Ничто не важно, кроме меня

      — Нравится мне этот задорный огонёк в твоих глазах, Брюшечка. Смотрел бы в них вечность, не отрываясь.       Она лишь ответила что-то в привычном прохладном и вежливом тоне и поспешила вернуться к своим делам. Слово «Брюшечка», сказанное голосом Будды, ещё долго сидело в её голове. Ласковые слова смогли найти брешь во льдах, оберегавших её сердце. Оно отозвалось первыми чувствами приязни и привязанности, которые чувствуешь в начале общения. Вот только его ласковость ни о чём не говорит, верно? «Он со многими такой благожелательный» — осаждала Брунхильда зреющие внутри неё чувства тёплой привязанности.       Боги решили взять короткую паузу, отсрочивая следующую битву Рагнарёка. Похоже, они уже видели себя победителями, ведь следующим их бойцом должен стать Аид. Они уже повидали, к чему приводит недооценивание человеческих возможностей. И всё равно тщились считать себя сильнейшими и непобедимыми. Что ж, как бы там ни было, потребность в отдыхе давно напрашивалась у обеих сторон.       Брунхильда нежилась в горячем источнике. Нежиться. Кажется, она целую вечность не могла даже помыслить об этом, что можно расслабиться, отбросить ворох проблем и просто насладиться хорошим моментом. С самого начала она искала героев, плела интриги, разрабатывала тактику и всеми способами, честными и не очень, радела о победе человечества в Рагнарёке. Брунхильда переживала радость и горе от успехов и неудач её подопечных. Вот только перемирие кратко, и за ним явственно маячат новые битвы, потери и успехи.       — Знаю, ты там, по ту сторону ширмы, в купальне для девушек, — услышала она знакомый голос за тонкой перегородкой. — Здесь красиво, правда?       Из купальни открывались живописные виды на Фудзияму. Заснеженная вершина этого дремлющего вулкана чётко очерчивалась на фоне небесной лазури. Дополняли вид живописные обрамления из роз и шиповника, растущих на территории источника Люди поэтично называли Фудзияму и подобные ему вулканы дремлющими, потому что большую часть времени они не приносят никакого вреда. Они даже живописно вписываются в окружающую их природу. И в этой кажущейся безопасности постоянно зреет угроза бедствия невероятной силы, от которого не каждый сможет уйти живым.       «Точь-в-точь как Будда» — усмехнувшись своим мыслям, подумала Брунхильда. Он странный и чудаковатый, себе на уме. Никогда до конца не угадаешь, что в его голове. Он постоянно ест сладости и вальяжно отдыхает. Он всегда настолько спокоен, что сложно даже подобрать достойный пример для сравнения. При всей несерьёзности его облика, в Будде кроется невероятная сила. Это было заметно не только по его мускулистому телу, но и по той решительности и бесстрашии, с которыми он брался за дело. Он, в отличие от вулкана, не станет использовать силу во вред, что не умаляет тех впечатлений, которые произвела его мощь во время боя на публику.       — Брюшечка, зайдёшь ко мне? Поедим сладости, на вулкан посмотрим, — вновь заговорил он.       В его завлекательном предложении чувствовалась поддержка и сопереживание. Внутри Брунхильды всё протестовало. Это она должна оказывать участие. Недавний бой сильно потрепал Будду и это она должна хоть как-то позаботиться о его ранах. Он ввязался в эту битву ради неё. Нет! Исключено! Такой эксцентрик, как он, не станет действовать в угоду кому бы то ни было. И привязаться к ней он не может, это будет противоречить его собственным принципам. Он — человек, отказавшийся от всего земного, всех привязанностей ради просветления, вдруг станет противоречить своим принципам? Верилось слабо, но других объяснений не было. Как же хорошо, что купальню разделяла ширма: он не увидит и намёка на её душевные метания.       — Зачем ты согласился мне помочь?       — Разве это не очевидно? Интересно увидеть, чем закончится твоя затея.       Валькирия, северная лисица, хитрая и скрытная. Но в этом холоде было нечто заманчивое. Она не стала покорно дожидаться уничтожения людей. Она подняла человечество на битву против богов. Эта бунтарская искорка и заставила Будду обратить на неё внимание. Ему ли не знать, какой внутренней силой нужно обладать, чтобы вот так идти наперекор всем обстоятельствам, наперекор всем, кто могущественнее тебя.       Сквозь лёд Брюшечки всё же просачивались эмоции. От битвы к битве она одиноко мается в неизвестности. Может ли быть что-нибудь хуже неизвестности? Час от часу изводишь себя всеми мыслимыми и немыслимыми ожиданиями, и испытываешь шквал разочарований, когда они не сбываются. Сильные эмоции и чувства, пылавшие внутри неё, одновременно и истощали. Ненависть и презрение к богам, волнение за бойцов и горе пережитых утрат. Он предпочёл бы видеть в её глазах сияние положительных эмоций: боевого запала, надежды и уверенности. Но в каком бы спектре не находились её чувства, они всё равно подтачивали её.       — Скажи, Брюшечка, а ты не задумывалась о переходе в Буддизм?       — Что? — при уточнении в её голосе послышались весёлые нотки. — Увеличиваешь численность последователей даже среди нечеловеческих созданий?       — Разве на этот счёт существуют запреты? В конце концов, ничего не имеет значения, кроме меня, — в нарочито бахвальной манере заговорил он.       — Удивительное рядом: просветлённый Будда в плену мирских желаний. А сам-то ты точно буддист?       — Моё учение не про полный отказ от мирских благ. Оно про угасание желаний и избавление от страданий. Высшая цель — достичь нирваны, но тут уж как пойдёт.       — Твоё поедание огромных количеств конфет выглядит только как чревоугодие и крайняя степень гедонизма.       — Суть в том, что если вдруг пропадут все конфеты мира, я не стану по ним страдать. Я и независим от чего бы то ни было, и не отказываю себе во всём. Я не пускаюсь в чрезмерное потакание своим желаниям, но и не ставлю жёстких ограничений. Срединный путь, сечёшь?       — Да-да, ты можешь сколько угодно убеждать меня в собственной «просветлённости». Но я знаю твоё слабое место. Беззаботный сладкоежка, — слышался с другой стороны перегородки плеск воды и её голос, по тону которого можно безошибочно определить: говоря это, она улыбается.       — Сдаюсь, сдаюсь, ты победила, — примирительно ответил Будда. — Но предложение в силе. Заглядывай, как надумаешь.       Брунхильда услышала плеск воды. Похоже, собеседник покидает её. Воображение словно невзначай подкинуло ей образ прекрасно сложенного мускулистого тела, с которого стекают капельки воды, струящихся по спине светлых волос. Томный взгляд его голубых глаз, видящих мир сквозь розовые линзы очков, о которого пробирает до мурашек, наверняка покорил тысячи болельщиц. И неважно, что теперь глаз у него всего один, эффект нисколько не уменьшился. Как было бы приятно оказаться в объятиях этих сильных рук, ощущать их прикосновения всей своей кожей. Щёки Брунхтльды заалели так сильно, что едва не задымились. «Нельзя» — почти физически отмахнула она свои фривольные мысли. Как бы ни был хорош Будда, она ждёт другого. И она его дождётся, не смотря ни на что.       Брунхильда стояла в дверях его комнаты, с огромной наполненной с горкой, конфетницей. Во всём её виде читалась благодарность с горькими нотками сожалений и вины. Она помялась на входе, не зная, с чего начать беседу.       — Брюшечка всё-таки пришла посмотреть со мной на Фудзияму! Проходи.       В комнате ощущался лёгкий запах лотосов и свежесть воды, словно стоишь у озера. Сквозь распахнутые сезди открывался вид на гору Фудзи, а на полу для комфортного созерцания были разбросаны подушки. Но она пришла не только ради природных красот.       — Как ты? — бросила она в пустоту молчания вопрос. Её пристальный взгляд всем своим видом говорил, что если он не расскажет сам, она всё равно добьётся ответа.       — Как и всегда, Брюшечка, стабильно. Живой, как видишь, — бодро, уперев руки в бока, ответил Будда.       На его одежде сбоку появилось алое пятно. Кровоточило место сквозного ранения. В пристальном взгляде зелёных глаз валькирии стал заметен влажный блеск. Она натянуто улыбнулась, но не смогла скрыть тревожащих её чувств. Будда привык спокойно мириться с вещами, находящимися вне его власти, будь то потеря глаза и раны. Тяжелее всего было иметь дело с эмоциями обычных, непросветленных людей или существ, страдающих от желаний и переживаний. Особенно, когда источник этих эмоциональных реакций — он сам. Сколько же волнений ей выпало за весь шестой раунд.       — Брюшечка… — поправляя её непослушную, спадающую на глаз чёлку, произнёс он.       Будда принял в свои объятья эту полную смятения душу. Валькирия хотела обхватить его в ответ, но исполнить желаемое ей помешала тревога за друга. Откладывать нельзя, иначе он совершенно истечёт кровью. Она мягко отстранилась.       — Ты в курсе, что тебе лечиться нужно?       — Так изящно меня ещё никто не называл больным. Конфетку хочешь?       — Какую?       — Со вкусом зевсовых слёз, — интригующе заговорил он.       Брунхильда устало улыбнулась и приняла угощение. Во рту таял нежный молочный шоколад со взрывной карамелью внутри.       — А почему слёзы Зевса? Из-за звука карамели?       — Нет. Я когда эти конфеты ел перед боем, ко мне Зевс подошёл. Всё пытался умыкнуть у меня одну, но никак не вышло.       Громкий смех пробрал обоих. Мир сошёл с ума, люди боролись за существование, а боги спорили и дрались ради конфет. Заразительный и беззаботный смех Будды и нервный, резкий смех Брунхильды развеяли зревшее между ними напряжение.       — А перевязать тебя всё-таки нужно. Идём.