303 ступени

«Если есть на свете что-либо надежное, так это свет маяка. В мире есть абсолютные вещи: морские течения и времена года. И то, что по утрам восходит солнце. И то, что маяки светят»

(с) Туве Янссон. «Папа и море»

      303 ступеньки.         Иногда это бесконечно много. Иногда — кажется сущим пустяком.         303 ступеньки, чтобы зажечь фонарь и уберечь корабли, отвести от скал.         303 ступеньки, чтобы дать кому-то надежду.         Например, Джиншику.         Он взбирается на самую верхушку маяка практически сколько себя помнит. Сначала долго идет по заросшему плато, в разные сезоны то ярко зеленеющему, то шуршащему иссохлой травой, то занесенному снегами, но всегда — продуваемому насквозь. Иногда дороги не видать, а снега сливаются с морем и линией неба, и кажется, что очередной порыв вот-вот собьет с ног, протащит и сбросит с самого края земли. Джиншика это одновременно и пугает, и заставляет предвкушающе втягивать свежий воздух, которого всегда так много: если ветер заберет его к себе, то научит ли быть птицей? Покажет ли базальтовые отвесные скалы, научит ли ловить крылом свои потоки, играть с морской пеной?         Но, пока ветер его не забирает, Джиншик пробирается к самому подножью маяка. Маленький домик рядышком прирученно дымит практически круглый год, приглашая к себе. Но Джиншику почти всегда нужно мимо — он делает шаг на первую ступень.         303 ступеньки до самого верха.         Иногда уставший, иногда полный сил, иногда вдохновленный, иногда очень больной. Но Джиншик всегда, как бы тяжело ни было, отсчитывает ступени, чтобы подняться на самый верх, к небесам и свету. Чтобы увидеть весь мир. Увидеть отвесные черные скалы внизу и бьющиеся о них суровые холодные волны. Увидеть далекую линию горизонта, раз в день разрезающую солнце. Увидеть корабли, которые из маленькой, что мошка, точки становятся все больше и больше, подходят здороваться к берегам. Увидеть там, позади, родной маленький городок, охотно принимающий к себе гостей, которых бережет от бед этот маяк.         И, наконец, увидеть Сонхва.         Он всегда встречает Джиншика улыбкой, но взгляд неизменно задумчив. В детстве Джиншик думает, что Сонхва просто слишком серьезный и взрослый, его тяжело понять. Поэтому опасается. Потом, когда становится подростком, непоколебимо уверяется в том, что Сонхва тоскует и всегда чего-то ждет.         Когда Джиншик вырастает, то, снова и снова встречаясь с прозрачным пустым взглядом, чувствует: Сонхва — что сам маяк. Растворяется в обилии воздуха, морском просторе, небе и потоках ветра. И дарит свет.         Сюда хочется приходить в любом состоянии, здесь хочется оставаться, сюда хочется приносить и свои радости, и свои боли. Потому что все тревоги выдувает ветрами, а все счастье поддерживается лучом, который прочерчивает безопасный путь сотням кораблей, шхун и лодчонок. И этот луч зажигает Сонхва. А Джиншик доверяет ему все — как доверяет ветру, если бы тому вдруг вздумалось сделать его своей птицей и закинуть метаться между волн и облаков.         303 ступеньки к свету. 303 ступеньки к улыбке Сонхва.         А затем 303 ступеньки вместе обратно, обмениваясь тем и сем, говоря о звездах и морских течениях, делясь новыми наблюдениями и рассказывая старые истории. Джиншику нравится сидеть у крупного и грубовато сделанного камина в маленьком домике смотрителя, поджав под себя ноги и потягивая напиток из трав или безыскусный кофе из жестяной кружки. Нравится слышать, как шумит где-то внизу море или завывает ветер, — и нравится, как они переплетаются со спокойным голосом Сонхва, когда он читает вслух. Нравится ощущать теплое касание губ к макушке и прижиматься к согревающему боку, чтобы прочесть строчки наперед.  Нравится кидать взгляд в окно и всегда, будь то прозрачная синяя ночь или вязкая туманная неопределенность, находить пробивающий луч маяка.         Но однажды луч остается далеко. Там, куда нельзя добежать в любой момент, и там, куда не достигает взгляд. Джиншик все годы, пока его учат десяткам полезных вещей и пока раскрывают сотни необходимых знаний, лишь тоскует. По бесконечному небу и простирающемуся к нему морю; по отвесным черным скалам, с которых в полет срываются птицы; по вездесущему ветру и распирающему легкие соленому холодному воздуху; по припадающим к земле желтым травам; по пику маяка, поднимающемуся к облакам, и по его по пронзительному, но теплому лучу. И по Сонхва. Конечно же, по мягкой грустной улыбке Сонхва и его нездешнему взгляду.         Когда возвращается, Джиншик, теряя сумки и спотыкаясь о заломы гор, бежит туда. Его так зовет к себе леденеющий ветер, так обиженно хлещет по щекам; за его ноги так цепляются высохшие стебли и мох; чайки так испуганно кричат, что внутри зарождается тревога.         Из домика смотрителя не поднимается прирученный им дым. Дверь маяка открыта, и по 303 ступеням просвистывает ветер от сырых камней в основании до самого верха, где хранился свет.         Джиншик сбивает ноги, вместо привычных 303 ступенек насчитывая примерно половину — лишь бы быстрее, быстрее, быстрее…         Наверху, в колыбели прожектора, что должен дарить надежду, все запустело. Половицы растрескались, линзы развернуты от луча, по фонарной комнате промозгло сквозит. Здесь никого нет. Уже давно нет. Только ветер.         Ветер, что обещал забрать к себе Джиншика, вместо этого навсегда отдал морю Сонхва.         Джиншик оседает на пол. Ни надежды, ни безопасности, ни помощи кораблям. Ни улыбки, ни света. Только холод, запах сырости и затхлости, только глубокие черные водовороты и ушедшие под воду города.         Он поджимает под себя ноги и обнимает руками в попытке согреть. На всем маяке нет ничего, кроме воспоминаний. И обещаний, что, когда Джиншик вернется, он наконец-то поймет, что на самом деле таилось во взгляде, полном морских туманов.