pandemonium

CHAPTER III

✞

«Призраки не оставляют следов»

      Хор становится все тише и тише, люди начинают потихоньку расходиться после заключительной речи главного служителя церкви, и лишь Минхо недовольный шлепает выправленным пальто по собственным икрам и с крепко сжатой челюстью удаляется на улицу сквозь неуспешные попытки незнакомой хрупкой женщины остановить его для теплого разговора.       Хан замечает каждое телодвижение своей цели, запоминает отношение людей к нему и обратное. Бежать за ним с расспросами — бессмысленное занятие, а вот познакомиться с еще одним представителем родной земли, что произвел на младшего неизгладимое впечатление, — другое дело.       — Ты сейчас еще одну дыру в губе протрешь, — хмыкает Джисон, наконец давая Хенджину заметить, что он неотрывно смотрит на него немалые пять минут.       — Я… я для дела же. Идеи потоком… захлестывают голову, понимаешь? — старший с приоткрытым ртом кривит брови, пытаясь понять, почему всем так нравится держать его за дурака. Неужели он и правда настолько глуп? — Думаю, что церковь я смогу взять на себя. Сколько тут раз в день богослужения?       — Хенджин, — во рту становится горько, но искры в глазах друга, продолжающие следовать своему пути, однозначно подкупают. — Я пока поставлю свечу, а ты подойди познакомься. Заодно и узнаешь все, что тебе интересно, — он смотрит за его плечо на девушку, рассматривающую то ли дизайн джинс Хвана, то ли, то, что находится под потертостями, чуть виднеясь в витражном свете. — Белинда составит тебе компанию, не правда ли? Вы же знакомы со служителями?       — Ох, конечно! С радостью! — она подскакивает на месте, придерживая ткани легкого платья, и смотрит на них двоих поочередно, ожидая сопроводить одного из них куда нужно.       — Я скоро подойду, дайте мне пару минут побыть наедине с собой и братом, — конец предложения оставляет себе, но Хенджин точно слышит, а потому учтиво встает и двигается следом за девушкой, вставая в очередь всех желающих побеседовать с пресвитером.       Джисон идет к входной двери, высматривая вдали не пойми что, когда под боком появляется та же женщина, что некоторое время назад пыталась остановить Минхо. Она ласково улыбается, с добротой рассматривая его лицо.       — Вы пришли сюда с врачом, — он секундно удивляется, а после кивает, понимая, что, безусловно, их могли видеть на входе. — Вы приехали недавно, но лицо ваше мне очень знакомо, — Хан ответно осматривает ее внешность, замечая блондинистые пряди с серебряным отблеском под ее платком.       — Меня зовут Питер, — он осторожно жмет ей руку, неловко улыбаясь. — Не уверен, что мы могли быть знакомы, я здесь впервые. Мы с другом приехали, чтобы изучить историю этой местности, историю Найтмер Хилл.       — Как замечательно! Я Элиза, живу здесь и только здесь с самого своего рождения, — она ласково смеется, щурясь чуть крупноватыми морщинками, заставляя Джисона так же светиться изнутри. — Смело обращайтесь ко мне! Я, если будет нужно, проведу вас в нашу библиотеку. Здесь довольно много сохранившихся оригинальных рукописей! Для историков наш город — настоящая находка, поэтому мне будет приятно посодействовать вам в вашей работе.       — Вы так добры, — теряется Хан, не понимая, как так быстро обзавелся важной в городе связью. — А кем вы здесь приходитесь?       — Я работаю в церковной лавке, мой муж — пресвитер нашей церквушки, — Элиза поворачивается в ту сторону, и Джисон встречается взглядом с Хенджином, все еще ждущим своей очереди. — Второй же — диакон — мой сын, — Джисон чуть заметно хмурится, осматривая еще раз молодого священника, а после поворачивается к явно коренной жительнице Шотландии, ни единой своей чертой, не напоминающей кореянку, как в принципе и ее муж. Любопытно. — Я думаю, вам лучше познакомиться лично, — она вкладывает в его руки одинокую свечу, и поглаживает легонько большим пальцем тыльную сторону его верхней ладони. Голос ее такой чуткий, обволакивающий, по правде, материнский. А лицо с озаряющей улыбкой кажется моложе лет на двадцать минимум. — Видимо, вы неплохой человек, раз смогли разговорить нашего живого мертвеца.       — Думаете? Его компания мне интересна, — язык сам собой развязывается, словно спеша разузнать все возможные тайны, но всегда нужно держать себя в узде, чтобы уж точно ничего не испортить, как, например, настрой великодушной женщины.       — Как мне кажется, он будет мало полезен в вашей работе, поэтому не давите на него без надобности. Ему не нужны друзья на пару дней.       — Ни в коем случае, — теперь ярче смеется Джисон, боясь потерять чужое расположение. — С ним просто любопытно общаться. Сам того не замечая, наталкивает на те мысли, за которые никак не мог зацепиться все тридцать лет, — она наконец возвращается в прежнее настроение, согласно кивая.       — О да, в этом вы действительно правы. Однако, неужели он не кажется вам странным?       — При первом взгляде на него действительно создается такое впечатление, но… Я даже не знаю, чем эту странность можно объяснить, — он пожимает плечами, перекатывая между руками воск, дабы унять непонятное волнение. — Если так подумать, то все мы в какой-то мере странные, не считаете?       — Странные… А почему бы и нет? — она чуть треплет его по мягкой кофточке, и поворачивается вновь лицом к улице, вынуждая Джисона повторить. Он смотрит на тропу, по которой они совсем недавно пришли, и по которой только что возвращался в дом доктор Ли.       — Ему странность к лицу, — она еле заметно кивает и скромно улыбается, оставляя его наедине со своими размышлениями. — К лицу.       Он еще раз смотрит на свою свечу и мыслями касается календаря. День похорон мерзко въелся в его сознание, каждый раз напоминая ему, что он был там совсем один. Мать увезли в больницу еще ранним утром, во время общих сборов и приветствия гостей, отец поехал с ней, почувствовав похожее недомогание. Все легло на плечи семнадцатилетнего мальчишки, оставшегося без того, кто все детство оберегал его маленькое сердце от любых невзгод. Без того, кто всегда был огромной каменной стеной и любил всю семью безусловно.       Все деньги он всегда приносил в дом, старался заслужить любовь и уважение родителей, что большую часть времени уделяли младшему. Джисон все это знал, но мог ли что-то поделать? Любил брата, встречал каждый раз с улыбкой и широкими объятиями, показывая, что дома ждут.       Ситуация в корне изменилась первого ноября две тысячи одиннадцатого года, когда им позвонили из полиции, с маленькой просьбой о похоронах в срочном порядке в закрытом гробу. Новость была неожиданной для всех, кто мирно проводил вечер вторника.       Хан тогда, помнится, выбирал по телефону с Хваном колледж, в который они поступят вместе. Смеялись, предлагая каждый идею все хуже и хуже, а после отец, опираясь дрожащими руками на дверной косяк, заглянул к нему внутрь комнаты. Глаза неимоверно слезились, но он так и не смог заплакать в тот день. Кажется, еще с месяц он был точно во сне, слыша уродливый смех в ушах, подтверждающий мысль о том, что это чья-то глупая шутка.       Заплакал лишь, когда на сороковой день пришел к его могиле и смог поговорить с ним обо всем, что мучило его это время. Рассказал Сынхо, как сильно скучает и больше не собирает их роботизированные самолетики, как сложил все его детективные игры в мешок и обещал выкинуть, если тот прямо сейчас не появится на пороге. Рассказал и о том, как родители отстранились от него. Изо рта слово «одиночество» вышло первее, чем он почувствовал крепкую руку друга на куртке, а после обернувшись, заметил на плече и скопление мокрых капель, образующих медленно замерзающую на морозе лужицу.       Хенджин следовал за ним по пятам, боясь, что тот мог бы сделать с собой непоправимое, ведь реакции на гибель близкого человека не было от слова «совсем». Он не брал трубки, но в то же время нисколько не переживал — так выглядело внешне, когда Хван приходил к нему, дабы проведать. Хан вел себя нормально, разве что немного заторможенно. Питался как надо, готовил самостоятельно, высыпался и не забывал о гигиене, словно бы все это время он ждал, что Сынхо появится на пороге. Приедет и скажет, что его брат молодец, что не поверил глупым слухам и продолжал заботиться о себе даже в таких условиях. Но он не приехал. И Джисону ничего не оставалось, кроме как смириться.       Младший прижимал его к себе крепко-крепко, сидя на мягком, обжигающим холодом снегу, пока тот наконец давал волю всем накопившимся чувствам. Осознавал и принимал потерю после всех пройденных стадий. Когда вцеплялся в его куртку и громко-громко, вплоть до саднящего горла рыдал, не понимая, как ему жить дальше. Но спустя примерно час он обыденно встал и, окатив снежным комком лицо спокойно выдохнул и попрощался с тем, кто когда-то был дороже неба.       — Не жди меня там так рано. Я еще к тебе не собираюсь, — шепчет совсем тихо Джисон, ставя подожженную свечу, испачкавшую в потекшем воске уже пару пальцев, и едва улыбается. — Помоги мне восстановить справедливость. Наказать виновного в твоей смерти, — огонь чуть колышется от его дыхания, но Хан воспринимает это по-своему — как чужое присутствие, не иначе.       В то же время Хенджин уже почти из кроссовок выпрыгнул, как наконец настал их черед беседовать со святым отцом. Увидев его вблизи, во рту мгновенно пересохло, весь настрой был сбит смущением, а глаза продолжали нарочито бегать по всему пространству, каждый раз останавливаясь на нем.       — Отец Ионин, доброе утро, — начала Белинда и Хван выдохнул, в особенности, когда почувствовал крепкую ладонь друга на пояснице. — Это наши новые соседи: Питер и…       — Хенджин, — он бесстрашно жмет руку новому знакомому, чувствуя заряд тепла, распространяющегося по всему телу за считанные секунды. Джисон смотрит на него с укором, вздыхая, не понимая, для чего тот так легкомысленно себя ведет, но вновь щелкает себя по макушке, напоминая, что не смеет учить взрослого человека. — Santo padre, простите, — он все не выпускает его руку из своих, вызывая неловкость у всех присутствующих. — Я так согрешил…       — Так почему бы вам не прийти к нам на исповедь, молодой человек? — вдруг из-за его спины появляется главный священник, довольно улыбающийся всем присутствующим. — Приезжие. Как же я рад гостям! Нечасто здесь их увидишь, да, Белинда?       — Вы как всегда правы, отец Люций, — кивает она, вставая чуть поодаль от Джисона, дабы не выделяться на фоне мужчин. Двое друзей странно переглядываются, услышав имя мужчины, и посему пытаются подавить подростковый смех.       — По какому делу у нас аль проездом? — не замечает, скорее специально, чужой усмешки и преспокойно ведет себя так, как и подобает любому уважаемому священнику.       — Они историки, милый, — появляется и Элиза, заставляющая Хенджина недовольно вздохнуть, наконец опуская руку Ионина, хотя и не торопится отходить от него, вдыхая легкий аромат ладана, черного перца и лаванды. — Приехали, чтобы узнать наш город получше.       — Заходите к нам сюда почаще, можем и чаю попить. Всегда рады!       — Большое спасибо, — радушно отвечает Хан.       — А с вами можно будет пообщаться наедине? — шепчет, дабы не привлекать внимания, Хенджин.       — Конечно. Я частенько здесь, поэтому буду рад помочь вам, — улыбка, что закручивает узлы внутри Хвана все туже и туже. Дышать становится все сложнее, а акцент, смешанный с голосом сирены, словно совершает контрольный выстрел.       — Т-тогда до встречи, padre, — тот странно морщится, но не перестает улыбаться и с уважением кивает новому знакомому на прощание.       Выйдя на улицу, Хенджин не может перестать кусать губы, задумываясь обо всех деталях их разговора. В голове все напрочь мешается, и разложить по полочкам — та еще невыполнимая задача, когда Хан двумя пальцами оттягивает его щеку, чтобы привести в себя.       — Серьезно? Священник? В твоей игре слишком быстро сменяются уровни.       — Да ладно тебе. Он ведь тоже будет полезен, не думаешь? — мельком глядит внутрь церкви и вновь на друга, замечая, что Бобби с Белиндой тоже собираются к ним.       — Скорее всего. Делай, что хочешь, но не испорть все. Нам не нужны проблемы из-за этого.       — Прекрати себя так вести, Джисон, — заводится он, устав терпеть такое отношение к себе. — Не понимаю, я что, правда такой недалекий?       — Нет… нет, прости. Я просто переживаю, оттого беру на себя слишком много, — он поджимает губы, думая о том, что за последние сутки они в действительности слишком часто ругаются. — Займись церковью… если хочешь. Действуй, как знаешь.       — Что это за женщина? — кивает он куда-то в сторону.       — Элиза. Она работает в церковной лавке, жена главного священника и мать Ионина.       — Мать?! О! О… Он, должно быть, приемный? — соображает Хван.       — Я тоже так подумал, другой внятной причины этому нет. Вот и узнаешь, — хлопает его по плечу, когда Белинда вновь оказывается возле них, попрощавшись с Бобби. — А он куда?       — На кладбище, — коротко отвечает она, доставая сложенный хлопковый платочек с небрежно вышитым цветочком на белой ткани. — Вам попросили передать приветственные подарочки.       — Крестики? — недоверчиво осматривает один из них Джисон, замечая, что он слегка полый. Сам по себе крест довольно объемный, с отпечатанным на металле распятым Иисусом. В местах, где были гвоздями изувечены его запястья и ступни, небольшие вырезаны, точно вручную, дырочки в виде узора, создающие неповторимый дизайн украшения. — Мило.       Хван же, ухмыльнувшись, прячет свой в карман, после застегивая второй на шее друга, оценившего подарок. Сам он не любит дешевые украшения, не любит и то, что не соответствует его стилю и сознанию, и, в конце концов не любит церкви и их атрибутику. Потому даже для вида надевать отказался.       — Зря это вы, Сэм. Приезжие частенько начинают сходить с ума в наших краях, а потому ничего не стоит лишний раз себя обезопасить, — говорит Белинда, идя лицом к двум мужчинам.       — И скольких эта безделушка смогла защитить? — интересуется он.       — Точно не скажу, я не могу знать о том, были ли на… покойных крестики. На Вилли, кажется, не было, — пожимает плечами она.       — Кстати о нем. Отчего погиб ваш сосед, вам известно? — она вмиг приподнимает брови и опускает взгляд, теряется в словах, наскоро соображая, что же сказать.       — Ох… У нас не обсуждается это. Вы ведь понимаете, что все сведения лишь у офицеров и доктора Ли.       — Неужели вы никогда не слышали о других убийствах? Какие причины были до этого? — Хенджин подходит ближе, заставая Белинду врасплох. Ей тяжело думать и глаз поднять она не может под тяжелым давлением мужчины.       — М-можете отодвинуться, м-мне некомфортно, — шепчет словно тихая мышь она, а после Хвана за капюшон тянут назад, прося угомониться. Тот и подумать не мог, что делает что-то не так, но в моменте становится совестно.       — Простите, я больше не посмею, — она кивает, но дальнейший путь идет молча.       — Молодец, — цокает Хан.       — А что я-то? Не специально же… — все еще мнется Хван, всецело признавая свою вину.       — Нам нужно в центр, — шепотом напоминает другу старший.       — Сначала ее проводим, мало ли кто тут может ходить, — он осматривается по сторонам одними лишь глазами, не желая привлекать внимание, как вдруг к нему вновь поворачивается Белинда, что, не заметив позади себя крупную ветвь, валится назад. Хенджин в последний момент ловит ее за нежную кисть, притягивая к себе и они чувствуют, как груди обоих вздымаются от неловкости.       — Хотела сказать, что у вас милые фиолетовые пряди, — молвит она на полувздохе. — Они, честно говоря, никому здесь не пришлись по нраву, кроме меня.       — Приятно, — платок ее от падения сползает назад, и вид, открывшийся на ее смольные блестящие волосы, поистине зачаровывает мужчину.       — Вы похожи на чеширского кота, а колечко в губе только больше красит вашу улыбку, — Хван пальцами ощущает, как рвется шов ее платья на боку, и понимает, что во время падения случайно проник под короткую дубленку, а потому спешит поднять, дабы убрать от ангела свои грязные руки. — Простите. Просто за вчерашний вечер и сегодняшнее утро успела услышать столько уродливых слов, что захотелось признаться. Вы уникальный, и я рада, что совсем не стесняетесь этого.       — Польщен. В действительности, в вас тоже достаточно смелости, чтобы противостоять во мнении целой общине. А вам, к слову, очень идет без платка — он лишь скрывает истинную красоту вашего лика, — он заглядывается в ее бездонные глаза, ныряя в них глубоко за сокровищем, что осталось позади — в церкви, не поддалось без ключа, который Хенджину только предстоит отыскать, ведь сдаваться он не планирует. — Хотел заодно уточнить, пока мы не разошлись, как часто вы ходите на службу?       — В церковь тут ходят часто. По возможности утром и вечером… — она задумывается, перебирая различного рода смятения в голове. — А вы… Вы верите?       — В кого? В дядю на небе? Делать мне больше нечего, — поддерживает разговор Хван, пока Джисон теряется где-то сзади, запоминая местность.       — Правда? Только потише, прошу, — она оглядывается по сторонам, убеждаясь, что помимо них троих на узкой тропинке нет лишних ушей. — Я не знала, с кем могу это еще обсудить. Здесь за такое не милуют, а матушка так тем более.       — Она ведь сама не ходит в церковь, — заметил еще с утра мужчина.       — Верно, но ведь ей трудно. Элиза частенько заходит к нам на чай, приносит новые свечи, и иногда заходит Отец Люций за исповедью.       — Извини, но его правда так зовут? — не стесняясь, смеется Хенджин, а она подхватывает, хоть и смущенно.       — Да… да, действительно так зовут. Дьявольский священник, представляете? — заливается Белинда смехом, а Хан, идя сзади, отмечает на выдуманной доске еще одного подозреваемого. — Питер, почему вы там плететесь? Неужели не хотите посмеяться с нами?       — Ох, извините, витаю в мыслях, — он смотрит на обернувшегося к нему младшего, и оба словно бы делятся друг с другом мыслями, догадками, вновь поворачиваясь к девушке. — Хотел спросить, как давно он служит в церкви и каким положением пользуется в обществе? — прозвучало довольно прямо, за что Хенджин мгновенно посмотрел на него громким молчанием, хотя все его недовольства буквально читались в воздухе.       — Да, он выглядит довольно добрым. Как думаете, мог бы он помочь нам в нашей работе? — пытается исправить положение, и девушка в ответ кивает.       — Ох, я думаю он будет только за. Они здесь живут с рождения, как я слышала, поэтому могут многое знать о городе. Да и о церкви — главной нашей гордости, — с пренебрежением выделяет она, — они явно осведомлены больше, чем кто-либо.       — Спасибо, Белинда, — благодарит ее Джисон, когда они наконец подходят к дому.       Хван целует ей на прощание кисть и смотрит исподлобья, как краснеет белоснежная кожа ее молодого лица, покрываясь улыбкой. Его теплое дыхание провоцирует волну невинных мурашек, когда Белинда прячет ладонь за спину, посматривая на дом и сообщая, что ей пора.       Хан не особо понимает тактику друга, но и вмешиваться в это более не собирается, следя лишь за собственными мыслями и идеями в голове. Неподалеку стоит закрытая темно-зеленым чехлом машина, вызывающая неподдельный интерес, по всей видимости, от скуки. В соседнем доме горит свет, что удивляет — на дворе лишь утро, а потому смысла особого в освещении не наблюдается. Тропинка, по которой они вчера приехали, запачкана замерзшими следами тыквенного сока и фантиками от конфет.       В целом, город довольно пуст, но, может, в центре дело будет обстоять иначе? Нет. Подъехав к центру, оживленной толпы вчерашнего празднества не наблюдается. Да, некоторые торопятся по своим делам, однако их можно сосчитать по пальцам одной лишь руки — настолько их мало.       Выйдя из машины перед полицейским участком, друзья смотрят друг на друга, все еще раздумывая над тем, хорошая ли идея явиться сюда вот так. Но попытка на то и попытка — важно использовать любой шанс приблизить город к тому, чтобы приоткрыть хоть одну завесу тайны, под куполом которой он находится. Проходят внутрь и ждут, когда к ним подойдет свободный следователь, закрывший еще в пять утра сегодняшнего дня дело Вилли Уильямса.       — Чем могу быть полезен? Алан Ностер, главный следователь, — представляется высокий мужчина, чуть приподняв черную фуражку в знак приветствия.       — Мы бы хотели дать показания, как свидетели вчерашнего происшествия, — начинает Джисон, пытаясь перевести на себя оценивающий взгляд Алана от Хвана.       — Вчерашнего… Ах! Так оно уже закрыто.       — Как закрыто? Нашли убийцу? — мужчина хрипло усмехается, осматривая приезжих, как школьников, несущих бред у доски.       — Нашли, нашли. Можете быть спокойны, вашему сну больше ничего не угрожает, — друзья странно переглядываются, не понимая, неужели все? Их путь на этом закончен?       — Но… Позвольте узнать, кто это был? Это тот самый маньяк, что убивал и остальных? — полицейский меняется в лице, становясь явно мрачнее, нежели минуту назад.       — Шли бы вы отсюда, а не пытались выведать секретную информацию. «Маньяк», скажут тоже, — кинул он куда-то за дверь, откуда послышался смех соратников.       Хенджин, точно примерзнув к месту, замирает в коридоре, зависнув взглядом на затылке друга, размышляя, что они могут сделать сейчас, что может он. Так оставлять дело не хочется, а осунувшиеся вмиг плечи Джисона давят на горло сильнее, чем что бы то ни было. День смерти Сынхо промозглым холодом шепчет в уши, горько усмехаясь о том, что не смог сдержать обещание, данное в день похорон — взять на себя обязанности брата и заботиться о старшем, невзирая на отличия в воспитании.       Он уверенно двигается с места, идя туда же, где минутой ранее скрылся Ностер, и захлопывает за собой дверь. Хан непонимающе озирается по сторонам, но не решается пойти за ним — раз тот так открыто отрезал его от себя, значит, так нужно.       Долго ждать не приходится. Друга вышвыривают из кабинета, словно бродячего пса, нарекая обоим, чтобы больше без особой причины не появлялись в участке. Хван с алыми коленями встает с кафеля и, смотря глазами, полными ярости перед собой, хватает Джисона под руку, выводя на улицу.       — Что это было? Что с тобой? — старший пытается отряхнуть его одежду от следов падения, но выходит довольно скудно.       — Плохая новость: взятки они не берут.       — Это я уже понял, — кивает он, ожидая продолжения, ведь не заметить хитрый отблеск в глазах друга невозможно.       — Хорошая же в том, что я успел взглянуть на доску с подозреваемыми, — он озирается по сторонам, шепча тому на ухо уже знакомое имя, после чего Джисон с сомнением хмурится, вызывая неоднозначную реакцию у друга. Он кивает, дабы не получить расспросы в лоб, и после садится за руль, оставляя Хвана без ответа. — Ага, спасибо, дорогой друг. Что бы я без тебя делал… — недовольно бурчит себе под нос и усаживается на соседнее сидение.       Они медленно катаются по городу, осматривая ранее незамеченные здания. Выделяют наиболее примечательные из них и делают заметки в голове. Хан останавливается у скопища пьяненьких стариков, разглядывая окрестности, замечает уходящий лестницей вниз бар и проходит чуть вперед, чтобы ознакомиться с режимом работы.       Бар — место обитания болтунов и зачастую низших сортов общества, в особенности в таком захолустье, как Найтмер Хилл. Так что будет правильным решением заглянуть сюда хотя бы раз на неделе. А сегодня как раз, кстати, пятница — лучше дня не найти.       — Я зайду сегодня сюда, а ты последи за патологоанатомом, — уведомляет Хвана Джисон.       — Я не отпущу тебя в такое место одного, — начинает спорить друг.       — Разве где-то был вопрос? О себе могу позаботиться сам, а ты лишь привлекаешь внимание, так что останься сегодня дома. Я недолго и буду тебе писать, ладно? — тот вздыхает, понимая, что спорить, как обычно, бесполезно, а потому обещает сам себе быть все время наготове и держать телефон в крепко сжатом кулаке. — Правда, не волнуйся, Хен. Я буду в порядке, как и обещал.       — Хорошо.       По возвращении домой, оба погружают в себя долгожданный кусок пищи, не рискнув питаться в общественных кофейнях, по большей части боясь разочароваться. Белинда готовит отменно, мужчины подмечают, что и продукты довольно свежие и питательные, в той же столице редко на такие наткнешься.       — У Бобби есть ферма, чуть за городом. Там он выращивает и овощи, и скот, поэтому голодными в этом доме вы точно не останетесь, — проговаривает она, поглядывая в дальнюю часть гостиной, по-видимому, боясь, что вот-вот появится мать.       — Мало одних продуктов для успешного блюда, — добавляет Хенджин. — Талантливые руки — вот, что необходимо нахваливать в первую очередь, — говорит он, накалывая на вилку помидор из салата, а после сразу же погружает ее в довольный рот.       Белинде неловко, нечасто услышишь хвалебные слова в свой адрес, в том числе и от останавливающихся в их поместье изредка гостей. Чаще овации достаются либо другим, либо же сделанное воспринимается как данность, обязательство, которое она в любом случае должна сделать беспрекословно и идеально. А Хван чувствует, замечая рдеющий носик и шею, покрывшуюся легкими пятнами под мочками ушей. Трет губы, словно избавляясь от масляного блеска, но на деле же прокручивает мысль о том, как бы подобное провернуть с Ионином, ведь он цель непростая, далекая от мира сего, потребует усилий более, чем все остальные вместе взятые.       Джисон смотрит в окно напротив, совершенно не участвуя в беседе так скоро подружившихся соратников по несчастью. Хан улавливает похожий типаж, на них посмотреть — точно брат с сестрой, но повсеместный флирт, что вызывает скорее неловкость у него, нежели у инициаторов сего действа, упрямо отводит его от этой мысли. Он, прямо говоря, забил на игры друга, оставив эту тактику на его усмотрение, тем более что не заметить, как хорошо она работает на практике, сложно даже с закрытыми глазами. Девушка выдает информации о жизни здесь все больше и больше, рассказывая про соседей, про важных людей, которым лучше не попадаться под ноги, про знакомых и тех, кому, по ее скромному мнению, можно доверять. К последнему мужчины, очевидно, не прислушиваются, подозрительно относясь к каждому, с кем так или иначе вынуждены иметь дело.       Когда вечереет, Джисон, собираясь, выходит в сторону ванной комнаты, вновь на том же самом месте встречаясь с Минхо, по всей видимости отсыпавшимся все это время. Выглядит он плоховато, но Хан, чуть нервничая в его присутствии, пятится назад, хотя в этом и нет никакого особого смысла — тот, словно не заметив его, проходит мимо, не останавливаясь даже перед входной дверью, забывая на крючке в прихожей свой шарф. Джисон смотрит с полминуты ему в спину, вспоминая, зачем вообще вышел из комнаты и, что, по сути, торопится.       Говорить другу об уходе объекта его наблюдения не хочется — Хван обязательно напросится на поездку в бар с ним, а ему этого отнюдь не нужно. Он хочет расслабиться. Один.       Все мысли сегодня так правильно соединяются лишь с Сынхо, о других думать сложно, о нем, безусловно, сложнее, но по-другому в такой день никак. За ним хочется сегодня идти, с ним хочется посидеть на лавочке и поговорить о прошедшем за год, о нем, к сожалению, вспоминаешь. А это больно. Хан хотел бы о нем забыть так же сильно, как хотел бы, чтобы брата помнили, как героя. Чтобы о нем знали, как о бесстрашном смельчаке, что, наплевав на страхи своей команды, боролся со злом в одиночку. Со злом, лица которого не знал до своего конца.       Джисон хотел бы посмотреть в это лицо, узнать историю, понять, что двигало этим безумцем, способным на массовые убийства с особой жестокостью. Заглянуть в глаза и увидеть в них раскаяние, с которым тот будет доживать свою никчемную жизнь за ржавой решеткой, прося о прощении у небес, у полсотни жертв, что попали в его ловушку так неосторожно. Убийца ответит за все свои деяния — Хан уверен, ведь по-другому вся их поездка абсолютно не имеет смысла.       Заходя в бар, он останавливается в дверях, осматривая пространство, дабы определиться куда лучше присесть, и краше барной стойки ничего не приходится. Повсюду кишит своеволие, пьянство и, несомненно, разврат. Деревянные стены давно пропитались спиртом, шумная музыка заглушает любые мысли, а надутые пивом мужчины разваливаются на еле живых бильярдных столах, смеясь с совершенно непонятных никому анекдотов. Знакомая рыжеволосая женщина разливает хмельное по крупным деревянным стаканам, обслуживая с самодовольной улыбкой невежд.       Прямо напротив нее и теперь слева от Джисона сидит самый выдающийся из них — постоянно оскорбляющий женщину мужлан, не представляющий из себя ничего выдающегося. Она отворачивается от него при первой возможности, наконец наткнуться на приятного посетителя.       — Друг Хенджина, — сразу же заявляет о себе, — что ж ты здесь забыл? — оглядывается она в еле заметной растерянности она. — Так еще и без него.       Хану порядком поднадоело слышать, что его компаньон треплет направо и налево свое корейское имя, выставляя и его самого в не лучшем свете, ведь теперь будет как-то неуважительно представиться своим английским.       — Я Питер, — она чуть приподнимает бровь и ухмыляется, из-за чего тот договаривает начатое: — Или Джисон, если вам будет угодно.       — Мой хороший, ну чего на «вы»? Я что, уже не так молодо выгляжу? Заведеньице-то у нас не высшего класса, обращайся подобающе, — сверкает она глазами, слыша недовольное бурчание со стороны постоянного клиента. — Рубина.       — Приятно познакомиться, — учтиво улыбается Хан. Женщина, примерно его возраста, привлекает внимание своей простотой и нескрываемой, неподдельной харизмой. Без единой провокации вызывает легкую улыбку на печальных губах, что она внимательно планирует сегодня смочить сладеньким.       — Сидр. Оригинальный, яблочный. Холодненький, — ставит стеклянную бутылку перед ним, а ему и не находится, чем возразить, потому подчиняется выбору дамы.       — Ведешься ты на ее крючок, малец, — двигается ближе, чуть пованивающий, не только внешне, пьяница, смотрящий на Рубину до ненависти сверлящими глазами.       — Какой еще крючок? — кривится тот, не поворачивая и головы в его сторону. Смотрит на профиль женщины, следящей за опустевшими стаканами в центре столов. Руки ее сильные, акцент и стрежень внутри нее соответствующие. Подобные женщины столь яркие, что с первого взгляда на них восхищают. О них всегда только с чувством, с уважением и упоением. — Мы не будем опускаться до оскорблений. С вашего позволения, я бы хотел провести этот вечер один.       Цель разузнать тут обо всем растворяется в воздухе так же быстро, как горла касается горячительный напиток. Рубина обслуживает других, выслушивая в свою сторону тонны грязных комплиментов, к которым она, по сути, привыкла, но заменить их на что-то доброе все еще теплится желание.       — Русская шлюха, — вновь обращается к ней опьяневший мужлан, возмущающийся по поводу отсутствия добротной части пива в его стакане, и совершенно неважно то, что он выпил все это одним глотком, прежде чем убежать в туалет.       Градус замутняет рассудок не только лишь у него. Хана порядком достало делать ему замечания каждые пять минут, научая, что приличному человеку не подобает так обращаться с женщиной.       — Извинитесь сейчас же, — он смотрит лишь перед собой, боковым зрением замечая, как та вновь пытается отговорить его вмешиваться в это. Привыкла. От этого лишь хуже.       — За что? За русскую или за шлюху? — икает он через слово. — И то, и другое — чистейшей воды факт. Докторишка подтвердит, — последнее предложение вызывает неподдельный интерес, а потому он, обратившись глазами к Рубине, читает, что в словах мужчины есть некая правда. Ласково ей улыбнувшись, он в моменте стискивает волосы на чужом затылке и бьет в такт шумноватой музыке лбом о столешницу.       — Спасибо за радушный прием. До встречи, госпожа, — оставляет ей несколько купюр сверху и, взяв куртку под руку, идет на выход, запоминая ее удовлетворенное произошедшим лицо.       — Хенджину привет!       — Обязательно.       Ноги не слушаются. Голова чуть ватная, из-за чего соображать так же живо, как часом ранее не получается. Он садится в автомобиль, хватаясь за руль. С прикрытыми глазами упирается лбом в ямки меж больших пальцев.       Слезы боли выходят вместе с жалостливым смехом — такое могло произойти только на пьяную голову, ведь в предыдущие годы он не проронил и слезинки. Обстоятельства, пространство, местность, да даже улицы давят на него, воссоздавая в памяти моменты, которых он не видел. Как Сынхо брал утренний двойной эспрессо в местной кофейне, как придерживал двери перед ругающимися на погоду бабушками, как забирал свежую газетку у почтальона и в прикуску с еще теплым круассаном, читал ее на центральной лавочке.

Хочется вернуться.

Составить ему компанию.

И побыть хотя бы несколько мгновений рядом.

      Он вдавливает костяшки в нежные веки и поворачивает голову в сторону, вмиг испуганно ретируясь назад. Улыбающееся широкой пастью нечто с совершенно искаженными в безумстве зрачками смотрит на него через стекло. Постукивает по капоту длинными лапищами, словно может обогнуть всю машину.       Сердце медленно опускается все ниже, забываясь в темном пространстве. На улице уже практически ночь, вокруг ни единой души — лишь он и призрак его глубинных кошмаров, встретившиеся лицом к лицу. Кричать бесполезно — никто не услышит, да и найти силы на то, чтобы издать хоть какой-то звук стоит Джисону огромных усилий.       Уши закладывает от болезненного страха, а тело парализует на какое-то время, пока он пытается понять, кто или что неотрывно смотрит на него своими хищными глазами. Ладони мокрые холодным потом скользят то по штанинам, то по обивке сидения, пытаясь хоть немного почувствовать реальность вокруг, но так он лишь еще больше взывает к тревоге внутри, понимая, что все происходящее — не есть плод его воображения. Все происходящее — есть ничто иное, как его новая реальность.       Он жмурит глаза, медленно переводя голову лицом к рулю, и слепо нащупывает рычаг переключения передач, и жмет на тормоз, чтобы снять машину с парковки, но вот незадача — ключ в куртке на соседнем сидении. Дыхание слева ощущается прямо через плотно закрытое стекло. Щека промозгло покрывается противными мурашками и таким же холодным потом, что и на руках. Температура от выпитого алкоголя в жарком теле стремительно снижается, стоит ему услышать скрежет когтей по асфальту, проходящему прямо под его сидением. Мышцы на бедрах панически сжимаются, словно готовясь бежать, а пальцы на ногах поджимаются в узких ботинках, напоминая, что некуда.       Призрак издает первые влажные звуки из своего рта, но Хан упрямо игнорирует, думая о том, что если сделает вид, что существа подле него нет, то его и не станет на самом деле. Прикинуться мертвым, бежать? Вот его тактика выживания? А что еще он может, если, по сути, он даже не знает, с кем имеет дело, и сейчас лишь мокрой лужицей растворяется по водительскому сидению в надежде, что сможет укрыться.       Дрожащие пальцы на ощупь двигаются в сторону куртки и нащупывают первый карман, слыша вновь хриплый звук левым ухом. Карман неверный. Чужая вырезанная на лице острым лезвием ухмылка чувствуется всем нутром, да так, что искать спасительное средство уже вовсе не хочется. Но необходимо. Дома его ждут, о нем беспокоятся, а потому нужно приложить хотя бы еще немного усилий и выбраться из этой сумбурной, донельзя бредовой истории как минимум живым.       Он пролезает дальше, так же неспешно, так же аккуратно, все еще переживая, что его могут заметить, как машину начинает трясти, а из собственного рта выходят нечленораздельные звуки, больше напоминающие жалобные всхлипы. Есть. Ключ в руке, а монстр за окошком бушует, недовольно сминая багажник, запугивая свою жертву до почти полной остановки дыхания. Горло словно бы кто-то крепко-крепко стискивает в своих кулаках, ломая трахею до мелких осколков, царапающих гортань до теплой желейной крови.       Правая ступня ни на миллиметр не сдвинулась с тормоза, обещая при первой же возможности оступиться на газ. В машине душно, громко от звуков тряски и ломающихся деталей за спиной. Он в панике приоткрывает глаза, смотря лишь на привычный замок зажигания, даже сквозь страх и запотевшие глазницы. Прокручивает ключ и замечает преломляющийся свет от включившихся фар. Наскоро переключает рычаг и давит на педаль газа, когда фантомно ощущает острые гнилые когти на своем затылке. Лишь сейчас смотрит перед собой, вовремя объезжая фонарный столб, и в зеркале заднего вида сквозь разбитое, раскинувшееся паутиной по каемке, стекло смотрит на оставшееся позади существо, смутно напоминающее йети, смешанное с паукообразным. Оно машет ему, довольно улыбаясь, как бы обещая, что они обязательно еще встретятся, ведь то, что Джисон спасся сегодня, совсем не означает, что он спасется завтра — игра не его и правила тоже.       Хан приоткрывает окошко, все вымазанное в чужих слюнях, и вдыхает прохладный воздух, освежающий его потерянную голову. Ехать к другу — единственно верное решение сейчас. Спрятаться в своей комнате под теплым одеялом прямо с головой и вернуться мыслями в беззаботное детство — примерно такой план вырисовывается в его голове, все еще боясь быть съеденным заживо, подвешенным внутренностями прямо за ветки деревьев, а после точно, как и брат быть похороненным лучшим другом в закрытом гробу, ведь ни лица, ни тела близкие более узнать не смогут.       Уехать из города без оглядки — было первой мыслью, самой правильной из всех. Застилающие все разумное на своем пути страх и тяжелое облегчение от спасения, заставили его забыть обо всем, что так или иначе происходило с ним за всю жизнь. И лишь брелок, болтающийся на зеркале перед глазами, напомнил ему, что он приехал сюда не один. Нужно вернуться и… Забрать его с собой? Или же остаться и далее подкапывать дорогу на пути к своей цели?       Блеклым светом на телефоне приходит оповещение о наступлении нового дня, тем самым приговаривая, что день смерти Сынхо подошел к своему концу. Но Хан не хочет остаться трусом в этой истории, взять и просто уехать, не наткнувшись и на минимум тайн на пути к разгадке тринадцатилетнего «проклятья». А потому остаться — конечный выбор, более непоколебимый ни одним из возможных испытаний на его пути.       По дороге замечает полицейскую машину, взвешивая все «за» и «против» своим все еще хмельным разумом. Паркуется прямо за ней, выскакивая на улицу и с каждым шагом в опаске озираясь назад, спешит к водительской двери, стуча по стеклу.       — Что? Что случилось? — испуганно выходит офицер, оборачиваясь туда же, куда только что раз двадцать, как минимум, обернулся Джисон.       — Монстр, — загнанно дышит он. — У бара, к моей машине подошло огромное существо. Оно… оно хотело убить меня, сожрать. Помяло машину и…       — Стойте-стойте, вы сейчас прикалываетесь надо мной? Или… — мужчина пододвигается ближе, принюхиваясь к аромату, что нескрываемо источается из его приоткрытого рта. — Да вы пьяны, — оборачивается на машину и усмехается, — и за рулем. Проедем вместе со мной, — офицер хватает его пока несильно за локоть, но тот начинает вырываться, замечая, как за чужой спиной среди деревьев кто-то крупный быстро проносится сквозь лунные лучи.       — Нет! Вы не понимаете, — только он немного пришел в себя, как вдруг страх опять обнимает его со спины, шепча на ухо, что в проигрыше останется лишь один. — Я говорю правду, поверьте!       — Расскажешь в отделении, — кивает он и стискивает локоть Хана все сильнее, усаживая уже насильно на заднее сидение автомобиля. — Эй, Бенни, укати его тачку, — Джисон лишь сейчас понимает, что забыл заглушить двигатель, пряча лицо в ладони.       Хан за решеткой. Вместе с остальными пьяницами — некоторых из них он даже видел сегодня в баре. И когда он опустился до этого контингента людей? Обычно его считали интеллигентным парнем из приличной семьи, который никогда бы не подумал опозорить маму с папой. Но сейчас ему тридцать и позорит в данный момент он только себя самого.       Вонь стоит ужасная, кто-то уже не раз сходил под себя, другие не мылись не менее недели, а третьи просто превысили норму употребленного алкоголя в несколько раз — подумаешь. Что делает здесь он? Вождение в нетрезвом виде? Самое страшное, что может случиться, — потеря водительских прав, а в последствии и работы, ведь оба пункта неизгладимо связаны друг с другом.       Взяток они не берут — сегодня в этом убедились сполна. По этой же причине он не зовет и друга. Мысли совершенно не собираются в единое, идей нет никаких. Ждет подарка судьбы? Смешно. Когда судьба вообще была к нему благосклонна?       Единственное, в чем он уверен точно, так это в том, что перепил. Все увиденное ему почудилось, хотя и ощущалось более чем реально. Машина цела и невредима — увиденное пару минут назад после сотен возражений фото поставило его на место и заставило замолчать, чувствуя мерзкий стыд за глупые выходки, которые привели его туда, где он есть сейчас.       Он рвет волосы на затылке, двигаясь все ближе к краю скамейки, когда поддатая женщина беззубыми деснами пытается применить на нем все свои отменные навыки флирта. Голова стучит, тошнота стала чем-то фоновым, неприятным, но уже особо незаметным. Хочется домой. В моменте хочется к Полу. Хочется вернуться в его объятия, когда он ничего о нем не знал, когда жил придуманной им сказкой и мечтал о семейном домике и собаке.       Когда он таким стал? Что с ним не так? Неужели теперь он привлекает только таких, как эта несчастная женщина справа от него? Смотрит на свои руки — суховатые, безжизненные. Бедра увеличились на размер уж точно — в последнее время он довольно часто закусывал сладким. Пресс — что-то давно забытое и совершенно ему не свойственное. В этом была причина измен? Сколько их было? Кожа на лице давно осунулась, возможно, Полу не нравилось его вечно спокойное лицо? Может, он хотел больше эмоций?

Джисон виноват в том, что так случилось?

Виноват в том, что его не могут полюбить таким, какой он есть?

Да кто ж такого полюбит?

      — Идем.       Десятью минутами ранее Минхо зашел в участок, чтобы занести необходимые документы, включающие в себя последние результаты анализов погибшего. Оставляя папку, услышал знакомое имя и причины насмешек. Новое дело лежало раскрытым на столе следователя, привлекая внимание Ли. Он подушечками пальцев осторожно провел по его имени, задерживая взгляд на фамилии. Фамилии, что однажды въелась в подсознание дарцевым дротиком, обещая, что провисит там столько, сколько ему нужно будет для угрызений совести и противных бессонниц.       — Твой новый сосед? — вдруг рядом появляется следователь, листая бумаги, что тот принес.       — Ага, — отворачивается от дела, в которое нагло без разрешения заглянул. — За что? Где его друг?       — Ха, его друг еще долго сюда не сунется, — Минхо немо спрашивает само собой разумеющийся вопрос, на что следователь смеется, посматривая в сторону коллег. — Забей. Принес документы — свободен. Конверт в верхнем ящике, — кивает под рабочий стол он.       — За что он здесь? — переспрашивает, выдвигая ящик и доставая честно заработанную плату.       — За вождение в нетрезвом виде и нападение на сотрудника полиции, — кряхтит он на последнем, из-за чего Ли в недоверии кривится.       — Не похож он на такого. Мирный, даже стеснительный чутка.       — Ну, тебе, наверное, знакомо, когда даже самый тихий, — он приближается к нему ближе, из-за чего Минхо чувствует себя неуютно, загнанно, вынуждаясь опустить виновато взгляд, — родной человек совершает такое зверство, что удивляются все. Поголовно.       — Алан, — голос невыносимо становится тише — раздражает ужасно. Никакого стержня, никакой мощи, даже за себя заступиться не может, что уж говорить о других. — На кого он напал? Серьезные травмы?       — Нет. Ты думаешь, у нас олухи работают? Мальчишку уделать не смогут?       — Я заберу его. У него явно была причина так напиться.       — Узнал-таки? — ухмыляется мужчина.       — Алан, — просит его патологоанатом и тот отодвигается в сторону, зная, что портить отношения с ключевым звеном в их работе — гиблое дело.       — Бенни, отдай ему ключи и проводи до изолятора. Пусть заберет шизанутого.       — Но!       — Без «но». Я сказал, значит, так нужно.       Минхо кусает губы, идя в сторону мужчины. Поговорить хочется о многом, но молчать — сильнее. В душе зияющая пустота, а на глазах горячая влага, противно мешающая двигаться вперед. Зачем Джисон здесь? Что хочет узнать? Знает ли что-то о нем? Где правда, а где ложь, посыпанная ядовитым сахаром? Все это лишь предстоит выяснить, а сейчас он глядит на сжатые в страхе плечи, скрытые совсем новеньким кардиганом из мягкой шерсти, так пришедшегося ему по вкусу.       Хочется отряхнуть, привести в порядок, согреть, как бездомного кота. Хочется показать, что он умеет чувствовать и заботиться, беречь. Что он живой, что он нормальный. Что его нельзя судить по чужим поступкам. И, в конце концов, что он не виноват и в половине того, в чем вынужден быть обвиненным.       — Идем, — тихий бархатный голос, чуть надрывающийся на гласных, пришел спасти его от несчастья, в которое тот впутался по глупости, неразумности и, благо, не навредил никому, кроме опять же себя. — Собирай вещи и идем домой, поздно уже, — чуть строже, но чужая такая благодарная улыбка еще сильнее затягивает петлю на его шее. Хочется откашляться, отвернуться и более не смотреть в эти оленьи глаза.       — Господин Ли, спасибо… Я не знаю, что бы без вас делал, — Хана потряхивает, все тело ужасно чешется от антисанитарии, царящей вокруг. Но он не понимает почему. Почему тот решил его вытащить? В чем причина сей благородности? — Что я вам должен?       — Больше не впутывайтесь в подобное, — он прокручивает чужие ключи в кармане пальто, не решаясь вновь взглянуть на него. — У вас что-то случилось? — вырывается раньше, чем он подумал. Зашить бы рот и не втаптывать себя в землю новыми знакомствами, совершенно не несущими в себе ничего хорошего.       — Ха, — грустная усмешка скручивает его желудок, кричащий от голода. — Вам разве неизвестно? Прокатился с ветерком… — рассказывать о подробностях нет ни малейшего желания.       — Поколотили офицера? — легонько улыбается Минхо, когда они выходят на улицу.       — Что?! Нет, я же не совсем еще выжил из ума! Кто вам такое сказал? — возмущается Джисон.       — А жаль, этим придуркам не помешал бы небольшой втык, — вновь негромко проговаривает он, а собеседник застывает на месте, тепло улыбаясь, казалось бы, глуповатой шутке. — Что?       — Вы дурашливый.       — Это плохо, — думает он, но чужое лицо заставляет воспринять это немного иначе. — Это плохо?       — Для меня нет. Это мило, — признается Хан. По всей видимости, алкоголь не до конца выветрился из его организма.       — Мило — это хорошо, — вновь тихий смешок у уха, когда Ли открывает машину.       — Мило — это хорошо, — повторяет он себе под нос, усаживаясь рядом.       Минхо заводит машину, и Джисон вспоминает о произошедшем парой часов ранее, резко оборачивается, чем пугает Ли, а после и себя, видя, что заднее стекло совершенно целое, как и виднеющийся багажник.       — Все в порядке? — уточняет Минхо, чуть дольше обычного смотря в глаза собеседнику. Становится неуютно.       А Хан вспоминает слова друга о главном подозреваемом, чью фотографию он увидел в участке. И либо его сейчас убьют, либо опровергнут его беспокойства, ведь спросить в лоб кажется самым логичным решением.       — Не совсем. Хен… Сэм сегодня видел доску подозреваемых, — они резко трогаются с места, и звук биения сердца начинает все громче раздаваться в ушах Джисона, обещая, что эта поездка останется в его памяти надолго. — Это… — язык такой тяжелый, что сформулировать наиболее деликатный вопрос все сложнее, особенно видя, как Ли раздраженно толкается языком в щеку. — Это вы их всех убили?       — Нет. Но вы ведь, не поверите, да? — не сводит глаз с маршрута, шмыгая нервно сухим носом. — Что, если я скажу, что сам повесил туда свое фото?       — М?       — Удивлены? По идее, из меня выходит неплохой подозреваемый, возможно, вы и сами это подметили. Кто имеет доступ ко всем трупам, ко всем заключениям? Кто в хороших отношениях с полицией? Хотя это громко сказано, но не суть. Я знаю, как сделать так, чтобы убийство нельзя было опознать, как убийство. Просто идеальный преступник. Серийный маньяк.       — Н-но это не вы? — косится на него Джисон.       — Не я. Как вы сами и сказали, я милый, — голос вновь от неловкости становится тише, но Хан не спешит ему верить. Хотя улыбка предательски накрывает его губы.       — Я не говорил, что вы милый, только, что дурашливый.       — И все же. Мне показалось, что для вас невелика разница между этими двумя понятиями, — искренне улыбается Ли, хоть и почти незаметно.       — Возможно, — он отворачивается от него, прикусывая в смущении губы, дабы не дать еще больше способов для манипуляций его настроением.       — Можете приоткрыть окно? — Джисон поворачивается к нему, задумываясь, что в салоне и так довольно прохладно, на что Минхо отвечает, совершенно не стесняясь в выражениях: — Запах... От вас дурно пахнет.       — Ох… — он послушно открывает окно и чувствует, как позорно краснеет лицо. Вновь он совершенно не привлекателен в чужих глазах, что заставляет самооценку продолжать свой путь с обрыва.       Они едут молча, когда Ли слышит приглушенные всхлипы, которые мужчина, как может со всей силы сдерживает в своем носу. Становится совестно.       — Простите, я вас обидел? — интересуется он.       — Нет… нет, конечно, нет. Я сам… — он давится влагой, отворачиваясь к прохладному ветерку, — сам во всем виноват.       — В чем? В чем виноват, Джисон? — он испуганно дотрагивается до его запястья, вспоминая сейчас один из первых пунктов по утешению — перейти на «ты».       — Никчемный, некрасивый, никакой.       — Кто тебе такое сказал? — следующий этап — найти обидчика.       — Я.       — Нет же, что-то должно было произойти, чтобы тебя это натолкнуло на подобные мысли, — рука скользит с прохладной кожи на кофту, успокаивая одновременно и самого себя. Мягкая ткань заглушает все тревожные мысли, концентрируясь только на чужой боли.       — Мой пар… партнер предал меня после нескольких лет отношений. Изменил мне.       — Низость. И ты думаешь, причина в тебе? — он паркуется недалеко от дома, замечая еще мигающий свет от телевизора на первом этаже.       — А в ком еще? Я совсем запустил себя в последнее время, — он не отводит взгляда от чужих пальцев, скользящих по его одежде. Что-то упрямо щелкает в голове, но понять, что именно, очень трудно, ведь черепушка давно трещит по швам.       — В том, кто предал, разве нет? За действия всегда отвечает тот, кто их сделал, вроде так.       — Это-то понятно, но причина этих действий — я, — он упрямо игнорирует слово «девушка» в разговоре, ведь давно к такому привык, а в таком захолустье явно живут люди более традиционного уклада.       — Ты ее обижал?       — Возможно, сложно сказать. Мы частенько делаем что-то плохое, не замечая, что вредим окружающим. Может, я действительно был плох в отношениях с ним, — Ли поднимает на него свои глаза, озадаченно глядя в упор. — С ней. С ним… С партнером, черт, не дави.       — Понял, — он молчит какое-то время, создавая неправильную атмосферу в салоне, и, когда Хан собирается на выход, крепко хватается за его ладонь. — Вивьен не спит еще. Она не пустит в дом в таком состоянии.       — Я уже трезв, — вранье, он только что чуть не расплакался перед незнакомцем, что совершенно ему не свойственно.       — Но от тебя… пахнет. Она почувствует это. Погоди еще немного, — Джисон захлопывает дверь и, как бы ни хотел убрать от себя чужую руку, внутри что-то упрямо сопротивляется этому. — Может, ты и делал что-то неправильное в прошлых отношениях, но это еще одна возможность поработать над своими ошибками и вступить уже в новые. С надежным человеком, который не предаст тебя и твое доверие.       — Никто от этого не застрахован. Люди направо и налево твердят о вечной любви, обещая, что будут верными лишь одному человеку, а после так беспощадно предают, не думая в процессе о чувствах другого.       — Ты прав, никто не застрахован от этого, но я почему-то уверен, что найти своего человека возможно, — он не замечает, как собственные проворные пальцы уже проходятся в успокаивающем жесте по небольшим складочкам согнутой ладони. — Ты красив, но, как мне кажется, в отношениях это не главное. Тратить на недостойного партнера свою уверенность в твоем случае так глупо. Расправь плечи, подними чуть подбородок и твое само приплывет к тебе в руки.       — Думаешь?       — Знаю. Ты хороший малый, у тебя еще все впереди, а это такой стремный опыт, чтобы растормошить твою скучную жизнь, — усмехается мужчина.       — С чего ты взял, что у меня скучная жизнь? — противится Хан.       — Предположение, — ведет плечами, наконец опуская глаза к рукам, и вмиг поднимает кисть к чужому предплечью, боясь, что перешел границу дозволенного, но Джисон словно бы и не заметил вовсе.       — И почему малый?       — Потому что я старше, — он вновь замечает на голове Минхо седые пряди, но спросить об этом не решается, считая не совсем приличным.       — Долго мы тут будем сидеть? — спать ужасно хочется, вернуться к другу тем более, но успокаивает выключенный свет в комнате — Хан еще в баре понял, что тот отрубился. Спал ночью плохо, так еще и рано проснулся — пусть спит.       — Час точно, она поздно ложится, — замечает уставшие веки Джисона и думает лишь об одном: — Поспи немного, я разбужу, когда придет время, — Хан чуть испуганно поднимает на него свои глаза, не решаясь уснуть с хищником — с возможным убийцей. — Я не обижу тебя.       — Обещаешь?       — Никогда не посмею, — в груди младшего отчаянно теплеет, как бы он ни сопротивлялся, и в этот раз зрительный контакт обрывает именно он, чувствуя стремительно теплеющие щеки.       Он отворачивается и, дабы избежать даже бокового взгляда на него, закрывает глаза. И кто бы знал, что сегодняшняя ночь будет одной из самых теплых за последнюю неделю с лишним.