a thousand years

Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого. Федор Достоевский, «Преступление и наказание»

— Я люблю тебя… Чонвон смотрит вдаль, взглядом рыщет в освещенной только лунным светом темноте мужскую фигуру, что вовсе не торопится домой. Размеренно прогуливаясь по темным холодным улицам в столь поздний час и в одиночестве. Если бы он был рядом, то такого не было. Цепляется взглядом за мужчину, даже не моргая. Запоминает каждое очертание фигуры и лица, которое за эту тысячу лет ни разу не посмел забыть. Когда мужчина оборачивается, то они совершенно неожиданно сталкиваются взглядами. Чонвон вздрагивает, не смея отводить глаза, пока зрачки расширяются, а карий цвет начинает отдавать алым. Он скучал, оттого сейчас проваливается в пучины собственных воспоминаний, не в силах разорвать эту связь. Не в силах отвести взгляд от родных до боли глаз.

***

— Чонвон, побежали! — кричит парень и они, звонко смеясь, бегут по зеленому полю. Лето, тепло и прохладный ветер, что треплет волосы. Парень только недавно покрасился, отчего волосы были нежно розовые и развивались на ветру, Чонвон и не предполагал, как тому удалось достать краску для волос. Их первая встреча не была радостной. Чонвон помнит тот день как сейчас. День, когда боль пронизывала каждый нерв и не могла стихнуть. Когда по детским пухлым щекам нескончаемо текли слезы. Он потерял родителей и у него ничего не осталось, кроме бабушки. Но и та отказалась от него, предпочитая сдать ребенка в приют. И вот маленький рыдающий Чонвон на пороге приюта, где вовсю носятся такие же дети, как и он. То тут, то там слышатся гневные крики воспитателей не в состоянии совладать с детьми и ОН. Тот, кто с яркой улыбкой на лице протянул маленькую детскую ладошку. — Меня зовут Сону, а тебя? Звонкий голос, что ярко отпечатался в памяти. Он оставался таким всю жизнь, сколько он помнит Сону. Яркий и вечно улыбающийся. Легко находивший контакт с каждым новым ребенком, появляющимся в приюте, но отчего-то прилипшим к тихому и неразговорчивому Чонвону. Они часто вместе пакостничали, потому их вечно наказывали. Правда ставили в разные углы иначе они вечно норовились сбежать или сделать что-то еще. Как сейчас, когда вместо дежурства бежали по зеленому полю. Сону кричал так громко и так радостно смеялся, что Чонвон не мог не подхватить. У них разница всего год, но в такие моменты Чонвон чувствует себя намного старше Сону, что вечно во всем искал плюсы. Чонвон обгоняет парня и резко тормозит, перекрывая путь, отчего старший врезается в его спину с недовольным ойканьем, но Яну только этого и надо. Когда он резко разворачивает, начиная щекотать с губ срывается звонкий как колокольчики смех. Они оба падают в траву, завязывая шуточную драку, а потом долго-долго смеются, наблюдая, как мимо пролетают бабочки и стрекозы, а где-то под ухом жужжит пчела. Сону пугается сильно, а Чонвон лишь громко смеется. — Я защищу тебя! — слишком звонко под ухом. Чонвон к себе притягивает, отчего они смотрят глаза в глаза. У Кима глаза красивые и испуганные, а у Чонвона донельзя любопытные. У них любовь носы щекочет, а они пока и вовсе не понимают, предпочитая тонуть в глазах друг друга. Они уже разделяют одно чувство на двоих и им больше ничего не нужно. То как тихо и неловко Чонвон спрашивал можно ли присесть, и они читали вместе книги в саду у приюта. Их долгие разговоры до поздней ночи, а то и до утра. Их потом долго ругали, потому что каждый засыпал время от времени на уроках после этого. Ночные прогулки после комендантского часа. Осторожные прикосновения рук и долгие взгляды. Каждый из них чувствовал, но никто не решался просто сказать. А потом Сону заболел, и все в одночасье рухнуло, словно карточный домик. Их планы на будущее и долгие разговоры до самой ночи. Теперь Сону практически не было в приюте, а если и был, то почти всегда он спал, а Ян тихонечко сидел у кровати старшего. Следил за беспокойным сном и знал каждую эмоцию на родном лице. Спасал от каждого кошмара, тайком проникая в столовую, чтобы после принести старшему стакан горячего молока. — Почему ты не спишь, Ким Сону? — строго произносит Ян. — Не могу уснуть без тебя, — тянет руки навстречу, пальцы переплетая. Они засыпают вместе в последний раз. Время бежит неумолимо быстро. Время, за которое они оба необратимо меняются. Сону, что теряет свои черты, превращаясь в измученного болезнью, но пытающегося все так же ярко улыбаться человека и Чонвон… Тот во все себя теряет. Теряясь в попытках спасти старшего и в итоге падая в пропасть. Превращаясь в монстра против собственной воли, а против ли? Нет, не так. Ради Сону на все пойдет, даже если теперь тело ломает от боли, а глотку дерет непреодолимая жажда. Даже когда с Сону становится невыносимо тяжко, потому что единственное желание вонзить зубы в тонкую почти прозрачную кожу. Но Чонвон не позволит собственному монстру вырваться на свободу. Никогда не причинит боль старшему, предпочитая чувствовать ее самому. Он бы и его боль забрал, если б только мог. — Да брось ты, все будет хорошо, — успокаивает Сону. Он уже месяц безвылазно в больнице под капельницами и с разбитыми надеждами, но каждый раз все так же ярко улыбается. Смеется громко, будто тысяча звезд падает с небес. Это любовь Чонвона надеждами рушиться, и возрождается вновь каждую тысячу звезд. Каждую ночь. Каждый вздох старшего. И сейчас он не хочет уходить, будто чувствует, что их история подходит к концу, так и не успев вовсе начаться. — Обещаю, что приду завтра. Обязательно жди меня, — с улыбкой произносит Ян, выходя из палаты. Он не торопится уходить, чувствуя, как родное сердце стучит последний раз. И этот последний стук, отдается в барабанных перепонках, заставляя сорваться назад. Заставляя столкнуться лицом к лицу с бледной реальностью, липким страхом и чужой неизбежностью. Бледные губы все так же улыбаются, но впредь с них не срывается дыханье, а под пальцами не чувствуется жизнь. Чонвон вонзает клыки в худую бледную шею, надеясь, что еще не поздно. Они будут вместе еще тысячу лет, и он будет его любить всегда как в первый раз. Искренне и чисто. Ловить звонкий смех с чужих губ, считать звезды, падающие с небес. Он хочет жизни и хочет, чтобы жив был Сону, но получить теперь этого не может. Ведь теперь он монстр, обрекший возлюбленного на точно такой же исход. Чонвон гонимый собственным эго просто сломал чужую хрупкую жизнь. Посылая по венам собственный яд, упиваясь еще теплой сладкой кровью. — Я люблю тебя, Сону, — шепчет Ян, видя, как чужое тело меняется в агонии. Видит его в последний раз, покидая навсегда. Он больше его не увидит. Не сломает его жизнь, точно так же как сломал сейчас. Просто не позволит. Обещал не причинить боль, но монстр внутри него алыми струями вырвался наружу, решая за него. Окончательно и бесповоротно, точно, как ушел Чонвон, оставляя Сону все это время в неведении.

***

Застывшее сердце снова будто колотится, как в их первую встречу. Вся их жизнь проносится перед глазами, стоит встретиться взглядом, а старшему вмиг оказаться рядом на той самой крыше под лунным светом. — Как стать храбрее? Как мне любить тебя, если я так боюсь упасть снова? Но, смотря как, ты стоял там, в одиночестве, каждый раз, мои сомнения пропали. Ярко-красные глаза смотрят в ответ с неподдельной тоской и интересом. Они ждали этого тысячу лет. Тысячу лет на расстоянии вытянутой руки, когда один мучался, а другой и вовсе не подозревал. Чонвон знает, что Ким определенно догадывался, но давал младшему так необходимое время. — От каждого дня ожидания, все эти тысячу лет, мне становилось лишь больнее… — Да неужели, — Сону протягивает руку, умещая ее на чужой груди в районе солнечного сплетения, пока на губах играет счастливая улыбка. — Не волнуйся, милый, я любил тебя все эти тысячу лет, и я буду любить тебя столько же, — в ответ улыбается Ян. — Всего тысячу лет? Тогда я тоже и даже больше, — небрежно срывается с чужих губ, прежде чем потонуть в поцелуе.