бы остальным и прикидывались. Они по-любому бы попались на этом. Как-нибудь выложили бы фото или проболтались про оформление комнаты или что-то в этом роде. Они были бы безрассудными. Они трахались бы до утра, до криков, Чанбин сжимал бы бедра Сынмина до багровеющих синяков, а потом они бы разговаривали, валяясь на остывающих простынях. Чанбин делился бы идеями песен, а Сынмин рассказывал о книгах, которые прочитал, и об уроках, которые из них вынес. Ему нравится психология, и он часто раньше нашептывал Чанбину разбор поведения мемберов с научной точки зрения. Иногда это смешило, иногда заставляло за парней переживать. Чанбин думает, что у них бы получилось. Они бы в конце концов получили бы выговор от Чана, потом от менеджера, потом от них обоих, и наконец поумнели и взяли бы себя в руки, начав уже нормально скрывать то, что между ними происходит. Но по утрам Сынмин готовил бы Чанбину кофе — американо со льдом, чтобы он выпил его еще в квартире, и латте с каким-нибудь сладким сиропом, чтобы Чанбин смог захватить его с собой и пить по дороге. Чанбин целовал бы его прямо на кухне, рядом с плитой, на которой Сынмин в редкие моменты приступов доброты сам готовил бы им завтрак. Он бы трахал его на обеденном столе, зная, что они уже опаздывают и что еще пять минут и менеджер сам поднимется к ним и откроет дверь своим ключом. Им было бы так просто вдвоем. Чанбин опускает глаза и пытается скрыть, как дрожат пальцы.

***

В раздевалке шумно и тесно, поэтому Чанбин даже не заходит внутрь, наблюдая, как Хенджин одновременно пытается снять штаны и натянуть другую футболку. У него сейчас личное расписание, да и у Чонина тоже. Остальные просто бесятся, потому что могут. Сынмин расслабленно сидит в углу, прикрыв глаза, и дожидается, пока крутящийся прямо перед его носом Феликс наконец переоденется. Тот успевает еще и закидывать Сынмина вопросами. — Я закажу вечером поесть. — Хорошо. — Я уберу чертову обувь, только не ругайся. Там еще и новые шмотки привезли, так что, если приедешь домой первым, не проклинай меня. — Ладно. — Поиграем сегодня? — Как получится, у меня завтра вокал в 6 утра. — Жесть. Но, может, тогда на пробежку? Хенджин занят, а я… — Это сложно. — Это полезно. Особенно перед сном. — Я подумаю. — Но ты мне напишешь? — Да. — А что ты хочешь поесть? — Ликс, тебя долго ждать, нет? — А, да. Иду. Увидимся вечером, Сынмин-и. Феликс убегает за зовущим его Чаном, Минхо утаскивает Джисона, а Хенджина и Чонина к этому моменту успевает уже и след простыть. — Боже, стилисты это не разгребут. Сынмин ругается и наконец-то поднимается, чтобы стянуть с себя толстовку. Им выдали один набор одежды для всех эпизодов One Kid's Room, но съемки идут несколько дней, так что вещи каждый день сдают в химчистку, чтобы на следующий день продолжить запись. По идее они должны оставлять все разложенным по своим местам, чтобы ничего не перепутать, но Сынмин прав — все валяется в куче. Чанбин наконец отлипает от косяка и подходит к нему. — Прости меня. Сынмин кидает на него косой взгляд, но ничего не отвечает. — Я хочу, чтобы ты меня простил. Хотя бы попытался. — Зачем? — Потому что я знаю, что я потерял. И я очень жалею об этом. Я знаю, что был несправедлив, и знаю, что вел себя как скотина. Я не думал о том, что это важно, не думал, что наши отношения важны для меня. — Но, все потеряв, ты естественно передумал? — язвит Сынмин, и в его взгляде плохо скрываемый гнев. — Да, — честно отвечает Чанбин, — я не думал, что ты уйдешь. Не думал, что все закончится так быстро. Спустя время я понял, что на самом деле я просто не хотел ничего заканчивать. Сынмин вздрагивает, и маска безразличия и злости на его лице трескается, оставляя за собой излом бровей, отчаяние в глазах и поджатые губы. — То, что ты мне говорил… — Я был не прав, — сразу же обрывает его Чанбин. Ему самому тошно вспоминать свои же доводы, которые он приводил, пытаясь оправдать свое нежелание открыться Сынмину, — я кругом был не прав, Сынмин. Я знаю, знаю, что я наделал, знаю, что сотворил с тобой. Я все прекрасно знаю. Но я не хочу тебя терять. Ты так важен мне. Чанбин задыхается, потому что видит краснеющие глаза Сынмина, видит, как он надувает щеки, пытаясь дышать, используя дыхательную практику. Он разбивает его сердце вдребезги. Снова. — Я хочу дать тебе все, что ты у меня просил. Не как подачку или уступку. Боже, Сынмин, я вдруг понял, что у меня так много всего для тебя и я не могу уместить это в своем сердце. Я хочу отдавать, хочу быть близко. Запредельно. Мы могли бы жить вместе… Сынмин отворачивается и бьет кулаком в стену. Чанбин тут же подскакивает к нему, чтобы это прекратить — все, чего добьется Сынмин, это сломает себе пальцы. — Поздно. Так чертовски поздно, — шепчет он, и его голос дрожит и уходит вниз, и Чанбин почему-то именно сейчас осознает, какой он взрослый. Они оба. Между ними все серьезно. Они друг с другом спали, и чувствуют к другу гораздо больше, чем дружба или мимолетная увлеченность. Они страдают друг из-за друга, страдают от своих чувств, и они оба хотели бы жить вместе. Это серьезно. — Я знаю, что Хенджин иногда ночует неизвестно где и приезжает домой под утро, а иногда и вовсе пропадает на несколько дней. Скажи, в твоей квартире то же? Сынмин кивает, глядя в пол. — Мы можем поменяться. — Они не согласятся. — Мы можем надавить. Необязательно рассказывать это публике, что мы снова куда-то переехали. Но им мы можем сказать, что это лучше, чем прятаться по съемным квартирам и рисковать каждый раз быть пойманными. — Но я не… Чанбин подцепляет его подбородок и заставляет посмотреть на себя. Он не целовал его так давно. Намного больше, чем те несколько месяцев, что они были порознь. Поцелуи не казались чем-то значимым, а теперь у Чанбина горят губы от желания прикоснуться к Сынмину. — Я хочу этого, — говорит он серьезно, глядя прямо в глаза, — жить с тобой, быть с тобой. Тебе было интересно, кто мы друг для друга. Мы любовники, Сынмин. А еще мы любим друг друга, и да, это взаимно. — Твоя любовь чертовски болезненна, — тихо отвечает Сынмин. — Знаю. Но я клянусь, что все исправлю. Я дам тебе все то, чего ты хотел, и даже больше. Дай мне этот шанс, Сынмин, доверься мне снова. Они переодеваются в свои вещи, и, когда Сынмину остается только натянуть кроссовки, Чанбин садится перед ним на корточки. — Давай помогу. Он знает, что Сынмину это нравится — когда его одевают. Желание, которое казалось эксцентричным и странным, теперь вызывает только трепет и дрожь. Чанбин завязывает шнурки, а Сынмин молчит, но смотрит жадно, остро. — Если хочешь, могу поторговаться, чтобы продать себя подороже, — коротко усмехнувшись, говорит Чанбин. — Что ты имеешь в виду? — Хочу надеть на тебя чулки, — Сынмин выгибает бровь, а Чанбин ведет пальцами по его бедру, — я буду натягивать их медленно, сантиметр за сантиметром, пока широкая резинка не окажется прямо тут. Она сожмет твое бедро плотным кольцом, а ткань будет шершавой и будет давить на всю ногу, но я знаю, что тебе это понравится. А потом я оттяну резинку и резко отпущу ее, чтобы она сделала шлепок. Чтобы оставила красную отметину на твоей коже. Сынмин смотрит на него с открытым ртом. Чанбин знает, что он этого хочет. Сынмин пытался поговорить о предпочтениях, но Чанбин как обычно отмахнулся от обсуждений, но все же запомнил то, что Сынмин говорил, и сброшенные ссылки открыл и прочитал. — А потом я надену на тебя пояс для чулок. Знаешь, такой кружевной? Я прицеплю его специальными замками к чулкам, и чувство стянутости станет только больше. — Хватит, — шепчет Сынмин и пытается встать, но Чанбин не позволяет и красноречиво кивает на второй кроссовок. — Я сделаю это для тебя, потому что ты этого хочешь и тебе это нравится. Ты думаешь, я игнорировал все, что с тобой связано, но это не так. Я был по-настоящему хреновым парнем, это правда, но я собираюсь все исправить. — Собираешься трахнуть меня так, чтобы у меня мозги отказали? В этом твой план? — Отчасти, да. Но я буду хорош во всем, обещаю. Сынмин прикрывает глаза, и Чанбин знает, он считает до десяти, чтобы унять рвущиеся из него ругательства. Сынмин часто так делает, чтобы успокоиться, промолчать и не затевать скандалов с окружающими. Чанбин покорно ждет и поглаживает его голую щиколотку. Ее тоже хочется поцеловать. Наваждение какое-то. — Ладно. Ладно. В любой другой ситуации Чанбин бы устроил скандал и обругал своего партнера за такое пренебрежение, но Сынмину он улыбается открыто и искренне. Он знает, что это будет долгий путь, что Сынмин обиду помнит еще примерно вечность. Но он и правда собирается все исправить, и он даже представляет, как именно. Они выходят наконец из здания, где располагалась студия, и Чанбин переплетает их пальцы. — Что ты делаешь? — Пообедаешь со мной? — Мы на улице, нас могут заснять. — И что? Мы были здесь по официальной причине, на съемке, и любой, кто нас увидит в таком виде, решит, что мы дурачимся. Так что, пообедаешь? Они идут до кафе пешком, и Сынмин отвоевывает свои пальцы себе, но Чанбин упрямо ухватывает его под локоть. Он видит улыбку, которую Сынмин пытается от него спрятать, и хочет стукнуть сам себя. Проявлять внимание. Только и всего. Вот что требовалось от Чанбина, и, что самое поразительное, ему же самому это нравится, почему же он так рьяно от всего этого отказывался? Администратор кафе говорит, что им нужно подождать буквально пять минут, пока освободят столик в отдельной комнате и все приберут. Они стоят спокойно в фойе, и Чанбин утыкается носом Сынмину в волосы, с удовольствием вдыхая запах шампуня, лака и парфюма. Сынмин пользуется духами только для съемок, и Чанбину нравится, как он пахнет. Теперь ничто не помешает ему попросить Сынмина использовать парфюм, когда они наедине. Это тоже оказывается так просто. — Еще немного, и я решу, что тебя подменили пришельцы. Как в том сериале по Филипу Дику. — Ага. Поедешь сегодня ко мне? Сынмин качает головой, и Чанбин тоже понимает — еще слишком рано. Но он не хочет отпускать Сынмина. И не отпускает. Они обедают, потом идут в другое кафе, чтобы купить кофе, потом гуляют по улицам города, замотавшись в капюшоны и маски. Потом долго валяются в парке прямо на траве под тенью огромного дерева. Сынмин, замкнутый поначалу, оживает, со смехом рассказывает веселые истории с записи своих партий, на которых Чанбин не присутствовал, показывает фотки их с Феликсом квартиры, а потом жалуется на этого самого Феликса и количество его вещей. Чанбин задыхается рядом с ним. Ему мало, он хочет схватить, сжать, прорасти в Сынмине. Мысль о том, что этого человека он отшивал на протяжении многих месяцев, почти года, приводит его в ужас. Они едут в квартиру Сынмина на такси, и Чанбин напрашивается проводить его до двери и просто мельком взглянуть на обстановку, которую он своими глазами ни разу не видел. Он заталкивает Сынмина внутрь, как только тот открывает входную дверь, с силой прижимает к стене и наконец целует. Сынмин стонет и упирается рукой ему в грудь, но Чанбин не собирается сдаваться. — Только поцелуй, я знаю, что для остального рано, ну или точнее слишком быстро, но я так хочу тебя поцеловать. Дай мне это, Сынмин, иначе, мне кажется, я сойду с ума. Он жаден, напорист и совершенно не нежен. Он уже и не помнит, как именно Сынмин любил целоваться, но тот сейчас стонет так отчаянно, почти хнычет, и начинает так явственно потираться о Чанбина, что он понимает, возможно, единственное предпочтение Сынмина в этом вопросе — страсть. Он хочет, чтобы его целовали страстно, с желанием и напором, так, чтобы никаких сомнений, ни единой мысли в голове. — Это что еще такое? Чанбин отрывается от тяжело дышащего и потерянно моргающего Сынмина. Тот смотрит в потолок и совершенно на происходящее вокруг не реагирует. Он достает ключи из заднего кармана и кидает Феликсу — тот ловит, а потом удивленно на них таращится. — Переночуй у меня. Можешь даже насовсем съехать. И перестаньте шататься неизвестно где по ночам. — Но… Чанбин не хочет спорить. Он хочет Сынмина. Прямо здесь, сейчас, такого возбужденно-взъерошенного, заласканного и оттого послушного. Он встает на колени и тянет его спортивные штаны вниз вместе с бельем. — Давай живее, Ликс. Поверь, ты не хочешь быть свидетелем чужой близости. Феликс возмущенно говорит что-то, но сразу же замолкает, как только Сынмин тихо и жалобно тянет: — Пожалуйста… Чанбин не знает, к кому из них он обращается, но спустя пять секунд входная дверь хлопает за ним и срабатывает автоматический замок. Чанбин ласкает Сынмина ртом, тянет его руку к своим волосам и просит не сдерживаться. Наверное, он просто хочет быть наказанным, хочет получить по заслугам за то, что сделал, и от этого жаждет грубости, но Сынмин толкается мягко, стонет протяжно, и весь он такой красивый, открытый и громкий. От перегруза эмоций и ощущений он говорит вслух, и от его слов у Чанбина краснеют уши, трясутся руки и саднит горло. Сынмин любит его так сильно. Он спускает Чанбину в рот, и тот тяжело сглатывая, поднимается на ноги, чтобы приспустить теперь и свои штаны, поцеловать Сынмина и излиться прямо на него, грубо лаская себя. Они не потрахаются сегодня. Сынмину нужно время подготовиться и, возможно, не только физически. Но Чанбин тянет его в душ, помогает помыться, а потом так же молча тянет в кровать, заказывает доставку, включает почему-то выключенную знакомую гирлянду и приносит ноутбук в кровать. — Хочешь посмотреть что-то? Дораму, ютуб? Можем послушать музыку или просто поболтать. Чанбин знает, что тараторит и мельтешит, но Сынмин молчит уже какое-то время, и ему становится немного страшно. Вдруг он передумал, вдруг он выгонит Чанбина из своей комнаты, как сделал после записи передачи с Ынкваном? — Ты разбил мне сердце, — тихо и безэмоционально говорит Сынмин, — разбил вдребезги. Я думал, что злость и боль вычеркнут тебя из моей головы, помогут забыть, но я смотрел на тебя каждый день, и… влюблялся только сильнее. — Я знаю, милый, знаю. — Я думал, это так просто. Ну скажи ты мне — да, ты мне симпатичен, и мне с тобой нравится проводить время, и я больше ни с кем не планирую пока делать того же. Успокой самыми обычными словами. Но ты уперся рогом и ни в какую. Мне так это было важно, я ночами не мог спать из-за этого. — Я не могу это исправить, Сынмин-а, не могу забрать слова назад или сделать так, чтобы ты про них забыл. Все, что было между нами, останется с нами, и хорошее, и плохое. Но я не забуду этот урок. Сынмин молчит, а потом наконец смотрит в глаза. — Ты же не выселишь отсюда Феликса без его согласия, верно? Чанбин фыркает. Он мог бы. Но вряд ли Сынмин такое поведение оценит. — Нет, но убедительно предложу ему рассмотреть этот вариант. — Нам нужно время. — Согласен, — легко говорит Чанбин, — и оно будет у нас всех. И у тебя со мной, и у Феликса с Хенджином. — Мне нужно будет очень много времени, Бин. Не для того, чтобы согласиться жить с тобой, а для того, чтобы начать доверять. И я думаю, тобою движет страх, а не любовь. — Это не так. — Так, и не спорь со мной. Ты пользовался своим положением, — привилегиями человека, в которого влюблены, а когда это закончилось, оказалось, что столько положительных эмоций взять неоткуда. — Ты меня обижаешь этими словами. — А ты обижал меня все это время, — Сынмин приподнимается и говорит это громче, чем необходимо, учитывая, что они лежат в сантиметрах друг от друга. — Я уйду, если ты скажешь. Или останусь, если ты этого хочешь. Я сделаю все что угодно, Сынмин. Он знает, что Сынмин колючий, неуступчивый и злопамятный. У него сложный характер, и Чанбин и правда купался в его любви и благосклонности и получал слишком много его внимания и прощения. Он знает, что теперь будет тяжело, что Сынмин, как дикое животное, будет ершиться и водить носом, чтобы учуять подвох в каждом слове. Он знает. Но это не отменяет правды. — Я люблю тебя. — Ложь. — Я так чувствую. И я бы не стал лгать. Я никогда не лгал, только уходил от ответа. Сынмин падает обратно на кровать и зло смотрит в потолок. У него играют желваки, и Чанбин видит сжатые в кулак пальцы. Чанбин наклоняется, чтобы поцеловать его. Он думает, что Сынмин дернется, отвернется, но тот открывает рот, пускает язык внутрь и касается рукой шеи. Фантомно, невесомо. Он все еще хочет, чтобы Чанбин целовал его. — Дай мне время, — шепчет Чанбин в жесткие злые губы, — если хочешь, установи срок. — Год, — тут же выдыхает Сынмин. Он тянется за продолжением поцелуя, тянется вслед за Чанбином. — Год, так много? — Да, и, если ты попытаешься слиться, я сломаю тебе нос. Пусть хоть из группы за это выгоняют, хоть штраф накладывают. Если бросишь меня в течение года, пеняй на себя. — А если тебе надоест? — Чанбин улыбается, потому что Сынмин оказывается у него на бедрах и смотрит все еще гневно, но… уже не так страшно. — Ты никогда мне не надоешь. — А что потом? Через год? — Поженимся, — буднично отвечает Сынмин, и Чанбин ржет, а потом давится. — Ты же не серьезно? — Серьезно. — Это невозможно. — Любой концерт в Австралии. Там это можно. — Ты же шутишь? — Струсил, Со Чанбин? — Сынмин глядит остро, но в глубине его темных глаз уже начинают вспыхивать привычные Чанбину искорки. Он издевается. — Ах, ты! — Чанбин лупит его по бедру и почти с облегчением слушает чужое злорадное хихиканье, — я тебя выпорю, теперь я не шучу. — Я видел панику в твоих глазах. Что, так страшно давать по-настоящему серьезные обещания? Сынмин все еще издевается и уже с трудом прячет самодовольную улыбку, но Чанбин садится вместе с ним, все еще сидящим на его бедрах, равняется с ним лицом и говорит: — Если бы ты сейчас стребовал с меня эти слова, я же реально бы сделал это. — Нет, не сделал. — Сделал бы! — Да, сделал, — Сынмин улыбается теперь мягко и очерчивает губы Чанбина пальцами, — мне нравится с тобой целоваться. Больше, чем все остальное. — Ну, хреновый из меня любовник значит, — хмыкает Чанбин, но подается ближе, поощряя эту тихую ласку. — Любовник хороший, но парень хреновый, это так. — Простишь меня за это? — Прощу. Сынмин берет в свои ладони его лицо и целует так нежно, что хочется взвыть. Его губы, его язык, толкающийся внутрь и осторожно, будто впервые, хозяйничающий во рту Чанбина, его пальцы, поглаживающие и трепетные, словно он прямо сейчас играет на гитаре. Чанбин вдруг понимает, что ему нравятся нежные поцелуи. Сынмин снова глухо стонет в поцелуй, придвигается ближе, обнимает руками за шею. Он вспыхивает за секунду, будто его давно так не касались, и Чанбин понимает, да, действительно давно. Три месяца, а с любовью и трепетом, — он — так вообще, наверное, никогда. Чанбин хочет исправить свои ошибки, хочет развеять его тоску и гнев, исцелить раны, которые сам же и нанес, пусть и не со злости, но своей неосмотрительностью и безразличием. Он уверен, что все исправит. Пиликает звонок, и Сынмин отрывается от него, тяжело вздыхая. — Надеюсь, ты заказал курочку. Я чертовски голодный. Чанбин улыбается, гладит его по торчащим в разные стороны волосам, поднимается и идет за заказом. В телефоне высвечивается сообщение от Хенджина: Не знаю, что вы там делали, но Феликс прибежал в нашу квартиру всклокоченный, возмущенный, и рявкнул, что он переезжает ко мне. Ну, спасибо, получается? Чанбин фыркает. Кажется, у него начинается семейная жизнь с Сынмином прямо с этого самого момента.

***