pandemonium

CHAPTER V

✞

«А глаза все смотрят за тобой, даже если их не видно»

      Джисон не верит своим глазам, переводит на Минхо и вновь на кошмар, что открывается перед ним. Некоторые внутренности разбросаны рядом с трупом и уже начали разлагаться, живность, видимо, поселившаяся в систематическом бардаке пьяницы, нашла чем подкормиться и уже оставила в розоватых тканях множество рваных дырок. Крови повсюду слишком много, что за несколько дней — Хан уверен, что не меньше, — она не успела толком высохнуть. Что страшнее всего — не кишка, обмотанная о беспалую ногу, и даже не вырезанная улыбка на лице, что вот-вот порвется сильнее из-за тяжелой нижней челюсти, — в руке у неизвестного среднего размера кухонный нож. Маньяк, словно бы хотел отвести от себя следы, но кто бы поверил в то, что с собой самостоятельно можно сделать такое?       — Я что сказал?! — рявкает на него Ли, но уши заложило, еще и подступающая к горлу тошнота словно бы застилает собой весь организм, доходя до мозга. Тишина. — Ты еще упади здесь…       Это, в принципе, и происходит в следующую секунду — Минхо догадался по стремительно бледнеющему лицу и закрывающимся глазам. Собственные закатились от безнадежности и несусветной глупости младшего, когда он медленно выдохнул и договорил в трубку адрес и примерное описание произошедшего. Лишь после этого он подходит к лежащему поперек коридора Хану и прощупывает его пульс на руке.       — Если бы не твоя кофта, я бы тебя тут оставил, — ему неприятно касаться чужой кожи, поэтому, измерив пульс, рука сама находит мягкий рукав. Он смотрит за спину на мертвого соседа и вновь на Джисона, немо злясь в воздухе. — Оставить тебя тут до приезда полиции? Черт… — он смотрит под его голову, замечая небольшую лужицу крови. — Еще и наследил тут, — цокает он и берет его на руки. — Тебе повезло, что ты не пошел сюда один, — и когда Ли стал таким разговорчивым?       Он осторожно спускается по старенькой лестнице, крепко прижимая к себе тело. Кашемир ласкает ладони, а запах ежевики, кардамона и кедра по-домашнему обнимает легкие, предательски расслабляя. Свежий воздух возвращает его к сознанию и бдительности, когда он замечает, как гости выходят из дома, заставляя остановиться.       Ли чуть спускается на корточки, приземляя и ношу на руках вместе с собой. Осматривает его голову чуть тщательнее, понимая, что приземлился тот недостаточно сильно, чтобы получить серьезное сотрясение. Так, скорее ушиб, а значит, волноваться не о чем, потерпит, пока не избавятся от тех, от кого последуют совершенно ненужные Минхо вопросы.       — Дай-ка позвоню твоему дружку, сейчас еще и эти придурки приедут с минуты на минуту… Ни дня спокойного, — раздраженно вздыхая, он тянется в чужой карман и достает мобильный. — Пароль?! Вот так случись с тобой, что похуже, как бы я… О, — вдруг высвечивается звонок, и Ли отвечает. — Да? Нет, Джисон в отключке… Я врач… — его каждый раз перебивают, и челюсть уже достаточно скрипит, чтобы собеседник явно услышал его недовольства, да и тот явно бы не смог чем-то сейчас помочь, так почему продолжает так безбожно тянуть время? — Где-где, в Найтмер Хилл он, вы вообще кем будете? Его… Кто? — послышались гудки, и Минхо вновь перевел взгляд на замершее в тишине лицо Хана. — Партнер, — кивнул он собственным запутанным мыслям и вновь взял его удобно на руки, таща в дом, который наконец хоть немного опустел.       Джисон бессознательно носом утыкается в чужую грудь, пока Ли все сильнее раздражается от тесного контакта с практически незнакомцем. Кожа неприятно чешется, желая окунуться в чистую воду, которая поможет снять напряжение и нервный зуд.       Старший непонятно для чего рассматривает его лицо с гримасой то ли отвращения, то ли простой озадаченности. Ему не нравится то, что они общаются, не нравится и то, что Хан в принципе приехал в эту дыру. Он заботится, чтобы показать, что он нормальный, что неплохой и не обидит и мухи, но даже сам себе не до конца верит. Лицемерие, маска — такое бессмысленное в этой ситуации, что самым правильным вариантом было бы не трогать, чтобы не разгоралось сильнее. Но так сложно мыслить, когда постоянно от чего-то бежишь, когда ощущаешь, что по твою душу тоже совсем скоро постучатся в хлипкое окно.       Насчет соседа он особо даже и не волнуется — видел трупы и хуже. Произошло и произошло — типичный девиз каждого вскрытого покойника и осмотренного «места преступления». Вот возможная боль Джисона — живого человека — тронула, заставила почувствовать, как минимум, раздражение, а потому Ли вновь злится, как на самого себя за слабость, так и на младшего за то, что тот так глупо и необдуманно подставляет его, создавая новые проблемы.       Он входит внутрь, осторожно оглядываясь по сторонам: Белинда на кухне — в дальней части дома — моет посуду, Бобби рядом что-то снова ремонтирует, а Вивьен слушает ежедневную телепередачу в гостиной. Как нельзя вовремя выходит из их с Ханом комнаты блондин, сначала даже не замечая вернувшихся мужчин.       — Твою ж… — Минхо шикает на него, прося быть тише, и поднимается беззвучно по лестнице к нему, сразу же пронося тело к ним в комнату. — Что произошло?! — закрыв за собой дверь, Хван чувствует, как волнение захлестывает его с головой.       — Успокойтесь, — сохраняет уважительный тон Ли. — С ним все в порядке, просто должен прийти в себя, — укладывает его на ближайшую койку и еще раз осматривает голову. — Есть аптечка?       — Да… Да, конечно, — он сразу же достает огромную коробку со всеми купленными медикаментами, поистине удивляя Минхо.       — Я тороплюсь, — ему не дают договорить.       — Что произошло, черт возьми?! — срывается Хенджин.       — Он, вероятно, расскажет вам, когда очнется. Сейчас нужно обработать его голову, он упал в обморок на деревянные половицы. Немного крови, но…       — Я разберусь, идите, — отрезает он, за предплечье поднимая того на ноги, дабы занять его место рядом с Ханом. — Это же явно важнее, — язвительно произносит он, выливая обильно обеззараживающее средство на бинты.       — Дайте мне ему помочь, — раздражается еще больше Ли. — Это не займет много времени, да и…       — Я знаю, что нужно делать, учился. Идите, — у Хвана клиническая непереносимость пренебрежения его близкими. Неважно, что там за дела у врача — когда в беде его драгоценный друг, все должны уделять внимание лишь его уходу.       — Вы врач? — удивляется Минхо.       — В каком-то смысле.       Старший кивает и еще раз смотрит на Джисона, прежде чем уйти из комнаты, чувствуя неприятное унижение на затворках сознания. Тяжело. Общаться, взаимодействовать с людьми, быть вечно в напряжении, боясь, что он скажет или сделает что-то неправильное. И он делает. Делает, потому что видит, что люди вечно им недовольны. Хотя Хан улыбался.

И воспринял его неправильность дурашливостью.

Тогда Ли понял, что и это для кого-то может быть милым.

      Хенджин смотрит на друга с опаской, рассматривает небольшой ушиб на затылке и по возможности убирает щепки. Не уследил — вновь болезненно мысль ударяет по сознанию, по самолюбию, исходящему — всегда — из жалости. За Хана жизнь положит — совершенно не шутка, истина, которая проявилась еще в малом возрасте, когда отпихивал от щекастенького глупыша любых обидчиков. «Хен» — прозвище, которое Джисон дал младшему осознанно. В Корее так зачастую называют старших братьев, и именно таким образом он хотел выразить ему уважение, хотя бы в таких мелочах становясь младше и легкомысленнее.       Хан всегда знал, что тот нуждался в семье. И он стал его семьей и дал возможность ухаживать за ним, хотя всегда спокойно мог самостоятельно справляться со всеми невзгодами. Они друг для друга самые родные люди. Самые связанные, самые душевные и глубокие.       — Просыпайся уже, хватит валяться, — он подносит вонючую вату, смоченную в специальном растворе, к его носу, пытаясь привести в чувства.       Во время обучения с обморочными сталкивался уйму раз — самого не трогало. Помочь им очнуться — тоже типичная задача, поэтому спустя десять подопытных уже вошла в привычку.       Мог ли с ним сделать что-то Ли? Куда так торопился и почему не оказал первую помощь еще на месте происшествия? Хвана хоть и глушит нервозность и некая обида, все же треплет благодарность. Благодарность за то, что принес и не оставил.       — М… Минхо, — приоткрывает глаза, окутанный пеленой, Джисон.       — Да, это я — твой сексуальный потрошитель трупов, — подыгрывает ему Хенджин, усмехаясь. Но, заметив теплую, такую до одури глупую улыбку на его лице, возникает желание продолжить. Он кладет ладонь на его щеку и придвигается пальцами ближе к уху. — Как чувствует себя больной? — шепчет, улавливая то, как сводятся к переносице брови старшего и смачиваются чуть пересохшие губы.       — Хмх… — говорить все еще на грани бессознательного тяжело, но он старается, положив сверху на чужую ладонь свою. — Голова… Сил… — он вздыхает после каждого слова, до сих пор не в состоянии до конца открыть глаза. — Силуэты перед… глазами, — Хван хмурится, пытаясь разобрать, о чем он говорит, когда тот начинает резко обильно потеть. — Страшно, держи меня крепче в своих руках, — беззвучно произносит Хан, кладя вторую руку на чужое бедро.       — Что за силуэты? — уточняет Хенджин, глазами случайно натыкаясь на тумбу, где хранятся записи Сынхо, но Джисон снова так не вовремя отключается. — Эй-эй-эй, — слегка шлепает его по щекам, заставляя очнуться. — Посмотри на меня.       — Хен, голова болит от твоего одеколона, — отпихивает его Хан, переворачиваясь на бок.       — Что за силуэты ты видишь? — вновь спрашивает он, и мужчина все же открывает глаза, чуть испуганно смотря сначала перед собой, а после все же поворачивается к другу, и немо вопрошает, о чем тот говорит. — Силуэты, ты сказал, видишь их.       Джисон чувствует, как к горлу подкатывает ком, а голова, все еще не пришедшая в норму, сбоит, заставляя все пространство вокруг безбожно размываться.       — Ты же знаешь, что можешь обо всем мне рассказать, да? — Хан все еще молча смотрит ему прямо в глаза, не решаясь произнести хоть слово. — Джи, в чем дело? Ты что-то видел? — он замолкает, а после спрашивает уточняющее: — Кого-то?       — Н-нет, — лампочка трещит за спиной Хвана, заставляя Джисона испуганно дрогнуть, а после перевести такой же ошарашенный взгляд на друга. — Нет, о чем ты? Какие еще силуэты? Думаешь, я псих какой-то? — он усаживается на месте, двигаясь спиной ближе к стене, и теперь избегает взгляда. Младший недоверчиво разглядывает его, все же решая вернуться к этому разговору чуть позже. — Где…       — Ушел. Торопился по очень важным делам, — противно произносит он, и Хан непонимающе приподнимает брови, озадаченный его реакцией. — Что? Нет бы помощь какую оказать…       — Мужчина из соседнего дома умер, — мутить начинает мгновенно, только он вспоминает об обстановке в чужом доме. — Черт, это реально просто ужасно. Ужасно мерзко.       — Ты видел? Вы вместе туда ходили? — интересуется Хенджин, усаживаясь на его постели поудобнее и снова начиная промачивать почти остановившуюся кровоточить рану.       — Да, мы были на пробежке и, когда возвращались в дом, я спросил у него об этом. С-с, не нажимай так сильно, — шипит он и поворачивается задней частью головы ближе к нему.       — На пробежке? Ты на своих кривых бегать умеешь? — его мгновенно шлепают по предплечью за нелестные высказывания.       — Знаешь ли, бегать с такими ногами проще, чем неверующему молиться, — камень в огород друга, заставляет того довольно ухмыльнуться.       — Да я и не пытался, но это очень хорошая идея, — он укладывает подбородок на его плечо и опаляет горячим дыханием шею, ища его взгляд. — Как думаешь, ему понравится, если я буду делать это на коленях?       — Попробуй, — раздраженно отпихивает его пальцами в лоб от себя. — Только я тебя из полиции вытаскивать не буду, когда на тебя заявят за домогательства. Я такое не поддерживаю.       — Ха. Посмотрите, кто заговорил о домогательствах. А кто схватил меня за бедро, когда думал, что это его любимый доктор?       — Ты чего выдумываешь?! — Хван отодвигается, чувствуя, что еще немного, и ему точно прилетит, но останавливать словесный поток не в его полномочиях — только рот приоткрывается, заткнуть его никому не под силу. — Когда такое было?!       — Как очнулся, сразу такой: «Ох, мой загадочный секси-доктор, держите меня крепче, иначе монстры съедят меня!» — приторно проговаривает он, ретируясь в конец комнаты и смотря, как друг подскакивает с кровати, чтобы восстановить свои честь и достоинство. — А слышал, как он играл вечером? Ты же у нас обожаешь пианинки, или, быть может… мужчин, играющих на них? — он заливисто смеется под чужие ругательства и получает легкие постукивания по плечам и груди. — Ха-ха.       — Замолчи сейчас же. Серьезно, — он оглядывается по сторонам, — нас ведь могут услышать.       — Боишься, все узнают о твоем тайном влечении к…       — Заткнись, Хен, — Джисон вдруг снова чувствует недомогание и опирается на стену, прикрывая ладонью глаза. — Чер…т.       — Хей, — Хенджин ловит его, обнимая за ребра и вновь выдыхает, мысленно ударяя себя за беспечность. — Чш-ш, укладывайся, поспи, — он относит его к постели и помогает раздеться, после все же перематывая поврежденную голову. Выключает свет и закрывает шторы, дабы мешающий восстановлению свет не посмел проникнуть внутрь. — Прости, — прикусывает болезненно губу и ложится рядом с ним, перекидывая руку через его грудь.       На улице шумно, но любой внешний звук упрямо заглушается сердцебиением Хана и собственным, что случайно подстраивается под неравномерный ритм.       «Силуэты» не выходят из его головы, он боится, что с другом может произойти нечто подобное тому, что читал в дневниках Сынхо. На глазах предательские слезы, слезы отчаяния и внутренней еще не пережитой боли.       Ему страшно не уследить, боязно, что вновь отвлечется на глупости, притягивающие его, в силу дурного, неусидчивого характера. Понимание собственного бессилия душит. Он винит всех и каждого, кто так или иначе доставляет боль его близким, но ведь, главным ее источником всегда был он. Так, что же теперь делать? Пострадать сейчас, да забить наутро, как обычно, или же взяться за ум, за исправление себя и качеств, которые ему так тошнотворны? Сложно.       Прижимается ближе к оголенному плечу Джисона, шмыгая прямо в него, и спускает ладонь к его животу, прижимаясь словно к плюшевой игрушке, с которой спал все детство. Он боится потерять Хана, так как он — последнее, что осталось в его жалкой жизни. С ним всегда так тепло и спокойно, с ним чувствуешь поддержку и любовь. С ним чувствуешь себя нужным.       Уже битый час Хенджин снова не может уснуть, чувствуя соленую тяжесть в зоне солнечного сплетения. Осматривает привыкшими к темноте глазами чужой крестик, проходя металлом меж пальцев, поглаживает старшего по волосам и в какой-то момент слышит скрип половиц. Слышит и как мнется несколько минут тот за дверью, и как тихонечко приоткрывает дверь, заставая неожиданную для себя картину, в то же мгновение оставляя друзей вдвоем. Странная улыбка накрывает губы блондина, и он сильнее прижимает к себе Джисона, показывая для самого себя, что он только его.       Наутро он все еще инфантильно прижимается к нему, но понимает, что долго так продолжаться не может. Мысли совершенно разного характера неприятно посещали его разум в течение всей ночи, заставляя размышлять о правильном и неправильном, желая хоть с кем-то это обсудить.       И он не находит в такое время никого лучше еще слегка сонного священника, переодевающегося в служебную рясу в отдельной церковной комнатке. Наглости ему не занимать, а потому подкрадывается в тишине сзади, усаживаясь на табурет и рассматривая спрятанную в темной водолазке спину. Мужчина атлетически сложен в отличие от Хвана, который уже долгое время не брался за какие-либо занятия. За несколько лет скинул килограмм двадцать веса, процентов восемьдесят, из которых были мышцы, что совершенно его не волнует.       — Вы бы хоть постучались, а то я уже планировал молиться за свой упокой, — шутит Ионин, еще даже не обернувшись, и Хенджин ухмыляется тому, что тот узнает его уже не глядя. — Вы же знаете, что тут происходит, — поворачивается он к нему. — Все боятся.       — Хотите, чтобы я вас обнял и сказал, что все будет хорошо? — на грани издевки предлагает Хван.       — Для этого у меня есть бог, — улыбается ему диакон. — Вы сегодня рано, — он выглядывает за дверь, понимая, что они вновь совсем одни.       — Как вы поняли, что это я? — решает уточнить блондин, ведь от этой мысли теперь будет сложно отделаться, придумывая себе совсем разные причины, граничащие с реальностью и вымыслом.       — У вас довольно резкий аромат, сложно спутать с кем-то другим, — честно отвечает он и видит, как Хенджин разочарованно цокает, надеясь на более приятный ответ. — Обижаетесь?       — Думаете, меня так легко обидеть? — ответно вопрошает старший.       — Думаю, да. Мне кажется, что вы довольно ранимый и чувствительный, — он усаживается напротив него, застегивая пуговицы на воротнике.       — И что мне с этим делать? — вздыхает мужчина, проходясь взглядом по Ионину и спуская его к своим сцепленным пальцам. — Я пришел поговорить с вами… Отчасти и об этом.       Молодой священник рассматривает его и совершенно не видит былой игривости, тот точно потерянный бежит за солнечным зайчиком, дабы добраться до воли. И его задача, как всегда, в том, чтобы помочь.       — Какой религии вы придерживаетесь? — Хван хмурится, не понимая, к чему сейчас этот вопрос. — Мы принимаем здесь любого верующего. Церковь старая, лютеранская, а большинство здесь католики… — он не успевает продолжить, как его резко обрывают.       — А неверующего? Примете? — злится не пойми от чего Хенджин. Тема веры задевает, а отвержение — тем более.       — Вы совсем не верите? Думаете, мы существуем совсем без покровительства? — он молчит, потому что спорить с Ионином не хочется, голова промыта у служителей до мозга костей, а потому спор с обеих сторон не приведет ни к чему, кроме испорченных отношений.       — Какая из религий может мне позволить выглядеть сиим образом, заниматься непотребствами и любить свой же пол? — ставит ответно в затруднительное положение его блондин. — Разве суть религии не собрать кучку безвольных рабов, дабы всем вместе следовать высшей цели? Совершенно убогие правила, которым все вынуждены «добровольно» подчиняться, чтобы в конце что? Получить спасение? А вы уверены, что оно есть? И от чего же вы спасаетесь? От судного дня, доказательств о реальности которого столько же, сколько и о существовании Иисуса?       — Для чего вы пришли сюда? Если вам не нравятся принципы, по которым мы живем, для чего сюда приходить? Какие цели вы преследуете? — беззлобно проговаривает Ионин.       — Я вроде и не скрывал этого, я хожу сюда только ради вас, — он облизывает кольцо на губе и опирается локтями на колени, неотрывно смотря в глаза диакону.       — Ради меня… — усмехается Ионин. — Наверное, это какая-то моя задача, так? — риторический вопрос, не требующий на себя ответа, но заставляет Хвана ухмыльнуться. — Помочь вам не утонуть в грехе? — старший открыто смеется такому предположению.       — А может, это моя задача, а? Привести вас к этому самому греху, — глаза стреляют в чужие и замечают стыдливое смущение, довольствуясь вновь своим языком.       — Возможно. Хотите быть моим змием-искусителем, чтобы я быстрее выполнил свое предназначение на Земле? — одержимость лишь сильнее подпитывается внутри Хенджина, на лице показываясь только безумной улыбкой.       — Ох, вы намерены меня победить? Думаете, что у меня ничего не выйдет? — тихий смешок и скромный уклон Ионина в сторону, как следствие вопроса. Младший совершенно не воспринимает серьезность слов нездорового охотника, желающего во что бы то ни стало добиться своей жертвы — поймать ее в свои оковы.       — На моей стороне всевышний, а на вашей? — укол болезненный, но доставляет лишь приятные эмоции.       — Ну, что вы, извольте. Думаете, я в одиночку не справлюсь? — он встает прямо перед ним, смотря сверху вниз, приподнимая пальцами его подбородок. — Будете прятаться за его спиной? Искать спасения? Уверены, что бежите в правильную сторону?       — А вы?       — Если правильная сторона — вы, то, безусловно, — Ионин касается его кисти и убирает ладонь со своего лица. — Поговорите со мной, padre. У вас еще, как минимум, есть полчаса в запасе.       — В чем дело? — Хван улыбается и скрывается за дверью. В маленьком помещении, пропахшем до глубины древесины ладаном, душно. Хочется на свежий воздух.       Он стоит на выходе из церкви и смотрит на опавшие деревья. Ветер сегодня слабоватый, хотя и температура явно ниже, чем вчера. Хочется хороший горячий кофе, как в кофейнях Эдинбурга, здесь же продают дешевую жижу, о последствиях употребления которой лучше умолчать.       Блондин прикуривает вишневую сигарету, когда слышит, как медленно за его спиной появляется младший, совершенно спокойный и невозмутимый. Предлагать ему прикурить — наглость, за черту которой он пока не желает переступать. А потому спокойно идет в его компании к ближайшей скамейке, открывающей обоим вид на засохшее кладбище.       — Ионин — настоящее имя? — не спешит начинать волнующий его разговор, надеясь хоть немного стать ближе.       — Да. Мое церковное имя, — кивает он. — Не нравится?       — Разве есть что-то, что мне может не нравиться в вас? Мне любопытно, и только, — он делает медленные затяжки и смотрит лишь перед собой, искренне ведя диалог с мужчиной.       — Чонин. Ян Чонин, — Хван поворачивается в его сторону, вопросительно заглядывая в глаза. — При рождении мне дали это имя. Здесь же Люций дал мне это, созвучное с ним.       — Вы зовете своего отца по имени? — осторожно уточняет, не желая давить.       — Да как-то с детства так повелось… Меня не учили звать их мамой или папой, — пожимает плечами он. — У вас принято по-другому?       — Я своего вообще никак не зову, — усмехается Хенджин, начиная нервно качать ногой, доставая вторую сигарету.       — Как же?       — Считайте, он мертв, — с улыбкой произносит он, выдыхая дым практически в его лицо, и, хотя не достает до него, тот начинает сильно кашлять. — Ох, простите меня, — пугается Хван, сразу же отбрасывая сигарету в сторону, а после видит, как тот достает переносной ингалятор из глубокого кармана, вдыхая такую необходимую его бронхам помощь. — Черт, — и снова тот же случай, снова он создает проблемы на пустом месте, не задумываясь ни о ком, кроме себя. — Почему не сказали, что у вас астма? Я бы не посмел…       — Пере-перестаньте, — машет он перед ним рукой, дабы тот не смел извиняться и винить себя в этом. — Вы не обязаны, все в порядке, — он еще пару минут приводит сбитое дыхание в порядок и наконец расслабляется. — Мы говорили о вашем отце, в чем дело?       — Да забудьте о нем, эта падаль не заслуживает, чтобы о ней помнили и тем более говорили, — блондин все еще не может переключиться с того, что произошло, и отсаживается на край скамьи, не имея возможности остановить колотящееся изнутри тело.       — Но ведь я хочу поговорить не о нем, а о вас.       — Обо мне? — хмурится, озираясь на него, ищет лукавство в чужих кристально чистых глазах. — А что обо мне говорить?       — Например, то, что он до сих пор делает вам больно, — Чонин прислоняет свою ладонь к его предплечью, замечая, как тот дрожит, и, пересилив себя, подсаживается ближе.       — Он? Не смешите меня, — он ответно тянется к его прикосновениям, вновь растворяясь в приятной близости.       — Хотите сказать, это не так? Даже те, кто причинил боль давным-давно, могут влиять на наше сознание сейчас, — он сглатывает неприятный ком и продолжает общение. — Я понимаю вас, не бойтесь поделиться.       — Я и не боюсь, просто не знаю, как сделать это правильно. Не умею отвечать на размытые вопросы, мне нужна конкретика, — говорит он, хотя выложить всю подноготную — плевое дело, просто важен интерес. Раскрыть все карты перед неиграющим человеком — в чем вообще смысл?       — Конкретика… — задумывается Ян. — Вас, вероятно, били? — самый простой вопрос, который вертится сейчас в голове.       — Пха, — выдает моментальный смешок Хван. — Конечно. Попадание — десять из десяти. Вы лучше покажите сейчас, кого не били, — говорит он, точно провоцируя, пытаясь залезть в него глубже.       — Верно… Тогда, может, бросил вас? Вы говорите, что он, словно умер, — припоминает Чонин.       — И снова в цель, у вас отличная дедукция, padre, — священник печально вздыхает и чуть сжимает его плечо.       — Я буду гадать или вы все же поделитесь своей историей? — спокойно уточняет младший. Он совершенно не против первого варианта, проблема лишь в том, что на это уйдет больше времени.       — Можем определиться чуть позже, не думаю, что это сейчас так важно, — задумывается Хенджин, поджимая губы.       — А что сейчас важно? Спросите то, зачем пришли, я постараюсь помочь, — сзади начинают собираться люди, и диакон понимает, что совсем не подготовил атрибутику для богослужения.       — Вы уже мне немного помогли, спасибо. Был бы рад общаться с вами чаще, — как-то невинно произносит он, что Чонин искренне смущается в теплой улыбке.       — Хотите встретиться за стенами церкви? — уточнение, не вопрос. Ему просто важно понять, в чем нуждается потерявшийся странник.       — Нет. Вам будет неуютно, — прикусывает губу в улыбке Хван.       — А вам? Как вам будет уютно? — первостепенная цель — помочь, о себе подумает позже.       — С вами, Чонин. С вами…

…

      Прошло чуть больше недели, Джисон стремительно шел на поправку и уже более интенсивно изучал дневники брата. Среди рабочих дней ходил в библиотеку и знакомился с большим количеством людей, создавая вместе с Хенджином иллюзию увлеченной работы двух историков, прибывших для изучения странного захолустья.       Сон стал в разы хуже, но теперь же он вовсе не просыпается, утопает в реалистичных кошмарах, из которых его изредка ловит Минхо. Сонный паралич, забытый на добрые лет десять, вернулся, заставляя оттягивать время отхода ко сну, боясь, что однажды и вовсе не проснется, оставшись там — в темном лесу.       Что касается патологоанатома, то он словно беспричинно начал избегать его. Сколько бы Хан ни пытался на него наткнуться, поговорить и извиниться за доставленные неудобства, тот целенаправленно игнорирует его присутствие, каждый раз находя повод уйти. Неужели он так сильно его подставил перед полицией, что простым извинением не отделаться? А что он еще может сделать, чтобы загладить свою вину? Ему совестно, безусловно совестно, он не привык получать наказание молчанием, всегда обсуждал проблемы — так научили.       На вешалке у двери висит чужое пальто, которое он забрал из химчистки парой дней ранее. Оно напоминает о нем, отвлекает от дел, заставляя по несколько раз в день обреченно стучаться в его дверь в надежде, что ему откроют.       — Не видел его сегодня? — уточняет каждый день Джисон у друга и получает разного рода ответы — в зависимости от ситуации, — но не один из них не утешителен для него, не приносит плоды. — Да, черт, почему нельзя нормально все обговорить?! Я не понимаю, неужели так сильно накосячил? Взрослый человек, а ведет себя…       — Да ты сам не лучше. Давно бы забил и повесил пальто в коридоре, — вздыхает Хван, уставший от чужих ежедневных переживаний.       — Это единственный способ застать его и поговорить нормально… — дуется Джисон, перебирая новую стопку бумаг. — Здесь тоже страницы вырваны, — заключает он, уже не удивляясь. — Что он там такого писал, что решил избавиться?       — Уверен, что он?       — Нет.       Он смотрит дальше, замечая похожие описания призраков с теми, что видел пару раз и сам. Чем дольше он находится в Найтмер Хилл, тем сильнее сходит с ума. Что происходит с мозгом — неизвестно, но это совершенно ему не нравится.       Пока он вчитывается, не замечает, как Хенджину поступает звонок — действительно странно, кому он вообще мог понадобиться? Родители не интересуются, а знакомых довольно мало. Хван в последнее время все больше времени стал проводить в церкви, и, к удивлению старшего, неугомонный нрав стал чуть спокойнее. Может, обменялись со священником телефонами, да болтают теперь? Не его дело, главное, чтобы тому было хорошо.       — Джисон! — резко вырывает его из раздумий друг. — Ты не представляешь, кто мне звонил!       — Удиви, — безынтересно пытается оторвать взгляд от бумажек Хан.       — Эндрю помнишь? — кудрявый мальчишка, что какое-то время присматривал за жильем Хенджина, пытаясь найти денег на собственное, сразу же возникает в памяти старшего. — Я помог ему оплатить полицейскую академию? Так еще и на ту специальность, что он мечтал, — горделиво вспоминает все свои заслуги блондин.       — Так, и? — не понимает, к чему тот с сияющим лицом клонит.       — Он пошел работать в тот же участок, что и Сынхо. Рассказал, что только закончил свой испытательный срок, — Джисон задерживает дыхание, боясь следующих слов друга. — Возможно, ему удастся нам помочь. Через какое-то время и причина…       — Хватит. Подожди, пожалуйста, — он указательным и большим пальцами массирует переносицу, переходя на веки, когда Хван усаживается рядом с ним. — Ты же понимаешь, что даешь надежду?       — Прости. Я имел в виду, что он попытается достать информацию, — говорит тише, и забирает дневники, что читает друг. — Я попросил достать информацию на докторишку.       — Зачем?! — выпаливает резко, и так недовольный тем, что не может с ним сблизиться. — Хен, я не уверен, что он может быть тем убийцей, хоть не уверен и в обратном, — он молчит, боясь, что тот неправильно поймет. — А на Ионина ты запросил информацию? М?       — Ты чего завелся? — строго спрашивает младший. — Я могу узнать о нем самостоятельно, лишь стоит поговорить.       — А я? Я не могу?       — Он с тобой не разговаривает. Или мы будем ждать до нового года, когда тот соизволит тебе рассказать хотя бы дату рождения и имя матери?       — Дай мне еще немного времени, — он не хочет чувствовать себя бесполезным, ему поручили одного лишь Минхо, и того не может разболтать, не справляясь с поставленной задачей. — Я планировал сегодня серьезно с ним поговорить.       — Да пожалуйста, у тебя есть еще пару недель, смотря за сколько времени сюда приходит почта, — закатывает глаза и укладывается к себе на постель Хенджин.       — Почта?       — А ты думаешь, мне его биографию по телефону расскажут? — усмехается он. — Какой план на вечер?       — Думал сегодня снова в бар сходить, тогда я почти ничего не узнал, — думает Хан, опуская снова глаза на чужой почерк — почерк Минхо. Оставленная записка все еще для чего-то хранится в его прикроватной тумбочке, напоминая о проявленной бессмысленной заботе. Почему же не заботится сейчас? Почему даже не зашел проведать?       — «Почти»? Мне казалось, что ты ходил туда только напиться и подпортить нам репутацию в полиции.       — Ты сделал это первым.       — Сути не меняет, — парирует Хван. — Тогда вечером в бар, — он ухмыляется, вспоминая, что тот говорил ему в прошлый раз. — Говоришь, там работает Рубина?       — Хен.       — А что я? Просто не прочь снова ее увидеть, — чисто живой интерес к человеку, не подпитанный какими-либо романтическими чувствами. Рубина — женщина яркая, цепляющая взгляд и вызывающая молча улыбку. С ней хотелось бы по-дружески сблизиться, узнать, о чем она и почему.       — Мы сходим и вернемся домой вдвоем. Никаких связей на одну ночь…       — Ты сейчас точно со мной разговариваешь? — хрипло перебивает его Хенджин. Обидно слышать подобное в свой адрес, так еще и от близкого друга, хоть и не имевшего ничего под этим плохого — Джисону лишь страшно возвращаться теперь домой одному. — Какого черта, Джи? Ты себе об этом почаще напоминай, а то зайдет какой-нибудь Минхо и поплывешь, совсем забыв про своего друга.       — Что ты к нему прицепился? Ты сам мне сказал взять работу с ним на себя, так почему теперь пытаешься найти двойное дно в наших взаимоотношениях?! — нервничает старший.       — Потому что он тебе понравился.       — Неправда.

Лишь интересен.

      — Ага.       — Ага.       Оба цокают и отворачиваются к своим делам, не желая больше продолжать пустую ругань. Джисона распирает изнутри, желая поспорить, доказать чужую неправоту, но бессмысленно. О чем спорить, если он и сам уже не уверен в себе и своих чувствах?       Пол странно перестал названивать, и Хан вновь счел это за своеобразный знак, растолкованный тем образом, что он готов к чему-то новому, более приятному и трепетному. Сны давят на него, и он каждый раз вынужден искать в темноте сознания своего спасителя — Ли. И почему-то продолжает транслировать игры разума на реальную жизнь, в которой совершенно ничего не понятно, запутанный клубок гложет, а в деле не продвинулись и на пару шагов. Джисон не знает, что он испытывает, просто-напросто потерявшись в своих чувствах, не отойдя еще до конца от прежних.       Он берет пальто и вновь идет в комнату напротив, стучась в дверь и стоя около нее еще битых минут пятнадцать. Тихое мяуканье — единственный ответ, который он получает, прежде чем вновь безрезультатно вернуться в комнату.       После ужина Белинда заглядывает к ним, чтобы поменять постельное белье, что, в принципе, делают сами мужчины, выхватив у нее из рук два комплекта.       — Ну, что вы. Я бы и сама справилась, — скромно улыбается она, а потом видит готовую к выходу одежду на их стульях. — Вы куда-то собираетесь? В такой поздний час? — интересуется Белинда.       — Да, мы хотели с моим другом отдохнуть в местном баре, - отвечает ей Хенджин, тянущийся за наволочкой, когда Хан убегает, только услышав признаки возвращения патологоанатома.       — Тот самый, где работает Рубина? — воодушевляется она, и Хван замечает в ее глазах огоньки.       — О, вы знакомы? — улыбается он.       — Да кто ж ее не знает-то… Мы познакомились с ней на местном рынке, а после виделись лишь пару раз. Она тогда мне выбила у самого противного продавца скидку, — усмехается девушка и тянется, чтобы помочь мужчине, но тот отказывается, прося просто присесть.       — То есть вы подружки? — лукаво глядит на нее, стоя полубоком.       — Если можно так сказать, — поджимает она губы и вновь краснеет.       — У тебя такое светлое лицо, что румянец не скрыть, — усмехается Хенджин. — О чем думаешь?       — Нет-нет, не важно, — отмахивается Белинда и прикладывает к щекам прохладные ладони, дабы остудить жар, а собеседник смеется. — Не смейся надо мной!       — Прости, — заканчивает он с постелью и сразу же заваливается в нее, вдыхая чистый запах постиранного белья. — Хорошо-о!       — Слушай, а… Могу я тебя кое о чем попросить? — подсаживается она ближе к нему и берет его ладонь в свою, оглядываясь, лишь бы никто не зашел. Хван волнуется, его пугает такая интимность и, по всей видимости, новая ответственность, что возложит на его плечи сейчас столь «беспомощная» девушка. — Можете взять меня с собой?       — Ты же понимаешь, что в случае, если об этом узнают, пострадаешь не только ты? — отвечает он ей, совершенно не желая соглашаться. Обуза им ни к чему, она ничем не будет полезна, так еще и наблюдать за ней весь вечер — сомнительное удовольствие.       — Ну, пожалуйста, Хенджин. Другого шанса у меня не будет, — она жалобно заглядывает в его глаза и подносит его ладонь ближе к своей груди.       — Нас могут выселить, а мы тут еще не закончили, — его нелегко подкупить, особенно женским обаянием — слишком этого мало для такой серьезной темы.       — Я возьму всю вину на себя, скажу, что встретила вас там случайно, — продолжает она, но Хвану все еще недостаточно ее простых просьб, нужно что-то существеннее.       — Взамен…       — Все что угодно, — обещает она, и мужчина норовит этим воспользоваться, выпытав все тайны про загадочного соседа.       — Ладно. Будь наготове в половину десятого, мы поможем спуститься тебе с окна, — Белинда радостно взвизгивает, случайно целуя костяшку его руки, и торопится спуститься вниз, пока матушка не спохватилась о ее отсутствии.       — Спасибо, — шепчет она одними губами, чуть не натыкаясь на Хана, как раз возвращавшегося в их комнату.       — Чего это она такая радостная? — спрашивает старший, сам явно находящийся не в расположении духа.       — Потом расскажу. Я смотрю, ты без пальто, получилось поговорить? — усмехается тот, смотря на чужую недовольную гримасу, убивающую одним своим взглядом.       — С дверью? — ядовито язвит он. — Забрал пальто и захлопнул ее передо мной, даже слова не дал вставить.       — Все-таки Эндрю будет полезен, да? — неприятно слышать, что какой-то давний знакомый будет более полезным в их деле, чем он, ужасно бьет по самооценке, заставляя думать изощреннее и безрассудно.       — Я постараюсь поговорить с ним еще раз завтра, позову на кофе… — соблазнять не особо в его стиле, но попробовать стоит, тем более что вариантов в действительности очень и очень мало. — Если не получится, оставлю его в покое, будем опираться на твоего Эндрю.       — Ревнуешь?       — Ага.       После ужина мужчины переодеваются в уже готовую одежду — наиболее привычную для обоих в стиле. Джисон пить более не собирается — прошлого раза хватило, а вот Хенджин не против попробовать пару коктейлей, сделанных руками волшебницы, завоевывающей внимание каждого, кто посещает их убогий городок.       Хан вновь осматривает себя в зеркале, выглядя довольно неплохо — мягкий свитер и вельветовые брюки в бордовом оттенке — хочется вновь дать потрогать Ли, как он успел заметить, разделяющего любовь к уютным вещам. Он снова стучится, опираясь на дверной косяк, и тот открывает, высовывая через щель лишь половину лица.       — Ну? — грубо спрашивает его, и младший теряется.       — Можем поговорить? — спрашивает негромко, надеясь на понимание, когда снизу осторожно выходит Майри, начиная тереться мордочкой о его штанину.       — Не о чем. Можете более не беспокоить меня? — ему приходится до конца открыть дверь, чтобы забрать кошку, но тот садится рядом с ней, перехватывая его кисть. — Какого…       — Простите меня, — брови изгибаются на переносице, не желая портить взаимоотношения с мужчиной. — Пожалуйста, мне жаль, что я не послушал вас, что помешал… — он сглатывает, ослабляя хватку, и избегает прямого взгляда, тем самым позволяя старшему разглядывать его. А Ли удивляется, совершенно об этом забыв, и кивает, понимая, что тот назвал сейчас наиболее существенную причину такого его поведения. — Сходите со мной…       — Пит, готов? — Минхо поднимает полный неприязни взгляд на его друга, стоящего сейчас за спиной Хана, и, взяв Майри на руки, захлопывает за собой дверь. — Ой.       — Я тебя убью, — проговаривает практически одними зубами Джисон, коря того за упущенную возможность. — Ты ведь это специально, да? Еще и обратился ко мне на другое имя.       — Мало ли кто может услышать, — неумело оправдывается Хван.       — Лучше молчи, — он хочет спуститься вниз да выйти наконец на свежий воздух, как Хенджин вновь его останавливает.       — Я еще не успел сказать…       — Что?       Они стоят напротив окна девушки, и Хан буквально прожигает пустоту своим взглядом, не понимая, какого черта его друг вообще творит. Все больше и больше удивительного происходит рядом с ним, что просто дышать уже нечем. Старший буквально за ним не поспевает.       — С чего я вообще должен в этом участвовать? — спрашивает он, когда раздается тихий скрип оконной рамы.       — Она будет нам полезна, ты же понимаешь, — сладко проговаривает Хенджин, придерживая ногу девушки, что через пару секунд окажется в его руках. — Просто потерпи.       — Ах! Мы правда это делаем? — старается держать себя в руках Белинда, сгорая от нетерпения наполнить легкие свободой.       — Как только мы скажем, что пора обратно, ты соберешься и поедешь с нами, ясно? Мы в ответе за тебя, поэтому будь осторожна, — предупреждает ее младший.       — Нет никаких «мы», Хен, только ты и твои бредовые идеи, — противно улыбается Хан, за спиной девушки показывая другу средний палец.       — Вот же…       Они идут к машине, и Джисон вновь отводит взгляд от скопления деревьев, что назойливо продолжает показывать ему мельтешащие тени, преследующие его, как только он покидает дом. Пару раз подобное случалось и в ванной, ломая старые лампочки. Он по правде не понимает, что с ним происходит, но более чем уверен в том, что все увиденное — вымысел. Тревожно, но сейчас он не один и не собирается мутить сознание, осторожно занимаясь лишь делом, за которым приехал.       В комнате Ли все еще горит свет, и он ловит себя на мысли, что предпочел бы сейчас бессмысленную пробежку с ним, поездке с детьми, точно не видевшими взрослой жизни, раз так мечтают ею насытиться.       Садится за руль и отъезжает в нужном направлении, замечая по пути, как выпадает первый в этом году снег — белый и такой мокрый, что особой радости не вызывает.       Подъезжая к бару, оба нарекают девушке не общаться с мужчинами, в особенности после опыта старшего, побывавшего в этой обители похабства и систематического оскорбления по половому признаку.       — Я иду повидаться с Рубиной и повеселиться с вами, ни на шаг не отойду, не бойтесь, защитнички, — улыбается она, поторапливая их скорее войти внутрь.       — Если ты ее упустишь, искать будешь сам, — с улыбкой напоминает ему Хан и следует внутрь первым, желая проверить обстановку внутри.       Такое чувство, что с его поездки тут совершенно ничего не изменилось — те же мужчины, на тех же местах. Красавчик со сломанным набекрень носом попивает пиво вновь за барной стойкой в полном одиночестве, но теперь молча — остался лишь презренный взгляд да мерзкое недовольное причмокивание.       Джисон садится через пару сидений от него и улыбается женщине, вмиг обернувшейся к новым посетителям.       — Какие приятные гости! — радуется она, осматривая каждого, и останавливается на Белинде. — А что здесь забыла маленькая леди? Что будешь пить? Я угощаю, — она опирается на столешницу, заглядывая прямо в ее глаза.       — А что можно? — невинно уточняет она, и Рубина отходит, чтобы сделать слабоалкогольный тоник с долькой апельсина для долгожданной гостьи.       — Держи, попробуй, — та берет и резко отпивает половину, закашливаясь.       — Ну, не налегай, — говорит ей Хенджин, усмехаясь.       — А ты не указывай, пусть она сама решает, — играет бровями женщина. — Рада тебя тут видеть, хоть как-то разбавляешь серую толпу, — она вдруг переводит взгляд на Джисона, невинно хлопая ресницами. — Я не о тебе сейчас, — он лишь отмахивается, и не думая обижаться.       — Как тебя сюда занесло? — интересуется Хван. — Неужели для такой женщины не нашлось местечка получше? — она наклоняется ближе и, хищно скалясь, шепчет сразу троим:       — Так это мой бар.       — Серьезно?! — вскрикивает Белинда, привлекая всеобщее внимание, а Рубина только смеется тому, как та ведет себя.       — Такая славная малышка, видели, да? — указывает она на нее пальцем с искрящимися глазами. — Чудесная.       Она отходит сделать коктейли друзьям и более совсем не отвлекается на чужие перешептывания и прямые оскорбления, концентрируя внимание только на приятных сердцу посетителях. Они делятся всем, чем только можно друг с другом, и Хан «случайно» заводит тему о недавних убийствах, слушая совершенно разные мнения на этот счет, не замечает, как Белинда переползает на дальние сидения, секретничая с Рубиной. Девушки играют в различные игры, придуманные старшей, на легкие поцелуи, и рыженькая каждый раз ухмыляется победе, чувствуя, как горят ее щеки от чужих мягких губ.       Пьяницы рассказывают о том, как становились не раз свидетелями зверских преступлений, и Джисон внимательно запоминает все детали, пока один не выдает, что крайнего погбишего мужчину нашли мертвым прямо на площади вместе с предполагаемым убийцей. Ловить в баре нечего — друзья уже поняли, выслушав по пять разных версий одних и тех же случаев. Поэтому они ждут, когда Белинда допьет свой последний коктейль и запомнит веселье сегодняшней ночи на всю оставшуюся жизнь.       — Прости, что помешал сегодня, — вдруг начинает Хенджин, подумав за время не раз о своем поведении. — Он меня немного раздражает, я ему не доверяю.       — Он ведь помог мне, притащил, хотя мог оставить до приезда полиции, но и те меня не искали после того, что случилось, — он не смотрит на него, говорит спокойно. — Я правда виноват перед ним и… Мне стоит извиниться хотя бы для того, чтобы не портить отношения окончательно.       — Тебе нравится с ним общаться, проводить время? — уточняет Хван, делая глоток от бирюзового коктейля.       — Да, вполне. Он приятный собеседник, — честно говорит Хан, хотя и поводов пообщаться с ним было немного.       — А сам он тебе как? — дает возможность самому определить их отношения, не решаясь придумывать из пустоты.       Вдруг в ноздри ударяет знакомый запах, и старший оборачивается в поисках его обладателя, испуганно всматриваясь в каждое лицо, но ничего. Показалось.       — М? Ты о чем? Если ты говоришь о каких-то романтических чувствах, то их особо не возникло еще. Да, он в моем вкусе, признаю, но о большем говорить сейчас рано. Мы знакомы всего ничего и…       — Ты его подозреваешь.       — Да, — кивает он, но сознание упрямо не слушается, желая бежать за чем-то новым. Два полушария буквально сражаются друг с другом, но Хан отдает предпочтение другому, напоминающему ему о том, что приехали сюда не за этим. — Что с твоим?       — Ему понравились мои рисунки, я оставил ему парочку.       — Ты снова рисуешь? — удивляется Джисон. И когда он успел упустить, что его друг пошел на поправку?       — Ага, в церкви, на задних рядах. Вчера ко мне подошла Элиза и оценивающе пялила в мой листок, — Хан усмехается. — Люцию, кстати, мой стиль не понравился.       — Много он знает, — фыркает старший, чокаясь с ним бокалами. — За то, чтобы у нас все получилось, — довольно простой тост, но значит для обоих неумолимо много.       Хенджин вдруг поворачивает голову в сторону девушек, но не видит Белинды, лишь Рубина снимает свой фартук и убирает грязные бокалы в сторону, перешептываясь по делу с другим барменом.       — Где?! — резко выдвинувшись из-за стола, Хван чуть не сносит всю рядом стоящую посуду.       — Не шуми мне тут, в туалет она отошла, — Рубина кивает в сторону, и Хенджин мгновенно ретируется туда, пока Хан рассматривает циферблат, готовясь скорее уйти.       Неплохо, наверное, было бы выпить перед сном, чтобы бессознательно отрубиться, надеясь на то, что хотя бы сегодня ночь пройдет без кошмаров, но такое начало алкоголизма совершенно его не радует, заставляя размышлять о других способах выспаться.

Может, зайти к Минхо попросить о таблетке?

Может, попросить его забрать с собой?

      В последний раз, когда он спокойно спал, — неудобная ночевка в машине с Ли. Почему же тогда ничего не беспокоило его бренный ум, что стало причиной? Хан не знает точного ответа, но отчего-то внутри безысходно надеется на повторную ночь, конечно же, убрав все сопутствующие ей неприятные обстоятельства.       Апельсиновый сок бокал за бокалом течет в его желудок так легко, чуть смачивая горло кислинкой, заставляя оставаться в сознании. Хорошо посидели — ничего не скажешь, он даже пару раз резво посмеялся с совершенно глупых шуток и неплохо перекусил.

Но чего-то не хватает.

      Запах мяты вперемешку с ромашкой так нагло издевается над ним, вызывая печальную усмешку. Неужели он уже фантомно чувствует свои мысли? Он вроде и не против, как вдруг его одергивают, желая приятного продолжения ночи.       Рубина на всех парах спешит к мужчине, застывшему в дверях с небольшим букетиком, а у Хана застревает в горле цитрусовая жидкость, стараясь обжечь сильнее, чем увиденное, только что тронуло его сердце.       Девушка ласково проводит большим пальцем по щеке Минхо и забирает букет, принюхиваясь к распустившимся лепесткам ее любимых цветов. Взгляд Ли лишь на мгновение касается Джисона, не совсем разбирая эмоции — в целом младшему тоже это дается с трудом, и он просто отворачивается, перебирая глазами частички мякоти в соке.       Сзади хлопает дверь, и мужчина испуганно дергается от раздавшегося звука, не понимая, что творится сейчас у него в голове — рой мыслей такой буйный, что вычленить хоть одну из него — непосильная задача.       — Я же говорил, что эта… с ним, — язвительно шепчет ему пьяница рядом, и первая идея Хана — повторить прошлый раз, но он ее опускает, держа себя в узде.       — Хочешь нос вправлю? — грубо спрашивает его Джисон, заставив вжаться в барное кресло.       — М-м? — осторожно уточняет тот.       — Завались, — шипит на него он и идет за друзьями, задержавшимися в уборной. — Что там можно так долго делать?       Преподнесёт ли эта ночь Хану еще сюрпризов или же он сможет выспаться спокойно в своей кровати, забыв о последних моментах дрянной, бессмысленной вылазки?