Первая любовь.

      Дазай привык быть лучшим во всём и всегда. Но сейчас, стоя перед доской почёта и разглядывая собственное имя, едва ли ощущает хоть что-то. Кажется, что пропади он в один день с блестящей поверхности, и ничего не изменится. Мир продолжит свой привычной ход. Он точно так же будет ходить на уроки, слушать музыку по ночам и, в общем-то, существовать. Не будет никакой грандиозной разницы, кроме более светлого, чем обычно, бейджика на пиджаке. Может быть, некоторые учителя и позлятся пару дней. А что потом? Все просто благополучно забудут, что ученик старшей школы Осаму Дазай вообще когда-либо добивался таких успехов. Его непременно заменят другие, более способные ученики. Так есть ли в этом какой-то смысл? Наверное. Он ведь должен поступить в хороший институт, получить престижное образование и работу. Но именно, что должен, а не «хочет».       На самом деле Дазай ничего не хочет. Его реальность вполне его устраивает и ему не нужно что-то ещё. Ему не нужны друзья, не нужны отношения, не нужны и дорогие вещи, отличающиеся от обычных лишь вычурным штампом бренда где-то посередине. Единственное, чего он мог бы хотеть сейчас, так это поговорить. Не с первым попавшимся человеком, а с кем-то, кто способен его понять и по-настоящему выслушать. Но как оказалось, таких людей попросту не существует.       Он мог бы пойти к Чуе. Рассказать тому очередную глупость и выбесить до скрипа зубов, а затем и последующего в лицо удара. Но зачем? Ему это совершенно ничего не даст. Да, он унизит одноклассника и посмеётся со всеми, но смех его не будет искренним. Можно сказать, что он просто отзеркалит чужое поведение. Ведь сам то он понятия не имеет, как надо реагировать на такое. Ударь он в ответ, наверное, было бы странно. Они же просто прикалываются друг над другом, а не ведут какую-то серьёзную вражду. По крайней мере, так ему кажется.       Прямо сейчас он бы с удовольствием вернулся домой. Лёг бы на пыльный футон в углу комнаты и смотрел в потолок часами, размышляя ни о чём. Но он должен находиться тут. В тесном и душном помещении, закрытый с людьми, которые ему нисколечки не интересны. Слушать унылый треск часов и лениво выводить портрет преподавателя физики. Вместо лица получается какой-то сумбур. Ну точно карикатура. Но правда в том, что рисовать Дазай совсем не умел. Поэтому учитель и походил больше на свинью, чем на человека.       — Таким образом и открыли закон... — Дазай не слушает, да и не старается делать вид.       Все его мысли заняты проявляющимися на бумаге закорючками и тресканием карандаша. Сломался.       Фокус перемещается на окно. Лето уже почти в своём полном разгаре. Солнечные лучи то и дело надоедливо падают в глаза, заставляя жмуриться. Он опускает голову, и длинная чёлка закрывает лицо. В голове играет белый шум, а окружение медленно расплывается, превращаясь в одну большую кляксу.       Кажется, что вот-вот и он уснёт. Отрубится прямо тут, сидя на последней парте у окна, всё ещё сжимая в руке сломанный карандаш.       Но сквозь пелену приятного бездумья, он может поклясться, что слышит чужой голос. Не где-то далеко, где может находиться профессор, а примерно над уровнем уха. Противный женский шёпот, который Дазай не любил больше всего на свете. Этот тон был даже слишком ему знаком. Его всегда использовали, когда распускали слухи, прячась за спинами других учеников, словно трусы. Такого низкого уровня ещё надо было достичь.       — Эй, Дазай, передай записку, — староста класса поддаётся вперед и тычет в его спину ручкой, заставив обернуться, — только не читай.       Он ловко перехватывает бумажку, скорее даже машинально, чем осознанно. И желания смотреть на её содержимое действительно не возникает. Но он почему-то всё равно разворачивает свёрток и всматривается в каждый выведенный иероглиф.       «Сегодня после школы с новичком знакомятся. Пойдёшь?»       Взгляд Дазая тут же приобретает некую ясность: осознание злого умысла и того, что произойдёт на самом деле. Однако жалости или мысли помочь не возникает. Всего лишь ещё одного невинного школьника задавят толпой и вынудят делать отвратительные вещи на камеру. А позже распостранят материал по всей школе. Ну или попробуют шантажировать какое-то время. Не потому, что тот заслужил такого отношения к себе, нет. Очевидно, что новичок чем-то отличался от серой массы, и это основная причина. Просто не сливался с толпой.       Дазай мог бы сделать, что угодно с этой информацией. Мог бы прямо сейчас встать и пойти к директору, всё рассказать и попросить разобраться. Или вступить в словесную конфронтацию непосредственно с зачинщиками. Но ему было всё равно. Поэтому он лишь слабо кивнул и перебросил бумажку на соседнюю парту. Туда, куда староста его изначально и попросила.       Задумываясь об этой теме, можно ли назвать жертву буллинга виноватой? Когда-то Осаму, наверное, сказал бы да. Мол, привлекаешь к себе лишнее внимание, значит и должен ожидать чего-то подобного. Ведь люди ещё с древних веков любили наблюдать за чужими страданиями. К примеру можно привести знаменитую Французскую революцию, закрепившую за собой весь этот образ гильотин и прочего вытекающего из этой сферы. Народу попросту нравилось собираться на площади и смотреть смерти в глаза. Отрубленные головы определённо вызывали экстаз и чувство собственного превосходства, ибо на этом месте оказался не ты, а кто-то другой. Возможно, даже кто-то куда более высокого положения.       Но сейчас Дазай сказал бы, что проблема заключается исключительно в коллективе. В том, что жестокость остаётся безнаказанной. В том, что остальные послушно хранят молчание, стараясь не набрать проблем на собственную голову. Нам свойственно думать, что если что-то не сделать, то это пренепременно сделает кто-то другой. Но на деле все всегда остаются в стороне, размышляя таким же образом. И никто не хочет брать на себя бремя ответственности. Точно так же поступил и Дазай. Не из-за страха или чего-либо другого. Ему было бы безразлично, если бы ненависть перекинулась на его сторону. Просто ему было скучно. А ещё жарко.       Дома сломался вентилятор, надо будет его починить.       — Скинь позже, чё у тебя в третьей задаче получилось, — просит Чуя, накинув на одно плечо рюкзак.       С Чуей он тоже общался не по собственному желанию. Тот был слишком глуп и наивен, пускай и умело скрывал это за грубой оболочкой. Поговорить с ним можно было, разве что, на самые обыденные темы. В глубокую мутню, по типу философии, Накахара предпочитал не лезть. Да и даже так, дельного он вряд ли бы что сказал. Котелок у него варит так себе.       — Сам решай, коротышка, — напущенная издёвка.       Чуя хмурится, но на этот раз бурной реакции не выдаёт. Это было непривычно.       — Не выёбывайся, жизнь легче станет.       Такой, казалось бы, бессмысленный совет, но звучит даже круто. И хриплый голос только подчёркивает его. Дазай мысленно записывает цитату в блокнотик.       — Чья бы корова мычала, — бросает ему вслед, но рыжая макушка уже успевает раствориться в толпе школьников.       Если бы Дазай когда-нибудь мог разорвать все связи с ним, он бы сделал это без раздумий. Не потому, что тот был ему как-то противен. А потому, что был ему безразличен.       Осаму Дазай — странный парнишка, вечно засиживающийся на последних партах, рисующий полную чепуху. Он почти ни с кем не контактирует. И понятно почему. Стоит ему открыть рот, как оттуда сразу же вылетают резкие и удивительные высказывания. Раньше они пугали его родителей, заставляли возить собственное чадо по всевозможным специалистам в попытках выяснить, что же с ним не так. Ребёнок пяти лет не должен был размышлять о смерти. И Дазай это быстро понял, замолчав навсегда.       Началось всё со смерти птицы. Та врезалась в окно детского сада, сильно раненная и уже почти неживая. Естественно, что после столкновения со стеклом она умерла. Скатилась вниз на зелёную травку и лежала там ещё долго, пока Дазай не захотел подобрать её. В тот день он зачем-то рассказал всем, что хочет оказаться на месте птички. Подходил к детям и показывал им внутренности трупа, непринуждённо выковыривая те пальцем. Может, он был аутистом или что-то в этом роде. Он явно отличался от других испуганных детей.       Спихнув учебные принадлежности в сумку, Дазай покидает кабинет так и не попрощавшись с учителем. Лишь подмечает для себя, что отдалённо тот и вправду похож на свинью. Есть в нём что-то такое животное. И дело не в чертах лица.       Тёплый ветер приятно обдаёт кожу, и Дазай, в коем-то веке, скидывает пиджак — очередной бессмысленный элемент одежды. Он действительно не мог понять, зачем им носить пиджак. Но так было указано в школьном уставе, а противиться правилам никто не горел желанием. Один раз Осаму пришёл в школу без пиджака, и ему сняли целую кучу личных баллов, словно он совершил самое страшное в мире преступление. По правде же говоря, летом в верхней одежде невыносимо жарко, а ещё всё чешется. Это раздражает и мешает нормально сконцентрироваться. Но все вокруг, как один, твердят о каком-то равенстве и самодисциплине.       Он уже собирается повернуть в сторону дома, как на глаза бросается ожидаемая им ещё с утра картина. Огромная толпа и ученик, беспомощно зажатый посередине. Сквозь чужие тела, заслонившие угол обзора, едва ли можно что разглядеть. Выхватить удаётся только чёрные волосы и бледную, даже по меркам азиатов, кожу. Дазай сразу же делает смелое предположение, что новичок болеет анемией. По крайней мере, ему так кажется. Воображение само дорисовывает жалкий силуэт, слёзы и обиду. Может быть, даже мольбу ничего с ним не делать. Ведь громкие возгласы старшеклассников заглушали любой другой звук. Как жалко.       Происходящее не было его делом, поэтому он просто развернулся и ушёл.

***

      Уже на следующий день он узнал, что новичка звали Фёдором Михайловичем Достоевским. Занятный иностранец, приехавший в Японию из матушки-России. А ещё... Достоевский ударил его. На щеке расцветал болезненный синяк, и кожу всё ещё слегка покалывало. Конечно, что наглые действия не остались проигнорированными. Осаму успел потаскать русского за волосы по всей школе. Но несмотря на то, что оппонент был намного слабее физически, он оказался куда более крепче Осаму духовно. Продолжил вырываться и бить его в ответ, даже когда получил под рёбра. Достоевскому и так до этого неплохо досталось. Всё его тело, вероятно, просто невыносимо саднило.       Лиловые глаза напротив прожигали. На Дазая ещё никто и никогда не смотрел с такой ненавистью. А ведь всё из-за того, что он разок неуместно высказался о Боге... Да, Фёдор был христианином. Причём очень агрессивным, явно кардинально противоречащим своей вере. Он никого не агитировал поверить в Иисуса и сад Эдема, но защищал собственные убеждения любой ценой. Дазай бы даже зауважал одноклассника, если бы тот нос ему не разбил в пылу их битвы. Такое он забыть и простить не может.       — С чего ты вообще взял, что Бог есть и не является лишь очередным социальным конструктом для контроля людьми? — Дазай шмыгает разбитым носом и подтирает дорожку крови ватным диском. Такое неприятное ощущение.       — Идиот, — тут же бросает в ответ Достоевский, — ты не можешь доказать, что Бога не существует ни с помощью науки, ни с помощью чего-либо другого. Всё, придуманное людьми субъективно.       Наступает суровая тишина. Оба сверлят друг друга полными ненависти взглядами, желая продолжить битву. Но не могут. И это убивает.       — Где же твой Бог, когда маленькие дети умирают от рака? — очевидная провокация.       Руки Фёдора дрожат, сжимаются в кулаки до побеления костяшек. Но его быстро отпускает, а некогда наполненное гневом лицо приобретает равнодушие.       — Нахуй иди, — бормочет он, отвернувшись.       Дазаю следовало бы отвернуться в след за Фёдором, но он этого не делает. Сам не знает почему. Всё продолжает пялить на хрупкое тело, выпирающие кости и россыпь шрамов вперемешку с пожелтевшими синяками. Вчера Фёдора тоже избили. Не смогли заставить подчиниться. Дазай, можно сказать, даже совсем легонько его приложил по сравнению с тем, как с ним обращались другие. Сейчас ему чертовски хотелось отзеркалить совет Чуи в сторону странного верующего. Ведь ничего бы не произошло, если бы Достоевский так сильно не выёбывался. Но Дазай молчит.       Сам он всегда предпочитал плыть по течению. Изредка проявлял какую-либо инициативу и подшучивал исключительно над Накахарой, и то в редких случаях. С остальными у него отношения остались натянутыми, не в плохом смысле. Те просто относились к нему немного скептически.       Расовая дискриминация в Японии была чуть ли не основой культуры. У людей других национальностей, даже не просто туристов, а непосредственно проживающих тут, было куда меньше прав, чем у любого среднестатистического японца. Полиция и прочие службы попросту не хотели работать с теми же самыми условными Афроамериканцами. Среди до сих пор следующего традициям народа давно закрепилась ненависть и недоверие к тем, кто от них хоть как-то отличался. Было принято считать, что весь остальной мир хуже японцев. Что он менее нравственный, более глупый и в целом уродливый.       Поэтому факт, по которому Достоевскому вчера досталось, был кристально очевиден. Тот являлся иностранцем, в дополнении ко всему ещё плохо разговаривал на японском и продолжал следовать традициям своего народа. Непонятно, что он вообще забыл в Японии.       Из мыслей вытягивает медсестра. До её появления Дазай даже не замечал, что Достоевский то сидит перед ним наполовину голый. Без своей белой рубашки, выпачканной в крови. И почему-то от этого обстоятельства стало так неловко. Они оба мужчины, что он мог там не видеть? Обычная голая грудь. Как будто в этом было хоть что-то интимное.       — Прекращай уже, узкоглазый, — практически шипит Фёдор, — куда ты там смотришь?       — Что? — негодует Дазай.       — Смотреть на меня, говорю, прекращай.       Медсестра лишь тяжело вздыхает. Такие перепалки были далеко не редкостью. У подростков шалили гормоны, им хотелось доказать всему остальному миру своё превосходство и значимость. Любыми способами, включая драки...       От приказного тона Достоевского Осаму всего аж передёрнуло. И пускай его не брали на слабо, но воспринял он это именно так. Сидел, не отрывая взгляда от чужой груди, пока того перебинтовывали. Наверное, смешно выглядит со стороны. Но это дело чести, от которого отказаться он просто не может. Ведь ему в первые в жизни действительно не всё равно. А ещё Фёдор очень забавно злится, зная, что не может ничего с этим сделать в присутствии медсестры.