целуй в глаза

ты можешь не любить совсем,

позволь с собой быть просто рядом.

среди тревог и вечной грусти стань мне антидепрессантом.

вика никогда ни с кем не делилась тем самым заветным секретом. она никому не говорила и даже заикнуться не могла о том, что у неё есть способности. нет, она не считала, что это дар, ведь всегда называла его проклятием. каждый раз дотягиваясь до мягких рук знакомого мерзавца, вика видела, как, сколько раз и в каких позах кареглазый проводил вечера. едкие чувства, колющие андрея, она проживала вместе с ним. авдеев же не особо понимал, почему она вечно его касалась, ведь её ледяные пальцы очень раздражали. избитые костяшки от очередных драк с морозовым противно щипали, когда кузнецова в очередной раз поливала их перекисью. андрей шипел и прикрывал глаза, но не разговаривал с ней и даже не подавал ни единого писка. он сам не понимал, почему приходит к ней за помощью, но в глубине души кричало что-то, что она единственная, кто хотел ему помочь. отличница и компьютерный гений компании не задавала вопросов, потому что знала, что он не ответит. да и не стоило, ведь одного касания хватало, чтобы понять, что у него на душе, как прошли выходные, и где он будет находиться через пару часов. — зачем ты возишься со мной, кузнецова? — тишину прорезал его знакомый до боли голос.  — не знаю, авдеев, — не поднимая глаз, обрабатывала руку и отвечала негромко. — зачем я тебе нужен? — вскидывал брови и немного ухмылялся. противно. — это я тебе нужна, — спокойным ударом в карий омут. он сжимал её руки со всей силы, пытаясь вытащить хоть какие-то эмоции, но получалось только безразличие. бесился. сбивал кулаки уже не об морозова, а о стены с плакатами проклятой комнаты. прятался в душевой, чтобы никто не видел, тяжело дышал и хотел навредить себе без причины. старкова утешала, дарила наслаждение и какие-то… чувства? но он никогда её не любил. думал, что нашёл в ней спасение, но раз за разом отменял встречи и уходил сразу же после секса. она была пустой, но красивой, и только это ему нравилось. он внушал себе, что скоро уедет из школы, найдёт родителей и заберёт надю. надежды рушились с каждым днём всё больше, а когда нашли их тела на затонувшей яхте - совсем потерял рассудок. три дня не ел и не ходил на занятия, воровал у морозова сигареты и получал за это куда-то в область рёбер. мерзко шипел и часто кашлял. вика появлялась вовремя, молча приносила чай с лимоном без сахара и тарелку булочек с корицей, припрятанную володей специально для неё. ну, это она так сказала. и он ел. медленно, с отвращением, наверное, к самому себе. ощущал себя пустым и одиноким, но не обсуждал это с ней. а она знала.  прикладывала руку к горячему лбу и считывала, как в душевой он впервые в жизни плакал. заметила на запястье свежие порезы и молча смотрела в глаза. он отвечал молчанием, а она понимала. обнимала со спины, а он прижимал её к себе с невыносимым чувством собственничества. авдеев не хотел её отдавать никому. хотел, что только его и только с ним. не получалось. курил ещё больше. ездил с ней искать документы в офис юлиного отца, прикрывал её от стрельбы охранника, которых их запалил. и первый раз поцеловал. а вика не ответила. всю дорогу ехали молча. приближаясь к школе, попали в аварию. вика полуживая лежала на мокром асфальте, а на лице красовались кровавые подтёки. ненавидел себя. и с дрожащими руками ждал скорую, постоянно гладя её по плечам и приговаривая что-то под нос.  снова зарывался в слезах, когда врачи обсуждали чью-то смерть слишком громко в кабинете. почти перестал дышать от этих слов. а потом оказалось, что они ошиблись.  кузнецова знала, что эта ситуация должна была случиться, вот только погибнуть должен был авдеев. шлем оставили в кабинете отца самойловой, но один единственный она надела на парня. не могла позволить, чтобы он умер. приняла удар на себя. лежала в палате и видела отца, что казался настоящим. он извинялся и звал к себе, но родной голос заставил остаться. остаться с ним, друзьями и проклятой школой. целовал уже нежнее, прижимал её руки к щекам и губам, просил прощения и признавался в чувствах, которые осознал только в момент аварии. ему было не страшно умереть, он боялся только за пассажира, так крепко вцепившегося в его спину. — не надо, андрей, — выдавливала из себя слова, врала и плакала. не верила его словам и мечтала оглохнуть, чтобы он не обманывал. авдеев не хотел слышать, но понимал, почему не вызывал доверия. поклялся оберегать и всегда быть рядом. вика улыбалась, а на мягких губах засыхали алые следы крови. в тот вечер она потеряла свои способности. била ногами по больничной кровати, плакала и пыталась вернуть себе себя. не выходило. в руках больше не чувствовалось тепло, которое возникало каждый раз, когда она хотела воспользоваться даром. на выписку андрей не пришёл, она прокручивала в голове его слова про любовь и видела перед глазами его карий, до чёртиков приятный омут. знала, что он обманул, но дашка поведала другую историю. парень наглотался таблеток и попал в ту же самую больницу. до последнего думала, что это из-за неё, но не хотела убивать себя ложными мыслями. дошла, хромая, до палаты и попросила дашу подождать снаружи. он лежал в полосатой пижаме и смотрел в одну точку. на секунду сердце остановилось, когда в голове пролетели мысли, что он мёртв. на цыпочках подошла к кровати, судорожно дыша и теряя сознание.  — я ждал, — улыбался авдеев, освещая блестящими влюблёнными глазами её силуэт. — ты точно не мерещишься? — улыбался. она целовала крепко, обнимала, гладила по спине и хотела забрать его к себе насовсем.  — больше так никогда не делай, — серьёзно, с тревожностью в голосе и дрожащими руками.  в эту секунду вернулись способности, и она снова увидела и его почувствовала. тепло, воспоминания о ней и какой-то размазанный хэппи энд. поверила, прижала к себе и погладила по волосам. андрей расплылся в улыбке и растаял в руках. счастливый. больше не одинокий. через четыре месяца, заражённые вирусом, попали под завал и задохнулись под обломками. она лежала на его коленях, а он крепко сжимал руку с порезанными запястьями.