День Р - 2

*** Баки возвращается в феврале. Стив забывает пересчитать число годов — круглое оно или нет, шесть или семь десятков минуло по календарю всего мира, или два, пять, семь лет по его собственному биологическому времени... Но вот неожиданное осознание, что возвращение Баки пришлось на тот же месяц, в каком Стив потерял его среди Австрийских Альп, ударяет Роджерса в грудь и сшибает с силой трансконтинентального экспресса. Наташа смеётся: «Подарочек на день святого Валентина!..», когда Стив звонит ей и наскоро, сбивчиво поясняет, отчего ему с нею больше нет нужды лететь в Европу на поиски Джеймса Барнса. Стив кивает в ответ на её смех. Она права, и более того. На день (дни) святого Валентина. На Рождество (Рождества). На Новые годы. На дни рождения. На Дни благодарения — о, Стив благодарен, нет слов, до чего же он благодарен! Один-единственный, единственно нужный, бесценный, безмерно прекрасный подарок на все те праздники, которые Стив провёл один. Без Баки. Подарок, заполняющий космическую пустоту в прежде разорванной пополам душе Стивена Гранта Роджерса. Но, однако, захлёстывающее ощущение вернувшейся цельности не главное. Чувства Стива не главное вообще. Главное — обеспечить Баки покой, реабилитацию, юридическую и физическую, и полную безопасность. Роджерс берётся за это со всей энергией и целеустремлённостью Капитана, способной (почти буквально, проверено на опыте) двигать горы и останавливать армии. Они живут в Башне — самом, кажется, защищённом месте в мире, — во все надлежащие инстанции поданы требования восстановить в правах сержанта Барнса, Стив бьётся за друга в тех сферах, где может, Баки беспрерывно, день за днём проходит собеседования, тесты и обследования, устаёт, но терпит, и цель, ради чего всё это затеяно, похоже, будет достигнута достаточно скоро. Вот только... Это не Баки. Нет, не в том смысле, будто вместо него подсунули копию, клона, подделку-алиена (капитан Роджерс читал достаточно научной фантастики и достаточно научных материалов Щ.И.Т.а). Человек, что находится рядом со Стивом, проверен сто раз, это действительно бывший сержант, бывший Баки-из-Бруклина... Это не такой Баки, каким Стив прежде знал его. Стиву порой перехватывает дыхание. От безмерной благодарности: он видит всё те же, до последней реснички знакомые прозрачные серые глаза, ту же крошечную родинку на лбу слева, мириад раз рисованные абрис лица, очертания скул и линию подбородка, те же нереально длинные пальцы правой руки... И от осознания разницы. У нынешнего Баки плечи шире раза в полтора, да и ростом он, кажется, чуть повыше, чем был в сорок пятом. Когда он движется, впечатление, исходящее от него, — не танцевальная вальяжная плавность, а давящая, убийственная мощь. Притом движется он мало. Он может часами сохранять неподвижность, зависнув в какой-нибудь точке, где есть обзор всего помещения и где невозможно загнать его в угол. Он больше не любит яркий свет, — он, который прежде всегда находился в центре внимания, нынче предпочитает сливаться с тенями. Штатским он носил сияющие белизной рубашки, а когда пришлось сменить их на армейское хаки, потом на синюю куртку, то даже в рейдах, среди полевой грязи и пороховой гари, он стремился сохранять лоск, — Дум-Дум и Гейб даже вышучивали его всегда до синевы выбритые щёки и причёску волосок к волоску. Теперь... Ладно, теперь он хотя бы в чёрное не затянут с ног до головы и так же с головы до ног не обвешан оружием, как Солдат! Но он больше не надевает светлое. Только те оттенки, на которых незаметны пятна и которые легко растворяются в полутьме. Ботинки на нём хоть и невоенные по форме, но в их толстых подошвах и набивке над пяткой можно много чего спрятать, то же и с широченным ремнём на мягких тёмно-коричневых джинсах. И он много молчит. Он не смеётся. Балагур и весельчак Баки, способный когда-то не затыкаться часы кряду и сыпать шутками без остановки! Даже голос у него сегодня другой: более похожий на выдох или шёпот. Стиву перехватывает дыхание снова, когда — бывает — он вскидывает глаза на Барнса неожиданно и видит то, что ему знакомо, и в то же время такое, чего Стив не знал никогда: улыбку Баки. Не сияющую, победительную, не лениво-расслабленную, не насмешливо-дерзкую... По факту, это лишь тень улыбки в уголках обведённых тончайшими морщинками губ, — но сопровождает её взгляд, полный безграничной мягкости, света и даже как будто неверия: господь, неужели я в самом деле здесь и со мной в самом деле происходит всё это? Но смотрит он так только на Стива и только наедине. В любых других обстоятельствах его глаза — лёд абсолютного нуля, его взгляд — взгляд снайпера сквозь прицел, его лицо — маска концентрации, подозрительности и враждебности. Иисусе, ну конечно, Стиву всё равно, какой Барнс теперь. Баки дорог ему любой, он примет его каким угодно! Довольно и того, что тот жив, это уже невероятное чудо. Как можно хотеть чего-либо ещё?! Конечно, Стив понимает, что Барнс не мог не измениться. Стив помнит всё, что было в тонкой картонной папке с русской надписью «Дело № 17» на обложке... лучше бы у него была способность забыть. Ознакомившись с тонкой стопкой бумаг и материалами, переведёнными на CD, что тоже отыскались в той папке, он не мог спать, он переломал половину снарядов в тренажёрном зале Башни, даром что те обладали четверным запасом прочности, он подумывал, на манер того парня из фильма, Форреста Гампа, пуститься в многодневный марафон, чтоб из-за физического изнеможения перед глазами больше не стояло, как ГИДРА превращала сержанта Барнса в Зимнего Солдата. Спасла Наташа, которая какими-то своими способами прознала о его состоянии и объявилась в Нью-Йорке, в Башне, хотя и собиралась прежде «залечь на дно»; она заставила Роджерса выхлестать пинту асгардской медовухи, укрыла тёплым пледом и сидела рядом, положив его голову себе на колени, всё то время, пока он спал, вздрагивая и постанывая сквозь дремоту. Баки не мог не измениться, пережив всё то, что пережил. Но даже если бы ему не выпало терпеть такое, меняют не только испытания, меняет и время. Даже и Стив, перенесший в десятки раз меньше, не может не признать, что и он успел измениться тоже. Он не осознаёт до определённого момента, — но едва стоит задуматься, как он поражён. Притом не глобальными какими-то вещами, а кучей пустяков, несущественных вроде бы, кажется, но оттого не менее остро отличающихся мелочей. Музыка, скажем. Стив Роджерс из Бруклина до чёрта злился на Баки из-за того, что тот слушал радио едва не круглые сутки: посторонние звуки мешали Стиву, ему нужна была тишина во время любых более-менее серьёзных занятий. Теперешний Роджерс сделался многозадачным, и ему вполне нравится тихое мелодичное мурлыканье из CD-ROMа или компьютерных колонок, даже если он читает что-то по работе, что-то такое, где нужны сосредоточенность и внимание. О физических отличиях говорить нечего — раньше он задыхался и выкашливал лёгкие, пробежав всего десяток ярдов, теперь, если не станет отмахивать по десятку миль каждое утро, его просто разорвёт от переизбытка энергии. Но... И нынче, как и прежде, куда бы он ни отправился, в его кармане всё так же лежат карандаш и блокнот. Только он больше не останавливается, как тогда, чтобы зарисовать сценку или деталь окружающего, которая привлечёт его внимание. Редко-редко его действительно сильно тянет перенести что-нибудь на бумагу. Карандаш и блокнот служат ему во время пробежек и прогулок иначе: он вписывает на предназначенные для зарисовок странички всё то, что встречные, узнав в нём Капитана, вынырнувшего из давно минувших времён, советуют ему узнать, прослушать, посмотреть. Он улыбается смущённой улыбкой, благодарит и добавляет новые пункты в список. Записывает, — это он-то, с его эйдетической памятью, он, которому стоило раз взглянуть на огромную карту, чтобы зафиксировать все обозначения на ней, который может в деталях воспроизвести состоявшийся пять лет назад разговор или воспользоваться инструкциями, которые получил мельком лет за десять до того! Но и тут он успел измениться тоже. Прежний Стив Роджерс никогда не поступал так, как от него ожидали. Нынешний убедился, что — хотя бы в мелочах — жизнь становится значительно проще, если прикрываться, как дымовой завесой, поступками, которых от него ждут. Но появились и те, с кем он может не притворяться. Вот это перемена разительная. У него — и друзья. Ну, отношения среди Мстителей, конечно, очень своеобразные, назвать такое дружбой не у всякого язык повернётся. И тем не менее, они все нечто большее, чем боевая группа. Они... небезразличны друг другу. Как бы ни спорили порой до крика, как бы ни язвили и ни подкалывали один другого, споры и поддразнивания лишь внешняя сторона. Стиву странно вдруг понять, что он не один больше, — но куда деваться, если это правда. Так, если с ним самим такое, — чего же он, чёрт дери, хочет от Баки?! Стив смотрит на Баки — и внезапно понимает чего. Нет, он не ждёт возвращения прошлого Барнса. Это было бы нелепо и бессмысленно — и жестоко в отношении их обоих. И рассчитывать, чтобы Баки вышел из этого состояния ожидания неприятностей, тоже не стоит: Барнс полгода скрывался от ГИДРЫ и меньше месяца как находится бок о бок со Стивом, и ни одного полного дня за это время не прошло для него легко. И всё же. Всё же. Стив не желает ничего, кроме того, чтобы Баки просто БЫЛ. Но он желает ему — не просто бытия. Он желает ему — радости. *** И возможность, как и повод, право, лучше не надо. Десятое марта, день рождения Баки, приближается со скоростью света. Стив предпринимает все шаги, — старательно таясь: все телефонные и видео-звонки, все поездки только в то время, пока Баки занят. К дню Р всё готово... Утро, впрочем, проходит почти как обычно: всего только Барнсу звонит пара человек, которые знают, что нынче за дата. Он, кажется, несколько удивлён, что они помнят. А вот на Стива он смотрит чуть подозрительно, уронив на глаза несколько прядей тёмных волос: похоже, у Роджерса так и не вышло научиться хоть что-нибудь скрывать от него, ни расстроенное, ни торжествующее настроение, ни распирающую готовность получать или делать сюрпризы. Ну, чччёрт... Стив понимает, что для нынешнего Баки любые сюрпризы не полезны и едва ли сколько-нибудь приятны. Но нельзя, просто нельзя было обставить всё как-нибудь иначе. И он раскалывается наконец: — Что скажешь, если нам с тобой прокатиться кое-куда, а, Бак? ...Стив подозревал, что реакция на его вопрос будет нестандартной. Боялся — недовольства или, хуже, тревоги: в конце концов, Барнс месяц как не покидал безопасности Башни. Ждать же хотелось — искры в глазах, всё же Баки мог (даже, пожалуй, должен был бы) заскучать от однообразия, почти заключения внутри этих стеклобетонных стен... Барнс встряхивает головой, чтоб волосы не застили взгляд, и выпрямляется, раздвигая плечи. — Задание. И Стива прошибает насквозь, будто тупым гвоздём-двухсоткой: перед ним не Баки, перед ним опять Зимний Солдат. Он сглатывает тяжёлый ком в горле. — Никакого задания, Бак. Это просто... — Он собирается, вновь овладевает собой, своим лицом и своим голосом. — Я просто хотел. Чтобы мы. Выбрались в город вместе. — Отметить? — Барнс прекрасно понимает, что обычно делают в чей-то день рождения и что мог бы затеять для него Стив. Но тон его по-прежнему — ледяной тон бойца, готового получить инструкции на предстоящий полевой выход. — Да, — опять глотая комок, подтверждает Роджерс. — Нельзя заказать доставку сюда? — Нет. Солдат не спорит: нет, значит, нет. Он лишь коротко кивает: «Вводная принята». — Время выдвижения. Форма одежды. — Форма... никакой. Время... может быть, сейчас? — Адрес. — Нас довезут. Д.Ж.А.Р.В.И.С. позаботится... — Адрес! — резко, отрывисто велит Барнс. Стив сдаётся. Называет улицу, номер дома... Бруклин, район Дамбо. Он хотел бы, чтоб они ехали медленно, не торопясь, глядя сквозь стекло автомобиля на вынырнувший из-за манхэттенских небоскрёбов мост, выбрались на полотно асфальта между гигантских опор, высоко над водой, и чтобы бруклинский берег приближался к ним ярд за ярдом, становясь всё отчётливей и больше... Не вышло. Барнс окликает Д.Ж.А.Р.В.И.С.а, в воздухе перед ним возникают мелкие и крупные карты города, он стремительно щёлкает по ним пальцами, отмечая те или иные трассы и здания, просматривает плотность движения машин, ещё десятки каких-то параметров, увеличивающих или снижающих риск или безопасность... — Маршруты, основной и резервные, построены, — произносит он наконец. Окидывает взглядом Стива: оценивает, что одежда на том позволяет выйти из Башни сразу же, только обут Роджерс в лёгкие мокасины вместо плотных уличных ботинок да на плечах у него нет куртки. Итог осмотра — команда: — Выдвижение через пять минут.   *** Они добираются до Бруклина в рекордно короткое время, и такими зигзагами — Роджерс, выросший в этих местах и два года проведший в Нью-Йорке уже в новое время, понятия не имел, что тут вообще существуют подобные проезды и проулки. Конечно, ничего они не разглядывали по пути, было не до того совсем: Стив только и мог бессловесно подчиняться Барнсу, в висках у него стучало, — слишком уж явно распознавалось, в каком модусе находится сейчас Баки. Зимний - не Зимний, но параноидальный телохранитель, как минимум, это уж точно. Цель достигнута — жилой дом на одной из не самых оживлённых в этот час улиц (Стив видел, Солдат испытал приметное облегчение, когда установил, что по указанному адресу нет ресторана, кафе, ещё какого-нибудь заведения, предназначенного для празднований, — открытого для публики и которое невозможно полностью контролировать). Просто дом. Некогда дешёвое обиталище бедноты, теперь, в начале двадцать первого века, когда некоторые части Бруклина стали районами для богемы, перестроенное под нужды более привилегированных и состоятельных жильцов. Они поднимаются на четвёртый этаж, Барнс на лестнице по-прежнему продолжает прикрывать Стива. Дверь, ключи, шаг через порог... как при отработке возможного штурма: нет ли в помещении чего-то подозрительного, не скрыто ли ловушек. Стив стоит в коридоре, прижавшись лопатками к стене, ожидает, когда Барнс вернётся и кивнёт: можно проходить, проверка закончена, чисто. Не этого Стив хотел, когда планировал, как они заявятся сюда. — Чисто, — говорит Барнс, совершенно беззвучно, призраком, появляясь из-за угла коридора. Беззвучность ещё одна его новая черта, этим он, если сознаться честь по чести, изрядно пугает Роджерса порой. Стив хотел бы сказать «Ну конечно, чисто, я бы ручался тебе, ты мог бы мне поверить...» Он не скажет. — Пройдёмся по квартире ещё раз, а? — предлагает он вместо этого. — Посмотрим вместе. Хочу знать, что ты скажешь про неё, Баки. По лицу Барнса пробегает даже не пренебрежительная гримаса, даже не тень — тень тени. Прежний Баки вздёрнул бы плечи до ушей, засмеялся бы почти возмущённо: мол, думаешь, я чего-то тут не успел увидеть?! Барнс нынешний не пожимает плечом, лишь легонечко ведёт им куда-то назад. Желаешь пройтись — пройдёмся. Ты руководишь операцией, стало быть, знаешь, для чего. Они идут. Длиннейший, довольно узкий коридор, залитый светом ленточных светильников-карнизов, три двери справа — гостиная, спальня и малюсенький закуток кухни. Двери открыты, в гостиной и кухне тоже искусственное освещение и подача воздуха мощными кондиционерами, окно во всей квартире только одно: в спальне, выходящей на торцевую стену здания, на площадку железной пожарной лестницы. — Что скажешь, Бак? — снова спрашивает Стив, когда экскурсия окончена. Тень пренебрежения на лице и пожатие одного, правого плеча на сей раз заметны более чем. — Надеюсь, ты не собираешься покупать эту квартиру. — Почему?.. — опешивает Роджерс. — Омерзительная безопасность. Ловушка. Не выберешься отсюда, если что. Наружная лестница перекрывается живой силой, окно оказывается под прицелом. Соседняя квартира, — кивок в сторону боковой стены, с явным намёком, что она легко пробивается ударом суперсолдатского плеча, — в том же подъезде, на той же лестнице. Выходила бы пусть хоть в соседний... Третьего выхода нет, под окном простреливаемое пространство. Стив низко опускает голову. Да, так, всё так. Баки совершенно прав в каждом слове, — если оценивать всё с подобной точки зрения. Стив вскидывает глаза и поворачивается к окну. Узкие рейки жалюзи подобраны кверху, и сквозь сверкающие, чисто промытые стёкла свежевставленного стеклопакета совсем недалеко, в полной красе своей, виднеются рыже-коричневые двойные арки, воздушные, как паутинка, ванты и прямое, как стрела, полотно Бруклинского моста. — Это всё, что ты видишь здесь? Кажется, вопрос заставляет теперь уже Барнса, в свою очередь, легонько опешить. — А что я должен увидеть здесь ещё? Стив прикусывает губу едва не до крови. Дом не тот, тот давным-давно снесён... Этот только похож, да и то уже не очень: квартиры подверглись глобальной перестройке, чтобы привлечь современных, куда более переборчивых жильцов. Гостиная, спальня и кухня — это жилище, нынче предназначенное для одного человека, скажем, для женщины - владелицы какой-нибудь сувенирной лавочки или маленькой кондитерской, или для парня-холостяка, немного богемного, не определившегося ещё толком, чем ему заниматься. А раньше в таких квартирах жили по двое-трое... И не было никакого коридора: комнаты выходили одна в другую — две спальни по краям, кухня посредине; в междукомнатных стенах были вставлены стёкла, а в пол кухни была вмурована громадная чугунная ванна, которую прикрывали доской и она служила вместо обеденного стола... Стив Роджерс и Баки Барнс прожили почти пять лет в одной такой квартире. И окно комнаты Роджерса, она же его спальня, она же его мастерская, тоже выходило в сторону моста. Сколько раз, устав позировать Стиву, Баки прерывал сеанс и вылезал на пожарную лестницу, расслабить уставшие мускулы и покурить... — Ничего?.. Баки смотрит на Стива с лёгким сожалением. — Я не бывал здесь. — Но похоже?! Ответ — выражение на лице Барнса: сожаление, что он не может отозваться на запрос Стива, и крошечная доля терпеливого сочувствия — как у родителя к капризничающему малышу, как у старшего брата к понёсшему дичь младшему. — Похоже... Мало ли что на что похоже. Не имеет значения. Стиву жжёт глаза, и он смаргивает — быстро-быстро, чтоб Барнс не успел заметить. Баки говорил, что за время побега от ГИДРЫ вспомнил всё. Но, оказывается, возвращение памяти не значит возвращения того же духа. До чего же дурацкая у Стива была затея... дурацкие были желание и надежда. Но Капитан не умеет отступать на полдороге. Даже если идти бесполезно. Даже если дорога обрывается и не ведёт никуда. Что задумано, должно быть сделано. Без оправданий, до самого конца. Стив легонько кладёт руку на правое плечо Баки. — Пойдём. Давай, Бак, идём. И вот так — за плечо, горячее, твёрдое, как камень, но живое, такое живое под курткой, лонгсливом и футболкой, — Стив приводит Баки на кухню. Вытяжка включена и утягивает в себя большую часть ароматов, наполняющих крошечный уголок. Мирных, спокойных. Пропитавших, кажется, насквозь отделанные «под классическую старину», оштукатуренные и покрытые светлой масляной краской кирпичные стены, деревянную мебель в стиле прованс. Но плита, на самом деле, ещё горяча, Стив натягивает кухонные рукавицы, открывает духовку и вынимает на стол — да, никаких ванн, обычный, нормальный стол — лоток с ирландским яблочным пирогом. Будь проклята память их обоих. Будь проклята, особенно в нынешнее число. Десятого марта и четвёртого июля каждый год, — сначала пока была жива ещё миссис Роджерс, потом, когда её сын с другом стали жить в этом доме вдвоём, — они наскребали денег на муку, сахарную пудру, яйца, патоку и яблоки, и, даже если дела в эти дни были совсем плохи, они всегда, обязательно, в священной традиции, пекли и ели пирог по рецепту давно умершей бабушки Стива, рецепту, который Сара Роджерс «в качестве приданого» привезла с собой в Штаты. Любой день рождения в их доме был связан с ароматом и вкусом яблочного пирога. Стив снимает рукавицы и бросает их на верх плиты. Отступает чуть назад, оставляя стол и пирог на нём между собой и Баки. Баки смотрит, чуть наклонив голову вперёд и вбок, длинные волосы падают ему на глаза. Его ноздри вздрагивают, втягивая запах яблок и свежего теста, его губы вздрагивают — стягиваются в тонкую линию, и приоткрываются, и стягиваются опять, будто он закусывает их, удерживая себя, не отпуская что-то... Но миг спустя его пробивает. Он всем телом подаётся вперёд, как маятник, и обеими руками хватается за спинку стула, стоящего перед ним. — Ты дурак, мелкий. Всё, что было, всё кончилось. Прошлое ушло и осталось в прошлом, от того, что было, не сохраняется ничего, кроме последствий. Нужно думать о настоящем, понял?! Ты понял?! Стив кивает, не поднимая взгляда. На корне языка у него вкус гари, будто испечённый им парой часов раньше, идеально удавшийся пирог на самом деле истлел до угля. Только... Баки протягивает руку — левую, потому что от пирога ещё пышет жаром, и металлическими пальцами — без ножа, без приборов, по-солдатски жадно и грубо! — отламывает карамельную коричневую корочку с куском яблока на ней. Подносит к лицу и втягивает аромат, дует на горячее тесто и отправляет его в рот. И какое-то совсем новое, небывалое выражение — сопротивления и сожаления, жёсткого протеста и мягкости без меры — ложится на его черты. Как будто безудержный солнечный свет рвётся сквозь пелены суровых, полных снега и инея зимних туч. — Прошлому нет места в настоящем, Стиви, — говорит он чуть невнятно: кусочек пирога спрятался за его щекой. — Но... — и от этого «но» десятки морщинок бегут из уголков полных влагой, однако наконец-то улыбнувшихся глаз, — но, может быть, в настоящем начинается что-то новое.