pandemonium

CHAPTER I

✞

«Воспоминания, что закопаны под сырой землей»

      «Проклят ли Найтмер Хилл?       13 лет спустя в Найтмер Хилл возобновились жестокие убийства, напоминающие серию нераскрытых преступлений 2011 года. Наблюдатели рассматривают возможность возвращения того же маньяка или появления его последователя. Местные жители охвачены страхом и суевериями, считая, что их наказывают сверхъестественные силы.       Что скрывается за этими ужасными убийствами? Призрак прошлого или же совершенно новый кошмар? Демоны, карающие за грехи, или призраки, забавляющиеся с заблудшими? Найтмер Хилл снова погружается в бездну страха и неопределенности.

Норман Ройтвилл

21/09»

      — Норман Ройтвилл, ты всерьез веришь в существование потусторонних сил? — попивая смородиново-мятный чай на террасе местной кофейни, Джисон читает интересующие его заметки, оставленные в одной из популярных в Шотландии газет.       Мысли двигаются в правильном направлении, когда знакомый город отдается тревожным гулом в ушах, а дальнейшие планы сами собой выстраиваются цепочкой в голове.       На плечах теплый вязанный кардиган цвета тыквенного латте, что вряд ли спасет его от сегодняшнего дождя. Но Хана это ничуть не беспокоит, Эдинбург — его любимая обитель — всегда радует дождем. Дышать приятно, а еще лучше одним воскресным вечером сидеть на подвесном мягком кресле и читать любимые японские, слегка философские романы, наслаждаясь осенним звуком проливного дождя. Романтика Эдинбурга — прекрасная сладость жизни, город вселяет в него уверенность в завтрашний день и убаюкивает согревающим пледом, давая мыслям спокойно следовать своему течению.       — Приве-ет, — касается его сбоку знакомая ладонь. — Давно это ты газетки начал читать? — подходит ближе мужчина, попутно оставляя сухой поцелуй на его щеке. Джисон секундно кривится, но не произносит ничего вслух. Смотрит на время, понимая, что до конца дня нужно еще успеть вернуться к другу, и обращает внимание на дату под циферблатом — двадцать шестое октября. — Хэй, Джисон, — глупо машет ладонями перед его лицом, привлекая к себе внимание. — Не рад меня видеть?       — Сразу к делу, Пол. Я знаю, что ты мне изменил, и на этом хочу закончить диалог, так как не вижу смысла что-либо обсуждать, и поставить точку в наших отношениях, — Хан говорит об этом спокойно, уже успев отойти парой дней ранее, осознав, что эти отношения никогда не приносили ему ничего приятного, по большей части он просто потратил на них время и не желает растрачивать еще больше нервных клеток на недостойного, по его мнению, человека. Данный случай — не менее, чем его спасение, самый удобный способ все завершить из имеющихся. — Вещи из студии я уже вывез, можешь не переживать, — как удобно было это сделать, когда, уже бывший, парень был в это время в командировке.       — Джисон, ты все…       — Не так понял? Не нужно, Пол. Я видел все своими глазами, спасибо, — чужое лицо раздражает, он знает эти глаза наизусть. Вся его злость под пеленой вызываемой жалости вызывает тошноту.       — Я же сделал это ради нас, — говорит мужчина полушепотом, взгляд стеклянный, он по правде надеялся, что данный момент просто исчезнет из его жизни, что ему удастся скрыть и вычеркнуть предательство, но не как собственную слабость — как способ потерять контроль.       — Ради нас? Я когда-то просил тебя об этой должности? Когда-то хоть на чем-то настаивал? Пол, все решения ты принимал целиком и полностью сам, не вешай на меня ответственность, — усмехается Хан, по-настоящему шокированный подобными словами мужчины. Он думал, тот будет привычно давить, но подобные манипуляции — нечто явно новое.       — Джисон, милый, послушай… — он пытается схватить его за ладонь, но тот поднимает их в воздухе, показывая, что этого делать не стоит. Страх мгновенно трогает сердце Хана, он осторожно осматривается по сторонам, замечая благо чужие взгляды. — Давай спокойно все обсудим.       — Спокойно? Ты ведь понимаешь, что я на что-то рассчитывал? Мы не в том возрасте, чтобы строить несерьезные отношения и четыре года — приличный срок для... Я надеялся, что мы, возможно, обручимся или... — голос сходит на обозленный шепот. — А тут я случайно узнаю от бывшей жены твоего начальника, что ты с ним спал два года назад. Два года, Пол! Два года я просто жил в неведении, пока ты обвинял меня в каждой мелочи! Я спал с тобой в одной постели, делил одну обитель, не подозревая, что за спиной ты... Черт, — Джисон не понимает, что на него находит, и в моменте останавливает себя, чувствуя, как краснеет лицо от злости. — Понимаешь, мне лишь неприятно… что ты бессовестно врал мне все время. Остальное я как-то переживу, да и это, безусловно, тоже.       — Прости меня. Мы можем… — глаза его мечутся по столу, он в действительности боится сейчас его потерять, но Хан непреклонен, его не взять слезами или подобным — не в этом случае уж точно.       — Нет. Не можем. И никаких «мы» теперь тоже нет. Прощай, Пол, — он резко встает из-за стола, коря себя за эмоциональность, ведь планировал закончить все спокойно, но, видимо, еще болит — имеет право. Вздыхает, сминая в руке газету, и поправляет на переносице чуть запотевшие стекла.       Выходя из заведения, оставляет за собой шлейф из обид и недосказанностей, чтобы не нести это все в свое дальнейшее будущее, теперь находящееся под знаком вопроса и небольшим туманом, не предвещающим ничего осязаемого, такого, что можно прощупать хотя бы мыслями.       Открывает клетчатый зонт. В переходе берет свежую газету, теперь у него новое занятие — следить за новостями. Найтмер Хилл продолжает упрямо паразитировать его мозг, как новыми событиями, так и уже забытыми. Воспоминания — штука болючая, хочется взять ее пальцами, проникнув глубоко в мозг, да вытащить и бросить на асфальт, до трухи растоптав подошвой дорогих ботинок. Однако вынужден иметь то, что имеет, и тут выбор невелик: либо принимаешь все, что уже никак не исправить, либо продолжаешь заливать платки соплями, не делая никому от этого лучше.       — Мама, должно быть, переживает... Совсем скоро тринадцать лет, как его нет с нами, — задумывается Джисон, стоя у лестницы на выходе из перехода и кусая в волнении губу, думает о том, чтобы набрать родным, да не решается.       Все же выходит на свет, ловя первое попавшееся такси. Традиционный шотландский кэб черного цвета останавливается прямо перед ним, игнорируя поток машин, и Джисон еще больше нервничает, стараясь скорее усесться на пассажирское сиденье, перед этим стряхнув капли с зонта. Диктует адрес и размышляет над тем, что скажет матери спустя столько месяцев молчания. Общение скатывалось постепенно, но неизбежно — предотвратить это даже спустя столько времени и оглядок назад все еще кажется невозможным. Женщина постепенно сходила с ума, увядала сознанием, и видеть ее было все сложнее, неохотнее. Поэтому он, как взрослый, самостоятельный сын, перебрался поближе к центру, закончил университет, получив базовую специальность обычного управленца, и вылез из любой возможной зависимости, выстроив из себя совершенно другого, самодостаточного человека.       И вот сейчас Хан вновь стоит напротив дома, забыв зонт в такси, и тяжело моргает, чувствуя влажность капель на своем лице. Очки запотели, не давая разглядеть местность, но запах повсюду приятный: садовые цветы, еще не успевшие завянуть, дождь и асфальт — привычные пазлы из прошлого. Дергает калитку, проходя уверенным шагом внутрь. Свет еле горит от лампадки — Джисон вновь упрекает родителей за пренебрежение безопасностью и предпочтение жалкой свечки, что портит и так не лучшее зрение, нормальному современному свету от светодиодных ламп. Стучится в дверь из темного дуба, слыша скрип, доносящийся в тот же момент изнутри, и вот на его лице вмиг растекаются слабые оранжевые блики.       — Привет, пап, — улыбается краем губ, чуть нервно и даже скорее неловко. Отец рад его видеть, осторожно прижимает к себе, внутри все, казалось бы, должно рвать и метать от эмоций, но пусто, даже более — обыденно. — Как вы? Как мама?       — Как всегда. Не жалуемся, — по-доброму усмехается и впускает в дом, замечая, как вымокла домашняя футболка от объятий. — Она в гостиной, смотрит своих домохозяек.       — В какой уже раз? Она, должно быть, помнит все реплики наизусть, — усмехается Хан, и отец подхватывает, согласно кивая.       — Еще бы. Она их очень любит…       Джисон снимает с себя кофту, откидывая ее куда-то в сторону, и проходит внутрь, пока отец отходит, чтобы переодеться.       — Мам, — и в этот момент голос теряет привычный стержень, язык вязко перекрывает горло, а нос забывает, в каком темпе он дышал все это время. — Кхм, я…       — Сынхо? — она поворачивается, щурясь в темноте, и лишь свет от телевизора помогает ей разглядеть своего сына, но, к сожалению, не младшего.       — Джисон, мам… я Джисон, — она как-то устало вздыхает, каждое действие ее пропитано тяжестью и душевной болью, за что мужчина не смеет ее винить и лишь, взяв себя ненадолго в руки, присаживается рядом с ней на мягкий диван, стараясь улыбнуться, дабы вызвать ответный свет на ее лице. — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит? — она не отвечает, лишь подносит чуть дрожащий кулачок к груди, а после благодарно смотрит ему в глаза и берет осторожно за руку.       — Где ты все это время пропадал? — вопрос лишь, с кем именно она сейчас разговаривает.       — Я работал, — глаза бегают по ковру на полу, но он придвигается к ней ближе, словно ребенок, жаждущий согреться. — Путешествовал какое-то время.       — Кем ты сейчас работаешь?       — А кем, ты помнишь, я работал? — давит себе на шею, рискуя задать этот вопрос.       — Ты, кажется, подрабатывал в книжном у тетушки Мур, — она напрягается, морщит переносицу, правда, стараясь вспомнить. И Джисон наконец облегченно улыбается, понимая, что она говорит с ним, не с кем-то другим — с ним.       — Да, я работал там восемь лет назад, — кивает и делится жизнью дальше. — После университета я устроился управляющим в пригородном хостеле, потом познакомился с одной девушкой, которая заинтересовала меня винтажными машинами. Я выучился на механика и какое-то время чинил самые разные авто, а после меня взяли перегонщиком редких моделей.       — Не помню, чтобы ты в детстве играл в машинки, — она слушает его с интересом, хотя и с трудом воспринимает речь на слух. — Тебе больше нравились пазлы или мягкие игрушки, — женщина говорит это, чуть погружаясь в стремительно обрывающиеся воспоминания. — Сынхо тоже не любил машинки.       — Да… да… — в горле нарастает ком, но он упрямо сопротивляется, стараясь найти возможность расслабиться в разговоре с не чужим ему человеком. — Сынхо был очень смекалистым, ему нравились детективные игры. Я ничего в этом не смыслил.       — Верно, — она еле усмехается, но лицо ее приобретает живой оттенок, что, несомненно, радует сына. — Как ты думаешь, как он сейчас?       — Явно лучше, чем мы. Не думаю, что его хоть что-то теперь беспокоит.       — Сходишь в церковь? Поставишь за него свечку… скоро уже подходящая дата.       — Обязательно.       Джисон с подозрением смотрит на мать, не понимает, почему же та соображает так хорошо. Воспоминания работают как надо, она узнает его и поддерживает разговор. В чем же дело?       Отходит от нее в сторону к спускающемуся со второго этажа отцу.       — У нее какой-то новый курс лечения? — первым же делом интересуется у него.       — Нет, просто, — отец задумывается, поглядывая Джисону за плечо, — стресса меньше, она наконец приняла его смерть… Мы общаемся с ней каждый день, спокойно обсуждаем все темы. Когда она начинает нервничать, уходит смотреть сериалы, а так, по большей части сама участвует в разговоре, спрашивает меня обо всем. О тебе тоже спрашивает, — тот чешет нервно нос, переводя глаза на комнату брата. — Она плохо запоминает, но старается.       Джисон кивает, все это место ужасно давит как на виски, так и на совесть, заставляя испытывать чувства, что, на первый взгляд, не должен. Вина — за что? Он не обязан здесь быть, у него своя жизнь, и то, что долгое время делало ему больно, все еще не может до конца оставить в покое. Родители потеряли старшего ребенка, а он брата. Каждый справляется с утратой, как может, но прошло уже достаточно много времени, а отношения между родными такие, словно старые друзья. Поговорить хочется, да не о чем.       — Зачем ты приехал? Неужто соскучился? — колкие фразы еще больше бьют под дых, желая поскорее выбраться на свежий воздух.       — Думал хоть чаю предложите, — игнорируя вопрос, услужливо улыбается Хан, надеясь, что уйдет отсюда как можно скорее.       — Ох, у нас и чая-то нет. Давление — мы только водичку, да компоты пьем. Но хочешь…       — Не переживай, пап, — он касается ладонью его плеча. — Мне нужно забрать кое-какие документы, и я оставлю вас, словно меня тут и не было.       — Джисон, — он тоскливо морщит лоб, не желая этого слышать.       — Я явился средь бела дня, даже не предупредив. Понимаю, что, скорее всего, вы не ожидали меня тут увидеть спустя столько времени… Просто хотел заскочить перед отъездом.       — Отъездом? — внутри нарастает неприятное предчувствие.       — По работе, машину перегнать нужно в другую страну, — врать родителям — привычное дело, он делает это все еще очень умело, но совесть предательски давит, а легкие словно теряют запас необходимого воздуха под натиском тяжелой гири.       — Раньше ты не заходил из-за таких пустяков. Не первый же раз, ведь так?       — Сказал же. Еще документы, — отец всматривается в его глаза, заставляя его неловко отводить их, вновь встречаясь с дверцей за его спиной.       — Документы Сынхо?       — Ам-м, нет… Я просто не помню, где они лежат, — понимает, что взгляд был замечен, и оправдывается, словно школьник за прогул. — Пап…       — Проходи, — он отходит в сторону, оставляя выбор сыну. Тот волен действовать, как захочет, — останавливать кого-то не в правилах их семьи. — Если сотворишь подобную глупость, я тебя прибью.       — Мхм, — скомканно отвечает Джисон, понимая, что тот имел в виду брата.       Проходит в его комнату, вдыхая клубы пыли — сюда давно не заходили и тем более не делали влажную уборку. Он лезет на полку, зная, куда именно сложили все бумаги после его смерти, и забирает нужные, складывая в портфель. Находиться в этом помещении и мучить себя болезненными воспоминаниями — очередная глупость. Смерть дорогого человека пережита, а боль притупилась настолько, словно брата и вовсе никогда не существовало, хотя он и не отрицает, что это может быть только его убеждение. Сынхо — сон, который снился ему на протяжении семнадцати лет, и сейчас иногда даже продолжает посещать его ночами, обещая, что все будет хорошо.       Он складывает бумаги внутрь, практически не рассматривая, думает, что разберет позже — уже дома. Важнее всего забрать все и составить хоть какую-то цепочку, с помощью которой он выйдет на него — на убийцу, на тень, что покрыла однажды старенькое захолустье под названием Найтмер Хилл.       Сынхо — умелый полицейский, которого отправили работать в этот городок тринадцать лет тому назад, расследуя такие же загадочные преступления, как и сегодня. На нем закончилась череда зверских преступлений. На Джисоне или же правильнее — для него, — должно быть, они начались снова. Хан плохо разбирается в детективных тонкостях, хотя логики отнюдь не лишен — надеется, что сможет справиться, а иначе окажется вслед за братом под сырой землей в тесном дубовом коконе.       Выходит, из комнаты, замечая, что отец, хоть и встревожился, все же расположился рядом со своей женой, разминая ей затекшие ноги, пока она в тысячный раз шепотом проговаривает въевшиеся в сердце диалоги. Мужчина смотрит лишь на нее, ему совершенно не интересен сериал, только любимая женщина рядом, чувствующая себя неважно. Джисон останавливается в дверном косяке, опираясь на него виском, и улыбается. Ему приятно видеть таких родителей, приятно видеть искреннюю настоящую любовь, лишенную всяких беспокойств. Он правда думал, что с Полом получится построить нечто такое же, но судьба — штука непостоянная, со своими тайными путями. Возможно, готовит его к чему-то лучшему? Кто знает…       Хан оставляет портфель на пороге и возвращается в гостиную, чтобы попрощаться. Целует родителей осторожно в щеки и обнимает, зная, что определенно вызывает подозрения, — нечасто увидишь, как он проявляет к ним свои чувства, и хоть тактильность имеется, с родителями зачастую холоден. Избегает пытливого взгляда отца, случайно замечая на журнальном столике похожую газету на ту, что читал днем. Он догадывается, точно догадывается, но озвучить свои опасения не решается — оно и к лучшему. Джисон более не задерживается и идет обуваться, лишь бы скорее уйти.       — Тебя, может, подвести? Ты домой? К Полу? — за спиной вновь появляется фигура отца.       — Нет, не стоит. С Полом… С Полом все, — мужчина хмурится, немо спрашивая, в чем причина. — Не сошлись характерами, не бери в голову, — нечего напрягать стариков.       — Новое жилье снял? — интересуется, переживая за сына.       — Пока остановился у Хена, — отец приятно улыбается, слыша имя давнего друга сына.       — Пришли хоть открытку с новым адресом, когда обустроишься… Когда планируешь вернуться? — Джисон вновь в смятении, не желая больше врать, боясь запутаться в показаниях.       — Если понравится, возможно, останусь там, — при плохом исходе. — А так, надеюсь, за пару месяцев управиться.       — Куда хоть едешь? — в глазах застывает боль, передающаяся и Джисону.       — В Лондон, а там, может, еще куда… — ладонь на дверной ручке уже вся вспотела, желая надавить и поскорее скрыться.       — Ладно, — он вздыхает и подходит к нему ближе, прижимая его голову к груди обеими руками. — Невысокий ты вышел, но хороший. Голова большая, толковая, — вдруг шмыгает носом, заставляя Джисона пожалеть о том, что вообще решил приехать, — столь тоскливо и больно это все. — Не рискуй напрасно, вряд ли можно уже что-то изменить. Но… я знаю, что, если ты на что-то решился, тебя вряд ли уже хоть кому-то под силу остановить, — мужчина печально усмехается, но ни на миг не выпускает его из своих рук. — Будь осторожнее и умнее, чем твой брат. Думай головой, а не сердцем, — оба понимают, о чем речь, но произнести вслух не решаются — да и смысла особого нет.       — Позаботься о маме, — Джисон поджимает губы и неспешно отстраняется.       — Всегда, — с теплой улыбкой провожает его отец.       Он, последний раз кланяясь, выходит за дверь, вдыхая такой необходимый нутру свежий воздух. Запах прошедшего дождя вызывает из легких истошный кашель — кашель внезапной трусости и боязни вот так отплатить любящим родителям, что сами на пороге собственного конца.       Почему в такие моменты думается, что с тобой точно ничего подобного не случится, хотя, если здраво судить, в зоне риска каждый? Каждый, кто так или иначе вынужден находиться в «проклятом городишке». В голове отчего-то уверенные два варианта: либо он находит убийцу, либо уезжает. Третий, где убийца находит его, — все еще кажется шуткой, игрой с подсознанием, фантазией, которой не суждено сбыться в реальности.       Он подъезжает к другу, за пару часов все же вернувшись в нужное эмоциональное состояние. Успел за это время также прочитать и новую газету, в которой говорится о том, что в этот раз маньяк действует чуть иначе — обычно можно было предугадать дату следующего убийства, но здесь же после одной ночи все вмиг затихло. Норман Ройтвилл погряз в этой истории, по-видимому, получив неплохой отклик от читателей столичной газеты. Джисон решил не торопиться, дать время обстоятельствам показать, что это именно то, что ему нужно.       Стучит в дверь, не желая доставать из-под кипы бумаг ключи, затерявшиеся на дне портфеля. Звонит в дверной звонок, начиная нервничать. Только девять вечера — друг явно не спит, зная его взбалмошный распорядок дня. Вдруг слышит из-за двери звуки падения и ударов, чуть пугаясь, но голос приводит его в чувства:       — Открыто!       Джисон мгновенно дергает за ручку и проходит внутрь, заставая Хенджина не в лучшем виде, валяющимся в коллекции его книг на полу.       — На диване уже не то?       — Идиот. Когда разберешь все это? — он скулит, поглаживая себя по ребрам, где с большой вероятностью появились ссадины. — М-м-м, какого черта раскидал тут все?!       — Сильно ударился? — оставляет вещи у двери и подходит к другу, начиная убирать разваленные книги.       — Я думал, ты встать мне помочь хочешь! Эгоист, — лицо, скорченное от боли, но он угрожающе смотрит на усмехающегося Хана, поднимая одну книгу из кучи макулатуры. — Это еще что? Серьезно, Джисон?! — он сквозь ноющую боль в солнечном сплетении начинает заливисто смеяться. — Я споткнулся о какую-то японскую порнушку? — проговаривая это, он все сильнее хохочет, заставляя подхватить и Джисона.       — Корейскую, да и не совсем это... — он поджимает губы и забирает у него из рук один из томов исторической манхвы. — Иногда полезно, знаешь, расслабиться и почитать что-нибудь такое…       — Полезно иметь нормального партнера, который восполняет все потребности, — они оба усаживаются у стены, соприкасаясь плечами.       — Нет, ну Пол в этом плане был не так уж и плох, — хмыкает Хан, чувствуя мгновенное отвращение к всплывшим картинкам.       — Ну, еще бы «этим планом» он занимался только с тобой, а так… одно мудачье, — ядовито плюется мужчина.       — К лучшему? — вздыхает Джисон, пытаясь попросту выкинуть все мысли из головы.       — Да сто процентов. Вообще не понимаю, где ты его откопал. Он ведь даже не в твоем вкусе: блондин, тощий, как спичка.       — Ты себя описываешь? — смеется Хан, снимая попутно очки, и окунается веками в подушечки указательного и большого пальцев.       — Эй! Я не тощий, и мы с ним совсем не похожи… На фоне меня он так… жалко смотреть, — Хван поднимает глаза на перегоревшую лампочку, что неприятно трещит, еле мигая светом, и задумывается о чем-то своем. — Ты достоин лучшего, — произносит неслышно.       — Хен.       — М? — вдруг поворачивается он к другу, словно просыпаясь ото сна.       — Мы с тобой так долго дружим, — начинает он, а Хван улыбается, согласно кивая.       — Это точно. Почти двадцать… пять лет, да? — теплеет вдруг сердце, называя цифру практически соответствующую его возрасту.       — Может… ну, ты одинок и…       — Стой-стой-стой, — он вновь ярко смеется, шлепая Джисона по бедру. — Я же сказал, что ты достоин лучшего, так вот и я тоже.       — Что ты имеешь в виду? — обиженно смотрит на него Хан, пихая локтем в подбитый бок. — Я ведь и правда хорош! Голова в порядке, вредных привычек особых нет, эмпатичен, работа-деньги — все есть.       — Боже, — он жмурится от комичности этого разговора. — Я все еще не в твоем вкусе.       — Могу сделать скидку, у тебя хорошее чувство юмора, — Джисон упрямо сдерживает уголки губ, чтобы не рассмеяться, но выходит довольно плохо.       — Какой же ты все-таки придурок, — качает головой и тянется за одной из его цветных книг. — Вон, тебе нужен кто-то такой — темный, необычный, чуть загадочный.       — Ты пять минут назад назвал это японской порнушкой, а теперь говоришь, что мне нужен кто-то такой.       — Объективно это так, но картинка сама по себе привлекательна, на это ведь расчет?       — Объективно? Ты ведь даже не читал, чтобы говорить о какой-либо объективности, — Хенджин лишь открывает начальные страницы, переводя взгляд, как бы говорящий «и что я тебе говорил?», на Джисона, тот же прикусывает губу, стараясь выкрутиться. — Но ведь там тоже есть сюжет…       — О, конечно, — усмехается он и пролистывает дальше, оценивающим взглядом проходясь, как по картинкам, так и по маленьким диалогам, не содержащим по большей части особого смысла. — Зачем?       — Для того же, для чего читают обычные романы. Погрузиться в нереальную любовь. Там и ангелы смерти, и вампиры, — взгляд касается раскрытой книги, — и синоби. Картинки облегчают восприятие.       — Так бы и сказал, что у тебя гормоны, на кой выдумывать веские причины? — его вновь пихают в бок, усмехаясь. — Где был-то весь день? — вдруг интересуется Хван. — Я думал, ты собирался только на встречу.       — Заехал к родителям, — молчание неизбежно возникает в воздухе, вызывая самые разные мысли по этому поводу.       — И как? — Джисон укладывается у него на плече и рассматривает свои пальцы, делая вид, что его ничего не волнует.       — Мама меня вспомнила, мы немного поговорили… Порядок, одним словом.       — Ясно. Что за вещи? — бросает он взгляд на объемный портфель.       — Да забрал старые бумаги, — отмахивается Хан.       — Ужинать будешь? — наклоняется к нему Хенджин и Джисон удивленно приподнимает голову.       — Ты готовил?       — Заказал.       — Ты ведь умеешь, в чем дело? — перепады настроения у друга — частая история, и нет, речь не об агрессивном тире счастливом эмоциональном состоянии. У Хенджина зачастую их лишь два: умиротворенный, как сейчас, или, напротив, погруженный в апатию, не желающий подниматься с постели, словно размазанная жижа. — Я думал, тебе лучше.       — Мне лучше, я пробовал рисовать, спойлер — не вышло, а потом я немного расклеился и включил осенние фильмы. Мне просто было не до готовки.       — Хочешь что-нибудь испечем сейчас? Печенья в виде тыкв, скоро Хэллоуин. Можем потом включить ужастики и завалиться смотреть, а?       — Звучит неплохо, — он ведет губой, раздумывая о сказанном. Не покидает ощущение, что его жалеют, но Джисон все же скорее заботится.       — Или, может, почитаем? — Хан крутит в руке тот же томик и вызывает легкую усмешку на чужом лице. — По ролям, м?       — Было бы что там читать, — закатывает он глаза. — Пойдем, посмотрим, есть ли мука…       Они, приготовив дрянные острые тыквенные печенья и украсив их, не особо утруждаясь, усаживаются перед огромным телевизором, выбирая фильм на вечер-ночь. Хван вспомнает, что неделей ранее купил себе краску для волос и, вручив ее в руки другу, заставляет сделать с его головой что-нибудь приличное.       — Фиолетовый? — выгибает бровь Джисон, доставая тюбик из упаковки.       — И? — недовольно бурчит на него Хенджин.       — Хен, тебе почти тридцать, — он не сопротивляется и не отговаривает, но понимает, что сам бы на подобное не решился.       — И? — вновь повторяет, не понимая, что пытается сказать ему друг.       — Нет, я не против, не подумай. Просто если ты не уверен, может…       — Если мне не понравится, я перекрашу. Первый раз, что ли? Он усаживается на пол спиной перед его коленями и нажимает на «плей», устало замолкая, пока друг замешивает цвет в емкости кистью.       — Делать, что захочу? — переспрашивает, а тот молча кивает, чувствуя, как настроение вновь катится стремительно вниз. — Прости, я не запрещаю тебе и все такое… Мне правда нравятся эти твои эксперименты, и пирсинг тебе очень даже идет, — Хенджин вновь кивает, не желая продолжать разговор, когда на экране появляются первые актеры. — Я сейчас, — подумывает, что можно сделать и скрывается на кухне, ища только недавно убранную фольгу.       Возвращаясь в комнату, видит друга, перебирающего его бумаги, и молча вновь садится на диван. Делает пробор на его голове и начинает прокрашивать первую светлую прядь. Фильм, видимо, совершенно никого не интересует, ведь Хван погряз с головой в чтении странных заметок, что с каждым прочтением вселяли еще больший ужас, чем предполагаемый фильм.       — Боже, это же наработки Сынхо? — вдруг поворачивается к Джисону, чуть пугая его своими ошарашенными глазами.       — Мгм. Что там? Я читал очень давно, но забросил это, потому что было как-то… — больно, ужасно больно. Брат умер, когда он пошел в старшую школу, а потому такая ранняя потеря воспринималась не иначе, как мучительная душевная боль.       — То, что он пишет… не думаю, что это действительно могло произойти.       — Хочешь сказать, что он выдумал? — вдруг напрягается мужчина.       — Скорее, потерял рассудок... сошел с ума, — ведет плечом, говоря чуть неуверенно.       — Или свели… — делает определенный вывод Хан, все же зная брата немало лет. — До этого подобного за ним не было замечено. О чем он пишет?       — О существах, призраках и прочей нечисти, — он прокашливается и неосознанно подстраивает голос под звук телевизора, словно не желая об этом говорить. — Сначала он будто брал показания у местных, это не его умозаключения. Но после… после он пишет их уже от себя. Почерк быстро сменился, то ли не хватает еще каких-то вырванных страниц, то ли с ним произошло что-то, что подкосило его буквально за считанные дни.       Джисон не отвлекается, продолжает вытворять черт знает что с волосами друга, но мыслями определенно не здесь. Размышляет по поводу сказанного, опять же возвращаясь к трусости или же правильнее — нежеланию. Он живет неплохо, жизнь у него более-менее спокойная, невзирая на последние события, изменившие привычный ход вещей, но рисковать сильнее — странная затея. Уехать и оставить за собой любимый Эдинбург, имея за спиной шанс не вернуться — а стоит ли это вообще каких-либо усилий? Хан не вспоминал о брате добрые несколько лет, смирился с его смертью, и ни о какой мести особо речи не шло. Восстановить справедливость? А кто он такой, чтобы вершить нечто подобное? Он все еще не уверен, но любопытство подпирает, щекочет желудок.       — Когда выдвигаемся? — вдруг нарушает его тревожный поток мыслей Хенджин.       — Чего? — спрашивает, словно не расслышал. — Если я и поеду, то уж точно без тебя, — неприятно выдыхает, точно его это предложение оскорбило, но на деле все сложнее — это его игра, способ немного растормошить свою жизнь, не завлекая при этом чужие. — Да и я еще не решил, ехать ли.       — Я задал всего один вопрос, Джисон, — укладывает голову на его колени, раздражая еще больше тем, что выпачкал новые шорты. — Когда? Ни с кем, ни поедешь ли — когда?       — Тебе настолько скучно?       — А тебе? — Хан сжимает челюсть, недовольный тем, что такой диалог в принципе состоялся.       — Это может быть опасно.       — Везде опасно, — он откладывает бумаги в сторону и языком проводит по кольцу на губе. — Понимаешь, мы можем умереть, просто споткнувшись на улице, проходя под домом, а с окна внезапно упадет решетка, — Хван старается сделать голос более таинственным, заставляя Джисона еще сильнее закатить глаза. — Кому суждено утонуть, в огне не сгорит.       — Но провоцировать судьбу все еще бредово, — настаивает Хан.       — Да кто провоцирует? Я читал газетки, ничего особо интересного, уж точно того, о чем писал Сынхо, мы там не встретим. Просто съездим — проветримся; не понравится или на крайняк станет страшно — уедем, — Джисон вновь задумывается, пытаясь распробовать слова Хенджина, они звучат довольно убедительно, хотя первая мысль — не рисковать — все еще преследует его.       — Что, правда поедешь? — Хван ухмыляется, слыша этот вопрос и ликуя, что может так просто убедить в чем-то столь рационального друга.       — Ага. Мне скучно, Джи, хочу чего-нибудь… чего-нибудь, что выбьет меня из привычной колеи. Адреналин, опасность и так далее.       — Это можно сделать более простыми способами. Прыгни с парашютом или сходи на хоррор-квест, — пытается хоть что-то сейчас выдумать, но идеи упрямо не лезут в голову.       — Так тут еще и детектив намечается, я прав?       — У нас с тобой в этом познаний столько же, сколько у кузнечика, — пытается то ли отговорить его, то ли привести в чувства себя, уже одной ногой находящегося в Найтмер Хилл.       — Ну, знаешь, возможно, кузнечики могли видеть убийцу. Нужно срочно отправиться и допросить их, — усмехается Хван, возвращая Хану кисточку и прося продолжить издевательства над его волосами.       — Как ты вообще себе это представляешь? Откуда мы будем брать информацию? — прокрашивает еще одну маленькую прядь, посматривая на время и краску, что наконец подходит к концу.       — Деньги, Джисон, деньги. Они решают сейчас все, — у Хенджина за пазухой огромное состояние, оставленное, как утешительный приз — не получил хороших родителей, держи лакомство, которое они зарабатывают, как нечего делать.       — Лучше бы купил себе новые инструменты или…       — У меня все есть, но, как видишь, вдохновение — штука мерзкая, склизкая, постоянно увиливает от меня. Мне нужен шок, взрыв, который вернет меня к жизни. Я устал от этого амебного существа.       — А что говорит психотерапевт?       — Не уверен, что нас лечил один и тот же человек, потому как ты действительно в хорошем состоянии, а я вот считаю его за шарлатана, который просто хотел наживиться на моих деньгах — мне не жалко, пожалуйста, — или же поговорить о том, что мне нужно наладить отношения с теми, кто, дай бог, возьмет от меня трубку раз в пару месяцев, — вспыльчиво произносит на одном дыхании Хван, краснея от обиды и досады, поражающей внутренние органы. — Но способов почему-то не предлагает.       — Может, попробовать другого? — спрашивает полушепотом, снимая с себя перчатки и кладя одну руку на его плечо.       — Не хочу… — так же тихо отвечает друг. — Я и сам разобрался, что с моей головой и примерно, как должен себе помочь, но сил… сил словно бы не осталось на это. Просто не хочу, — сглатывает вдруг появившийся ком, и берет телефон в руку, уходя в другую комнату, перед этим не забыв сказать пару слов благодарности Хану за волосы.       Джисон слышит, как вновь раздаются гудки из другой комнаты — Хенджин всегда ставит звонок на громкую, потому как держать телефон по полтора часа у лица неприятно, — и понимает, что тот вновь звонит матери. «Зачем?» — его ежедневный вопрос, на который не знает ответа даже Хван.       Он убирает за собой пространство, раздумывая над недавним предложением друга. Может и правда стоит отвлечься? Берет бумаги с пола, беспокойным взглядом проводя по кривым строкам.       — Что же с тобой тогда произошло, Сынхо? — вздыхает и чувствует, как наполняется желанием узнать настоящие обстоятельства, узнать то, что сотворило с ним такое. Узнать причину смерти.       Просматривает мелкие даты, все же думая, что точно украли или потеряли пару страниц ближе к концу. Что, если он вышел на преступника и его устранили, забрав важные сведения о себе? Родители вряд ли в этом копались, им все еще неохотно даже заходить в комнату старшего сына, не то что копаться в вещах. А документы все были привезены коллегами Сынхо после его смерти, никто не использовал это как вещественное доказательство или подобное, по всей видимости, посчитав за бред сумасшедшего, а может и струсили, ведь то, что происходило в небольшом городе более десятка лет тому назад, определенно вызывает как минимум страх, а как максимум желание перебраться на другой континент, чтобы не дай бог не встретиться лицом к лицу с монстрами, по слухам, не дающими возможности выжить. Если остался в живых, то тут явно не благодаря себе — просто мишенью был не ты. Пока что.       Джисон вздыхает и думает, что разберет бумаги чуть позже, а пока пойдет проведает Хенджина, надеясь, что он немного остыл после разговора. Хотя продолжающиеся спустя полчаса гудки, — мужчина уже даже успел смыть краску — кажется, раздражают его лишь сильнее. Он стоит с мокрой головой на балконе и курит привычные тонкие сигареты с вишневым вкусом — хотя, быть честным, вкус все еще такой же, табак он и есть табак. Джисон тихонько берет с подоконника одну и поджигает, вставая с ним рядом. На улице снова дождь, готические сооружения, здания лишь больше создают атмосферу мрачности и… депрессивности?       — Слушай, тебе бы съездить куда-то, где посветлее. Может, станет лучше в более яркой обстановке? — Хван словно бы не слушает, сконцентрировавшись на звонке, и Хан прикусывает неловко губу, прежде сделав первую затяжку, и все же продолжает попытки с ним поговорить: — Не берет? — Хенджин вновь не отвечает, лишь морщит переносицу, ведь вроде и так понятно, что нет. И мужчина задумывается, что бы еще можно было сказать, чтобы в таком настроении не уходить спать. — Мне написали по работе, нужно будет отвезти машину завтра в Лондон, скорее всего, вернусь в понедельник утром… — ребром ладони проводит по сонному веку и недовольно стонет. — Выдвигаемся в среду, еще собраться надо и хоть немного просмотреть материалы брата, — друг ехидно усмехается, все же поворачиваясь к нему лицом, и тушит сигарету в пепельнице.       — Чудненько, — странно улыбается, пугая этим Джисона, и хочет уйти в спальню, как вдруг слышит знакомое:       — Сэмми? — Хенджин на долю секунды останавливается, думая, что это пронеслось у него в голове, но нет же, на друге точно лица нет, а потому мигом берет с подоконника телефон и подносит к уху.       — Да, мам, — воодушевленно дышит в трубку, радуясь, что наконец сможет с ней поговорить. — Ты работаешь, да? А, на отдыхе… С Джимми, понятно… У меня… ох… — она перебивает его, рассказывая о своем, и Хан вновь злится, что ничем не может помочь. Пока Хван не решится самостоятельно отойти от этого, тут любой бессилен, и не в количестве помощи дело.       На Хенджина, прямо говоря, забили, родители попытались откупиться крупной суммой от него, чтобы он наконец оставил их в покое, но он упрямо продолжает надеяться на теплые взаимоотношения, которых и в помине никогда не было. Друзья, знакомые — все из хороших семей, где родители занимались своими детьми, где не было гувернанток и нянь, где были любовь и живой интерес друг к другу. Он вложил это себе еще в детстве и всячески старался понравиться родителям, привлечь их внимание, но тщетно. И вот, казалось бы, взрослый человек, которому через полгода тридцать, но душа все еще требует родительской любви, проявляющейся в редких созвонах с матерью, которой каждый раз нет никакого дела до самого сына, она лишь делится около десяти — изредка чуть больше — минут своими событиями и кладет трубку, давая ложную надежду на новое общение в скором времени.       Джисон оставляет его на балконе, не желая мешать и портить приятное послевкусие от долгожданного общения с матерью, ведь, по его мнению, радоваться особо нечему. Умывается и укладывается в своей комнате, думая лишь о своем, по крайней мере стараясь. Не хочется думать о чужих проблемах, если они не интересуют даже владельцев, а вот свои он наживает сам, буквально на пустом месте. Мог бы заниматься своей обычной, ничем не примечательной жизнью и дальше, но теперь думает о том, как поехать в кошмарный, в прямом смысле этого слова, городок, где их даже никто не ждет. Находит в заметках у Сынхо номер комнатушки, которую, возможно, еще получится там снять и добавляет контакт, решая позвонить уже завтра, сегодня поздно — беспокоить глупо.       Ищет в поисковике больше информации о Найтмер Хилл, натыкаясь лишь на жалкие крупицы, что совершенно ничем ему не помогут. На форумах обсуждают старомодность городка, упоминая, что там даже нет как таковых врачей — пара медсестер, занимающихся по большей части пожилыми людьми; полиция тоже работает скорее для виду, чтобы не наживать себе врагов — в одиннадцатом году вся команда, расследовавшая загадочные убийства, была найдена мертвой, а потому рисковать нет особого желания даже у тех, кто на первый взгляд кажется смелым и справедливым. Фотографий города мало, есть лишь парочка снимков небольшой церквушки, рядом с которой одинокое вялое темное деревце. Сам город по этим обрывкам уже пугает своей туманностью и синевато-серым оттенком. Почему-то отбрасывает мыслями в средневековье.       Пока он лазит по всем возможным сайтам, дрем сам по себе настигает его забитую голову, заставляя все же поспать перед скорыми поездками. Сны сегодня такие же беспокойные, как и мысли весь день. Кажется, он так и не успел глянуть с Хенджином выбранный фильм, так почему ему снятся всякие приведения и светящиеся глаза, смотрящие сквозь гущу темного леса в его? Сердце сумасшедшее, а разум не на месте все выходные, пока он катается по знакомым окрестностям на красненькой Chevrolet Corvette 1957 года. Передает ее перекупщикам, получая нехилый процент, и отправляется на поезде обратно, перед этим заглянув в сувенирную лавку.       Он не покупает себе личный автомобиль по той самой причине, что все еще не подобрал идеальный. Работа позволяет испытывать самые разные модели, а деньги понемногу копятся на ту, что за считанные мгновения сможет завоевать его сердце, и нет, она не обязательно должна быть винтажной, она просто должна быть его, поймет лишь тогда, когда увидит.       Джисон возвращается домой к другу в понедельник вечером, как и обещал, и, оставляя небольшие подарочки-сувениры, лицом падает на диван. Вставать и делать что-либо не особо хочется, зато Хенджин заботливо приносит самодельную пасту на тарелке и оставляет на тумбочке, сразу же переходя к делу:       — Так-с, я порылся в интернете и… — Хан поворачивает на него недоумевающий взгляд, как бы говорящий «ты сейчас серьезно?» и Хван кивает на свежую еду, отвлекая того от возможной ругани и упреков. — Этот городок, скорее, не городок вовсе, а большая деревушка. Численность по старым данным составляет полторы тысячи человек и, как ты понимаешь, стремительно снижается.       — Опять убийства? — газет за эти дни в руки не брал, был лишь занят работой, а потому вовлеченно интересуется.       — Нет, новых пока не было, но это тоже нанесло свой ущерб в одиннадцатом году, когда было убито порядка сорока человек за считанные месяцы. Люди мрут, да, новые не рождаются, приезжих и туристов особо не бывает — все боятся, — так что, как-то так… — Джисон медленно жует, думая о сказанном, вопросы возникают один за другим, но он словно бы прожигает взглядом Хенджина, не особо беспокоящегося по этому поводу.       — Почему туристов нет? Не развит или из-за маньяка?       — Фотографий в сети не так много, я попытался списаться с теми, кто туда ездил. Постройки, архитектура неплохие, но никто особо за этим не следит, да и в действительности выглядит это все, как декорации к фильму ужасов. «Сонная лощина» — не иначе. Думаю, что все же из-за убийств, плюс люди там не самые приветливые. Шотландия ведь в настоящее время пользуется спросом, сюда едут не только посмотреть Эдинбург и Глазго, все в буквально часовой доступности, можно и в Найтмер Хилл заехать, главное лишь найти маршрут, но ведь избегают.       — Кстати о маршруте, как мы туда поедем, если его даже на карте нет?       — Это я тоже нашел, и вдобавок немного порылся в документах твоего брата, там тоже есть маршрут, но он немного, как бы это сказать… древний. Мне скинули более современный, за часов пять со всеми заправками и остановками доедем.       — Так ты все же серьезно собрался в поездку? — с последней надеждой на отрицательный ответ спрашивает Хан, но Хван смотрит на него недовольно, заставляя забрать слова обратно. — Ладно-ладно, дай мне денек поспать, завтра съездим до магазина, соберемся и поедем на свежую голову.       — Ты сам как? — уточняет беспокойно младший.       — Устал, говорю же, — он откладывает тарелку, снимает теплый свитер, оставаясь в облегающей майке, и вновь укладывается на диван, теперь же лицом вверх, чтобы поглядывать на не в силах оставить его друга.       — Я не об этом. Пол не беспокоил?       — Хен, я эти дни думал только о работе, иногда о поездке и опять о работе. Привез тебе сувениры из Лондона, магнитики, да блокнот для записей. На ней картина какая-то изображена, тебе нравится — в инсте видел.       — Я много разных постил, что там изображено? — искренне интересуется Хван, теплея от проявленного внимания.       — Голова не варит совсем, — и правда пустота, он не может не то, что картину вспомнить, сегодняшний день буквально стерся из его памяти. — Сходи да посмотри, не издевайся над калекой.       — А если мне все же хочется?       — Что тебе хочется? — не догоняет Джисон.       — Поиздеваться, — улыбается, вызывая ноющие звуки из чужой гортани. — Да шучу я, шучу. Отдыхай, не буду нагружать.       Он отходит, находя небольшой цветастый пакет с Биг Бэном и заглядывает внутрь, распознавая одну из любимых картин Герберта Джеймса Дрейпера — «Плач по Икару». Картина откликается в сердце мужчины, подпитывая душевные терзания, вокруг мертвого Икара находятся те, кому он не был безразличен, — невинные нимфы, которые не могут принять утрату, и мозг внутреннего ребенка подбрасывает пакостную мысль, что частенько посещала его в детстве: «А если бы со мной что-то случилось, они бы обратили на меня внимание, любили бы сильнее?». Сейчас же эти мысли кажутся дикими, нездоровыми и манипулятивными до жути, хотя подкупать любовь — его прерогатива, которая хоть как-то может привлечь к себе людей, не считая, безусловно, Джисона. Старший с ним не из-за денег, уж точно. Столько всего вместе прошли, что такие суждения на его счет даже в голове взывают к совести, говоря, что уж кто, но не Хан заслуживает таких о себе мыслей.       — Спасибо, — заглядывает в комнату еще раз, выключая в ней свет и все же давая заслуженный отдых другу. — Ноги не помешало бы помыть… два дня в дороге, фе, — шутливо произносит на прощание, когда в ближайший от него угол летит подушка и раздаются сдавленные в ткани дивана ругательства.       — Свали!       Наутро, или скорее уже в полдень, Джисон наконец разлепляет глаза, пытаясь поднять приросшую к твердому дивану задницу. Сон вновь был не из приятных, кошмары продолжали заполнять страхами его голову, да так, что просыпаться в холодном поту начинало потихоньку входить в привычку.       На журнальном столике стоит стакан с водой, заботливо оставленный Хенджином, и мужчина залпом осушает его, словно пьянствовал несколько дней. Хан встает и плетется на кухню, где застает за делом Хвана, кажется, увлеченного мистическими убийствами сильнее его. Это нормальное для него поведение — переключаться с одного на другое, пытаясь увлечь себя чем-то новым. Единственное постоянное увлечение в его жизни — рисование, но и оно бывает, как сейчас, ускользает из-под раскрытых пальцев.       — Как чувствуешь себя? — интересуется Джисон, ища в большом холодильнике, чем бы полакомиться.       — А в чем дело? — странно удивляется Хенджин, приподнимая бровь, когда высовывает нос из широкой газеты. — Я что-то успел натворить, дать повод думать, что мне плохо?       — Я не могу поинтересоваться? — оборачивается он, открывая сладкий йогурт, и садится напротив друга.       — Как всегда, порядок.       — Хорошо, — Джисон не будет давить с расспросами, просьбами сказать то, что действительно лежит тяжелым грузом на душе, оставит все как есть, ведь тот знает, что может поделиться чем-угодно, когда ему плохо, и если предпочитает сейчас прятать это в себе, то так тому и быть. — Что интересного нашел? Убийства еще были? — видит, что газета сегодняшняя.       — Убийства странно прекратились, но люди продолжают делиться тем, что видят призраков и темных существ.       — Есть ли вообще смысл ехать туда? Если убийств нет, то и дела тоже, — он тянется, хрустя позвонками, и вновь попивает молочный напиток.       — Это сейчас их нет. Возможно, убийца чего-то ждет или, быть может, испугался? Вдруг кто-то вышел на него? — он, прикусывая воодушевленно губу, заговорческим голосом шепчет свои теории, убирая газету в сторону. — Нам ничего не стоит просто съездить туда. Осмотримся, поймем, что там за обстановка. Подтвердим то, что Ройтвиллу лучше пойти писать нуары, чем работать в газете, ну? — он двигается ладонями ближе к Хану, но за руку отчего-то не решается взять под его давящим взглядом. — Если ты переживаешь из-за брата, если не хочешь именно по этой причине, то мы не поедем. Я не буду давить, — вдруг осознает еще и эту причину своим увлекшимся разумом. И как он сразу не подумал, что этот город может вызвать еще и такие ассоциации у Джисона?       — Нет же… Просто это как-то по-детски, что ли? Не уверен, что мы сможем там что-то найти. У нас ведь нет никакого опыта.       — Возможно, это и есть наш плюс! Никто всерьез нас не воспримет. Мы обычные туристы, ничем не примечательные, просто слегка общительные.       — Общительные? — усмехается Хан.       — Вот увидишь, все бабули будут моими, — подмигивает ему Хенджин, вызывая лишь заливистый смех да спазмы в животе у Джисона.       — Да уж, я в тебе не сомневаюсь, — он достает из кармана телефон и протягивает его другу. — Начни с этой. Позвони, да узнай по поводу комнаты. Выпросишь самую большую — с меня сто фунтов.       — Да раз плюнуть, — забирает у него телефон и мгновенно нажимает на зеленую кнопку, слыша гудки. Джисон встает из-за стола, норовя умыться, как слышит: — Здравствуй, миледи, — Хван прикрывает динамик, и шепчет Хану: — Молоденькая.       — Бабуля? — Джисон справляется с задачей — заставляет друга искренне улыбнуться, — и уходит в ванную комнату, оставляя это дело на него.       Они собираются, ездят по магазинам, покупая все самое необходимое: перцовые баллончики против крупных животных, доступное оружие в виде охотничьих ножей и одежду на самые разные случаи. Не забывают и про аптечку, теперь зная, что их там даже вылечить никто не сможет, произойди что. Арсенал юных туристов готов, а потому они, в последний раз проверяя чемоданы, заваливаются, каждый на свою кровать, думая о своем.       Джисону неуютно, ему не хочется оставлять любимый Эдинбург в одиночестве, особенно когда он так украшен осенней листвой и дополняющим — всегда — дождем. Он не любит уезжать отсюда и по работе, но даже так это всегда занимало не больше трех недель, а теперь пребывание в Найтмер Хилл покрыто плотным слоем паутины, подкопаться внутрь которого непростая задача. Но ведь, наверное, так будет лучше? Лучше для него? Мало ли, что там может произойти с ним за это время? Вдруг они и правда раскроют это дело и внутри него что-то поменяется? Вновь загорится, пуская разряды тока по кончикам пальцев.       Мысль, столь въевшаяся в разум, — то, что он делает это ради Хенджина. Ему не помешала бы взбучка, эмоциональная взбучка, которая даст его психическому состоянию дозу эндорфинов и поможет наконец найти душевный покой. Вряд ли, конечно, но Хан всегда надеется на лучшее, на то, что его друг достигнет равновесия в своей взбалмошной голове, даже спустя столько лет. А кто сказал, что когда-то поздно в себе что-то менять? То, что ему уже третий десяток, не означает, что он не имеет права на душевные метания и невылеченные травмы, просто Хван продолжает выбирать не себя, но ведь это не он с собой сделал такое. А сейчас что-то изменить — требует гораздо больших усилий, чем на ранних стадиях, но он справится — Джисон уверен.       Хенджин увлекся, ему поистине интересно докопаться до корней этого дела. Он за эти дни нарыл столько литературы, сколько в жизни, наверное, не читал. И Хан улыбается, ему нравится активный друг, нравится, когда он живой и глаза его светятся, только вот это ненадолго. Всему приходит конец, и этому тоже придет, так почему бы сейчас не подыграть, тем более что дело интересно и ему тоже, так как имеет довольно прямое отношение к нему и его семье. Поиграть в детективов, когда есть возможность? Побегать от призрачного маньяка? Пожить в доме с привидениями? Да кто бы отказался от такого чудесного предложения? Любой. Любой нормальный человек.

Поэтому они и едут.

      Просыпаются после одиннадцати, завтракают, одеваются и едут. Молча. Отчего-то волнение Джисона передалось и Хенджину, теперь же мысль развернуться и поехать обратно домой не кажется такой уж глупой, Хан бы сказал, что она самая разумная из всех, но не станет. Подыграет немножко, а потом все само как по маслу подтянется.       — Сегодня какое? — интересуется Хван, вдруг странно соображая, когда копается в телефоне и смотрит по сторонам, когда они проезжают украшенные тыквами, приведениями и искусственной кровью дома.       — Тридцать первое, Хэллоуин, — загадочно улыбается Хан, неожиданно для себя перенимая привычку младшего, и пугает теперь его. — Едем в гущу событий, как раз будем там к вечеру, — Хенджин нервно хмыкает, но в глазах читается сигнал с просьбой о помощи, но энтузиазм внутри пока что лидирует. Ждет обещанного адреналина, мистики, которую разоблачит в три счета и детектива, что сравнит его с любимыми персонажами — Холмсом и Пуаро. Высокомерно, довольно преувеличено, но тем не менее привносит свои яркие краски в серую обыденную жизнь.       — Я не боюсь.       — Я вроде ничего такого и не говорил, — скалит зубы Джисон.       — В плане, я готов ко всему. Просто держись рядом, ладно?       — Мне нечего там делать без тебя. Но если я вдруг попрошу уехать… — он не уверен в том, что там может произойти, но за ночь обдумал все возможные пути, по которым обязательно пройдет. Ему важно раскопать дело брата, даже не так — ему важно приложить максимум усилий, чтобы доказать хотя бы самому себе, что его смерть не была напрасной. Ему важно, чтобы Сынхо было спокойно на том свете, и, найдя или хотя бы попытавшись найти его убийцу, тот будет знать, что брату не все равно на него, что даже спустя столько лет помнит и теплит в себе чувства к нему.       — Если ты вдруг попросишь меня уехать, я посажу тебя в тачку, и мы уедем вместе. Если небезопасно будет мне, то и тебе подавно, Джи.       — Что это значит? — обиженно стреляет в него глазами старший.       — То и значит. Мы едем вместе и возвращаемся тоже вместе, — он задумывается о своих словах. — Тем более машина моя, но я вожу плохо. Кто меня повезет?       — Ты водишь отлично, не выдумывай. Тебе просто нравится пользоваться мной, как личным водителем, — чем дальше они от столицы, тем более пустые дороги идут им навстречу.       — Ну, знаешь, ты еще такой секси за рулем, особенно когда хмуришься, — притворно флиртует с ним Хван, получая то, чего хотел, — хмурый взгляд друга.       — Прощаю тебе сто фунтов, — бросает ему старший, глотая довольную ухмылку.       — Эй! Я же выбил нам лучшую комнату!       — В счет оплаты проезда, — усмехается Джисон.       — Вылезай, поведу я! — злобно произносит Хенджин, еще больше веселя друга.       — Не-а.       — Да-а. Я жду свои сто фунтов.       — Да ты на чай столько тратишь! Жлоб!       — Ах это я жлоб?!       Они едут в похожем настроении всю оставшуюся поездку, и тревога в действительности отходит на задний план, лишь напоминая о себе, когда видят приветственную табличку с названием призрачного городка. На подъезде в город все разрушенное и опустелое, но чем ближе они к центру, тем ярче жизнь, что кипит в нем. Найтмер Хилл, хоть и находится под властью ужасов, традиционный праздник древних кельтов отменить не решился. Шотландия — родина Хэллоуина, а потому не отпраздновать его здесь было бы очень и очень большим упущением.       Город, буквально протянувшийся через темный лес и высокие деревья, напоминает декорации для съемок средневекового фильма, и в центре события по всем канонам: большой фонтан и ярмарка, где множество людей, переодетых в костюмы, носятся вокруг да танцуют оригинальные шотландские танцы.       Мужчины решают остановиться неподалеку и выйти в самый центр действа, послушать возможные разговоры, да завести новые полезные знакомства. И пока Хенджин отходит за куском кровавого пирога — сладостью сегодняшнего вечера, — Джисон теряется в толпе танцующих людей и, наконец выбравшись, не глядя, натыкается на чье-то твердое плечо. Подняв глаза на незнакомца, мурашки сами собой заполняют все возможные участки медовой кожи. Он не может оторваться от странных, едва заметно дрожащих глаз — один из которых наполовину серый. Серый — под стать некоторым локонам, выбивающимся из смольно-черной копны волос. Мужчина, на вид лет тридцати-тридцати пяти, ведь ни одна морщинка не украшает его взрослое мужественное лицо, опирающийся слегка на длинную трость с серебряным вороньим клювом на рукоятке, почему-то ответно застывает на месте, и Джисон, вмиг опомнившись, извиняется, что задел. Тот как-то неуверенно кивает и скрывается среди людей, оставив за собой лишь шлейф из мелиссы, мяты и эфирного масла ромашки.       Темный, необычный и немного загадочный — совпадение три из трех. Но у Джисона иная мысль — такой вполне сойдет за убийцу.