Шнурок

Вены нездорово проступают на длинной когда-то белой, а теперь покрасневшей шее. Изгрызанные плюшевые губы пытаются сделать хоть один вдох, но шансов на это — ноль. Как и на то, чтобы длинные пальцы с криво выкрашенными в черный ногтями, наконец, схватили тоненькую верёвку. — Доигрался, маленькая блядь. Я предупреждал тебя, не так ли? — сильные руки совершают рывок, наматывая запаянные концы на жилистые кулаки, затягивая петлю ещё туже. — Конечно, предупреждал. Плетение шнурка безжалостно впивается в шею, повреждая капилляры и сосуды, стирая нежную кожу в кровь. Красное от напряжения и нехватки кислорода лицо под мощным телом открывает рот особенно широко, невидящими от слёз глазами впиваясь в потолок, и Чан, наконец, милосердно выпускает из рук тонкий чёрный шнурок. Придушить эту дрянь хотелось, но желание трахнуть перед этим податливое стройное тело было сильнее. Это было удобно и привычно: такой послушный в руках и доступный, со своими мазохистскими наклонностями он сам стелился под того, кто сильнее. Обычно это был Бан Чан, но сказать, чего именно хочет эта ненасытная задница было затруднительно. Порой казалось, её обладателю было совершенно всё равно где и с кем, и в какой позе. Эта мысль уничтожала остатки самообладания Чана со скоростью лесного пожара, выжигая здравый смысл огнём похоти и желания проучить и присвоить своенравное, жадное до секса создание. Жадное, но бестолковое. Как можно было вести себя перед сотнями камер так? Хёнджин, на котором сидит распалённый яростью лидер, заходится в приступе кашля, громко и глубоко втягивая воздух. Он хрипит и мнёт бессовестными пальцами не менее бессовестную шею. Тело, повадки, сраный недорокерский маникюр — жаждущая внимания блядь до мозга костей. Сверху на его потуги смотрит холодный, как январская ночь, взгляд чёрных глаз. Прожигающе ледяной. Такой, какой эта текучая паскуда любит. Обожает до стояка не меньше, чем собственное отражение. Взгляд, как на вещь для утехи. Такой, какой он заслуживает. Раздаётся стук в дверь, и в комнату, заполненную лишь фиолетово-розовым свечением диодов над кроватью, вплывает мощная фигура Чанбина. Он обводит спокойным взглядом происходящее на кровати. — Слава Богу. А я-то думал, что его всё-таки выдернул кто-то из толпы и трахнул в ближайшем углу. Не буду мешать воспитательному процессу. Он хочет скрыться за дверью, но замирает, заслышав хриплый, сорванный на последнем концерте тура голос Чана. — Чанбин. Лучше помоги с этим. Неровная широкая ладонь хватает косматые, ещё влажные от пота волосы под мягкий хлопок двери. Конечно, он поможет. Младших надо хорошо воспитывать. Чанбин молчаливо приближается к кровати и останавливается рядом с её краем, пока на матрасе сжавший плотно широкую челюсть Чан подтаскивает к нему стонуще-хрипящего Хёнджина. В глазах последнего — понимания ноль. — Ты посмотри: слегка придушил, а он уже месиво, — пренебрежительно бросает Чан вместе с тем, как бросает и Хёнджина. — М-да. Да он со своей солки не в адеквате. Весь твиттер уже в том, как он полуголый на ограждение к фанатам лез. Чтобы трогали. — О, сейчас потрогаем… Чан вытягивает ремень из шлёвок, и от одного этого резкого звука по спине Чанбина пробегает холодок. А вот кряхтящей на кровати бестолочи хоть бы хны — бессовестно облизывает свои губищи, пытаясь зацепиться за что-то поплывшими глазами. — Сними свой тоже. Минутой позже Чанбин заматывает длинные руки в районе запястий: петля, обмотать, продеть. Не то чтобы они будут оказывать сопротивление, но убрать куда захочется сразу две связанных — удобно и просто. Чан затягивает ремень на уже покрывшейся синяками от игр со шнурком шее. Они меняются местами: Чанбин устраивается у края кровати, с которого свисает уже услужливо высунувшая язык голова, а Чан отбрасывает в сторону чужие джинсы и бельё от Версаче, разводя бесконечно длинные ноги. Несмотря на то, что у брендовой вещицы сзади лишь две эластичные ленты, трахать Хёнджина он привык без преград. У того, конечно, уже стоит. Чанбин с долей жалости гладит что-то невнятно стонущего зверька под челюстью и тянет за длинный конец ремня на шее, перекрывая кислород. Чан с другого конца суёт сразу два пальца в презервативе в сморщенный анус. Уже через секунду он недовольно цыкает — Хёнджин уже готов к использованию. Наверняка, растягивал себя перед выездом на стадион, опираясь на раковину в ванной, пока ловил в зеркале каждый свой вздох и каждую упавшую с волос каплю. Потому что в машину, забиравшую всех мемберов и стафф, он опоздал, но виноватым совсем не выглядел. — Жадная до внимания сука, — выплёвывает Чан и всовывает третий палец, под сдавленный хрип. — Член в твоей дырке — это всё, о чём ты можешь думать, м? Пальцы внутри резко сгибаются, безошибочно давя на простату, и Хёнджина подбрасывает на кровати. Пятки бестолково разъезжаются по простыни, пытаясь уйти от грубого вколачивания неровных пальцев снизу, а связанные руки хватаются за ремень на шее. Чавкает смазка. Рывком за бедро Чан притягивает Хёнджина обратно, тот слишком задрал свой тощий зад, надо знать своё место. Он бросает на Чанбина ледяной взгляд. — Суй. Он был готов ещё до концерта. Чанбин хмыкает, склоняя голову, и отпускает ремень, похлопывая глотающего воздух Хёнджина по мокрой от слюны щеке. Скоро он опять не сможет дышать, но это, как обычно, ему понравится. Полувставший член заинтересованно выглядывает из ширинки, а затем и из опущенных ровно на удобный уровень трусов — к разбитому Хёнджину на кровати тяжело быть равнодушным. Солёно-горькая головка выскальзывает из тонкого и небольшого слоя кожи и тычется в липкие от слюны губы. Тело под Чанбином, наконец, понимает, что от него хотят, и привычным движением лижет член, тут же расслабляя затянутое в сейчас ослабленный поводок горло. Снизу его насаживает на себя Чан, сжимая кости таза в широких ладонях, и Хёнджина вновь подкидывает, как от удара дефибрилятором. Обычно, после такого человек приходит в себя и начинает дышать, но не в случае Хёнджина: пока он принимает толстый член лидера и заглатывает стремительно твердеющий член хёна, на лицо ложатся взмокшие яйца, вновь лишая кислорода. Дырка непроизвольно сжимается, как и весь Хёнджин, и по комнате прокатывается два низких стона. Чан и Чанбин кратко переглядываются, как за ужином, без слов обмениваясь мнением. Мнение едино — в нём охуенно. Первым оттаивает Чан. Его крупные австралийские губы с каждым движением крепких бёдер вздёргиваются в оскале, а по клыку скользит язык. Дорвался. Он с самого прогона бросал на Хёнджина недовольные взгляды, и теперь ясно почему. Он догадывался, что под конец тура тому срывало крышу и теперь, как хороший лидер, он старательно её вправлял. Хёнджин, скуля и плача, движется на члене тяжело дышащего Чанбина по-инерции и через минуту едва скребёт облезшим маникюром его ногу. Тот отстраняется, вынимая член, снисходительно позволяя отдышаться, но не более — воющий от грубых толчков Чана засранец сам виноват. Головка толкается обратно, не с первого раза попадая меж трясущихся вместе с кроватью блядских губ, и всё начинается снова: толчок Чана — толчок на член Чанбина. А Чана всегда хватало надолго. Он, то как дикое животное выбивал всю душу из бренного тела, оставляя пятна синяков на боках и рёбрах, то замедлялся до уровня пытки так, что Хёнджин отчаянно норовил насадиться сам, чем знатно его забавлял, вызывая кривой оскал на грубом лице. Чан посмотрел вниз меж съезжающих с его плеч мокрых ног — стоял у Хёнджина знатно. Пора бы с этим разобраться. Он посмотрел из-под слипшейся от пота чёлки на кусающего губы Чанбина и кивнул на ремень. Тот, зарывшись рукой в волосы бестолковой головы под своими яйцами, второй рукой натянул самодельный поводок на длинной шее. Хёнджин захрипел, дёргаясь, и сжался. Его яйца под прижатым к плоскому животу членом сжались тоже — в чужой руке. Чан сдавил их с особой мстительностью, удерживая за ноги бьющееся в конвульсиях тело. Хёнджин с хрипом кончил, заливая тугой струёй спермы грудь и живот. Чанбин вышел из него и стащил с шеи ремень. Кашляющее поджарое тело затряслось вновь — его с остервенением дотрахивал Чан, вдавив ручищей тощую грудь в матрас. Развалившийся на части Хёнджин под ним выглядел охуенно. Правильно. Чанбин, поджав губы, дрочил на это. Когда Чан, зарычав, снова сжал чужую длинную шею в пятнах, в этот раз рукой, Чанбин кончил на разбитое, покрасневшее лицо Хёнджина. Он выглядел так, как будто он не здесь и едва прикрыл глаза, чувствуя на лице горячую вязкую горечь. Прикрыл глаза, но не губы. Сперма на них — лучший блеск. Чан кончил в растянутую дырку следом.