palaces of the mind

      Все что он помнит о себе с детства — клетка. Холодный металл серебристых прутьев, расписанный цветочным узором купол и дышащее льдом основание. Все это — клетка.       Окружение вокруг его персоны всегда было слишком ярким: довольно щебечущие птицы в просторном саду, которые казалось откликались на звонкие голоса соседской детворы, а в иной раз отражалось солнечным зайчиком от железной формы, поставленную кухаркой на окно — остывать. Даже старшие дети, погруженные в обучение, были такими же яркими кляксами на его бесцветном холсте.       Обнажая душу в семейном застолье, возмущенно вскрикивая на обоюдные насмешки и тихие замечания старшего, совершенно забывали о манерах и крохах приличия. Отец, все то время сидевший молчком — видать, предавшийся в собственные суждениям — тихо кашляет в кулак. Споры постепенно стихают. Меняется тема вечернего пиршества.       В голове противно гудит обида, когда его отталкивают. Старший в очередной раз язвит, кусает клыками лжи, болезненно царапая все еще детское сердце. Прощения не просит ни один из них: горделивые птенцы старой и мудрой птицы, что не лезет с нравоучениями — дает познавать мир собственноручно. Померкнувший в тени холст оживает по новой, разливаясь ярким алым ручьем.       Не выдерживает сердце и последующего удара. Самый близкий — как принято считать в простонародье — и вовсе закрывает за собой дверь. Не дослушивает и половины слезливых жалоб своей младшей копии. Надо же, а ведь все из-за того случая ранее. И все опять идет предательством. Остается болотным осадком в груди, вязкой тиной на сердце и следом от горьких слез безысходности. Мрачный угол расцветает брызгами, пестреет от гаммы разнообразных оттенков и так же меркнет на долгие годы.       Ему кажется, что он готов расправить крылья, когда в когти попадает свобода ветра и сладкие моменты счастья. Его крылья, сменившие пух на жесткое перо — готовы к полету. И он воспаряет к солнцу, к редеющим словно сахарная вата облакам и ленивому ветерку, целующему щеки… Прозревает лишь в черноте, обрамленной белоснежным диском и мириады звездных светил, сродне стайке светлячков или танцующих снежинок. Холст, о который он разбивается вновь блещет красками, расплываясь кровью и золотом по материи. Очередная рана пойдет зигзагом на сердце, а подрезанные крылья ткнут лицом в реальность. Ему не дано летать.       И он снова откроет глаза в холодном гробу с этой мнимой свободой. Она будет шептать о надежде, баюкать легендами и завлекать посетить то манящее небо… Но это все еще клетка. И будь неладна та сломанная дверца, выделяющаяся на фоне тонких прутьев. Мнимая свобода не даст спасения, обрезая крылья раз за разом и вонзая в мягкую кожу шипы сомнения. Легче запереться в этой ледяной тюрьме и забыть о свободе. Забыть и закрыть в себе чувства, как это было в начале.       Его холст пестрит от обилия красочных мазков судьбой-художницей и в одночасье меркнет, смешиваясь в одну грязную массу. Жизнь, такая яркая и шумная становится омерзительно дребезжащем звоном в ушах, горечью желудочного сока на языке и спазмами в горле. С самого начала его пугает мысль, зародившаяся с ним в утробе — все его окружение слишком шумное. И единственный способ заглушить эту какофонию — отгородиться от мира. Собственноручно перерезать певцу его жизни глотку, добавив на холст уже померкнувшие цвета.

Быть может клетка, в которой он был рожден и сам себя запер — не такое уж и наказание?