Гибель

Порой ей снится странный сон. Поначалу ничего не видно, один только белёсый туман, а потом кто-то там, наверху, опускает крышку на небесной кастрюле, усмиряя пар, и туман исчезает. Она на острове, земля здесь тусклая, словно выцвела от времени и ветра, и ещё каменистая — ни шагу не сделать без того, чтобы галька не попала в туфли. Вокруг неё море, или океан, или, может, река: сплошная синяя полоса до самого горизонта, похожая на желе или кисель. Рене опускает ноги в воду: кожу пощипывает, а саму ее тянет на дно, которого не видно, все заволокло водорослями и илом. Вдали на севере торчит скала, изогнутая под странным углом, если смотреть долго, до рези в глазах, то кажется, что это и не скала вовсе, а силуэт гигантской собаки, чья каменная пасть ощерилась на пролетающие мимо облака. Во сне, кроме неё, никого нет, и от этого делается грустно. Остров маленький: тысяча шагов, и достигнешь противоположной стороны, уткнувшись в изрезанный волнами берег. На южной его оконечности есть бухточка, куда, должно быть, заходят, швартуясь, корабли, но в её сне корабли не приплывают. Разве что изредка к берегу прибьёт всякий мусор: бутылки, обрывки тканей, прогнившие доски. Осколки чужих, ей неизвестных, жизней. Когда глаза начинают слезиться от бесконечного высматривания судна, Рене уходит в дом. Он тоже совсем невелик: крошечная кухня, спальня, она же гостиная, и чердак, где всегда царит полумрак. В комнате пахнет солью и чем-то ещё, трудноуловимым и позабытым. Лёгкий, почти выветрившийся аромат специй: кардамон и корица. Рене качает головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и ставит на огонь пузатый чайник, обжигая руки о нагретый бок тяжёлой посудины. Чай неизменно получается горьким и крепким, ошпаривает горло штормовой волной, и слёзы текут по щекам, то ли от боли, то ли от острой к себе жалости. Иногда вода вокруг острова замерзает, покрывается коркой льда как скорлупой, и Рене осторожно ступает на обманчиво прочную зеркальную твердь, нажимая ботинком. Ей хочется лечь на лёд ничком и не шевелиться до тех пор, пока не придёт хоть кто-нибудь, поднимет, согреет и уведёт в дом. Но холод обжигает сильнее огня, и Рене тут же вскакивает. Нет, она пока ещё страшится умереть вот так. Что, если попробовать иначе? Каблуком она стучит по льду, один раз, другой, и корка трескается, обнажая чёрную воду. Вдохнуть напоследок и тут же нырнуть в темноту: платье отяжелеет, потянет на дно, где тихо, спокойно и можно навсегда уснуть. Она мечется по берегу подстреленной чайкой: сейчас или никогда, подходит к краю и… — Нет. Одно только хлёсткое, как удар кнута, слово. Чьи-то руки оттаскивают ее от полыньи, цепко удерживают за плечи. Она тут же узнает это лицо: безнадёжно усталое, испещрённое глубокими, как след колеи, морщинами. И тяжесть разом отступает. Он приехал. Он не оставит её. — Вы этого не сделаете, — повторяет Александр и чуть встряхивает Рене, как будто она тряпичная кукла. — Я не видела корабля. — говорит она невпопад, губы почти не слушаются. — Мне не нужно судно, чтобы найти вас, — чеканит он холодно, и Рене чувствует скрытую в словах ярость. И ещё страх. Вот только за неё ли. Александр смотрит с осуждением, и она понимает — прощения не будет. Утопление — слишком лёгкий конец для убийцы королевы. Вот почему она тут. Она отравительница, предательница, ей гнить бы в Бастилии, не вздумай Людовик пожалеть заблудшую овечку. Король сумел смирить свой гнев, но Александр едва ли. И теперь он явился привести приговор в исполнение. Рене лишь хочет знать, прибыл ли Александр на остров самовольно или получил на то одобрение свыше. Скала за спиной всё щерится каменными клыками. Рене вспоминает слова, что Александр сказал однажды: бешеных собак усыпляют. — Вы гибель моя, — говорит он теперь, и вместо ярости в голосе сквозит отчаяние и сожаление, — что вы со мной сделали, Рене? Одно движение, и Александр хватает ее за бёдра, прижимает к себе: воплощение похоти и смятения. Рене хочет ему ответить, но лёд под ними трещит, и они падают, падают сквозь бирюзовое водное зеркало мимо рыб и ракушек, мимо водорослей и обломков затонувших кораблей. Рене камнем идет на дно, увлекая за собой Александра. Ему бы отпустить её руку и выбраться, он может ещё спастись, но его хватка становится только крепче. Месье Бонтан судит себя суровее остальных, его собственный приговор ничуть не мягче вынесенного Рене. Гибель как искупление — единственный выход, что ему видится. Рене обнимает его в последний раз и просыпается. Чайник шипит и плюётся, комнату наполняет запах кардамона и корицы. Александр лениво проводит пальцем по щеке Рене, ласково смотрит. — Вы кричали во сне, — говорит он обеспокоенно, — дурные видения? Рене качает головой. Совсем нет. Дожидается, пока Александр покинет комнату, подходит к комоду, где среди шкатулок и коробок лежит позабытая склянка с прозрачной жидкостью. Ядовитый шёпот внутри умоляет её отступиться. Рене усмехается и выкидывает склянку в окно.