А теперь он знал, как он хочет жить

— Жизнь должна быть как песня! — и сама поразилась тому, что её голос сейчас будто бы принадлежал одновременно артисту и медиуму. Она шла почти что по самому краешку крыши, а он завороженно ловил каждое ее движение и слово. Потому что то, как обыкновенно живут люди, едва ли можно назвать жизнью. Утонувшие в быте, в ежедневном плёте дел, где не осталось уже места ни для любви, ни для отваги, они находят спасение в фильмах и книгах, они постоянно прячутся от самих себя — и не знают, какие они. Существование их лишено всяческого творческого начала, лишь в единении с которым человек может ощущать полноту самого себя. Оттого они не любят и не уважают себя — и всё остальное; оттого и столь ненавистный ей современный юмор, пропитанный как внутренним самоуничижением, так и желанием в это самоуничижение затянуть всё вокруг. Как песня! Какая-то смесь из всех тех песен прошлого столетия, которые открыла она для себя совсем недавно, где непокорные, всей своей сущностью по-хорошему злые артисты опрокидывали ногами микрофонные стойки и махали буйными гривами. Эти дикие самцы выглядели одновременно и максимально природно, и невероятно романтически; боевая натура их была гармонически объединена в одно с тонкой творческой возвышенностью. Гордые и эпичные, как принцы, развратные, как разбойники — они изливали свои всесокрушающие эмоции; их сверхчувствительные души были обнажены перед публикой — бесстыдно и бесстрашно. А взгляд! Кидающий вызов, дерзкий, преисполненный бравадой; в нём есть доля некой волнующей обречённости — но не лёгкая ли обречённость, обратная сторона риска, делает жизнь по-настоящему настоящей, острой, насыщенной, пронзительной? Они и жили так, как выглядели! По крайней мере, пока были молоды и имели на то силы и здоровье; но и когда они становились старыми, подуспокаивались в общественном плане, во взгляде их пылало всё то же извечное пламя. Бунтари! Нарушавшие устои под прицелами глаз всего мира, ненавидимые половиной общества и обожаемые молодёжью. Она не просто полюбила эту музыку — она поняла сейчас вдруг, что понимает её. Бежать сквозь пылающую пятнистую ночь, во взрывообразный день! Под солнцем, громогласно разразившимся над головой, вместе с его лучами, сливающимися со внезапно проросшим из-под земли миром, отчего он делается яркий, на глазах обретает объём, вступает в контраст с небом и сам с собой. На цыпочках — идти по верёвке, когда по обе стороны раскинулась бездна, и низь столь далека, что, туманясь, почти что сливается в один цвет. И все же видны они — скалистые острия, неровным металлическим ритмом усеивающие землю, словно копья. Все — направленные в твою сторону. Она не знала, что на неё нашло в эти странные мгновения. Она говорила и говорила, ткущаяся речь её была словно яркая золотая сеть на фоне темнеющего ещё предутреннего неба, когда все краски мира разбавлены и объединены тёмно-голубым. И эта сеть отражалась в его глазах, и они вспыхивали в такт её словам. Он поднялся, двигаясь так, будто бы зазомбирован её словами. Тот дух, который неизвестно откуда вошёл в ее тело, и, наполнив её от кончиков пальцев на ногах до самой макушки, нарисовал мир вокруг заново, теперь перетёк и в него. Грудь наполняло какое-то странное чувство; широко, широченно вдруг сделалось его лёгким. Хорошо ему стало, и в то же время что-то распирало его; и оттого, что невозможно было высказать это рокочущее и громогласное, — знаете такое чувство, когда в хорошо примешивается крошечка плохо, крошечка невыносимо? Но от этого невыносимо, от этого не помещающегося внутри — казалось, что это крылья, которым стало тесно в его туловище, и они готовы разорвать плоть для того, чтобы раскрыться за спиной! Она стояла, отвёрнутая, вся устремившаяся куда-то вдаль. Его ладони осторожно легли на её плечи. И уже вдвоём они стояли, вдвоём же понимая некую извечную истину, открывшуюся перед ними так явственно и захватывающе; и весь мир вокруг них понимал её вместе с ними — и крыша под их ногами, и чёрные дома, и светлеющее, пожелтевшее снизу небо, будто начала светиться сама земля, и россыпь звёзд, и растянутые над горизонтом тёмные тучи. Эта истина объединяла их, она горела в них обоих, и это был миг странного и такого необходимого ему единения и единства — не с девушкой даже, а с другим человеком. Жизнь — это битва, вот, что сообщила она ему. Только не та битва, которой бежишь, но в которою вынужден вступать раз за разом, потому что иначе никак. Не та. Потому что той битвы, о которой идёт речь, избежать вполне возможно. Жить как все, и все было бы обыкновенно — и раскаты грома, и бури, и этот рассвет были бы просто природными явлениями, и таинственная сила только во снах посещала бы и звала затухающим голосом куда-то вдаль. Нет, эта битва, — благословение! В ней — то самое удовольствие, высочайшее и страстное. Тот самый пазл, который до того он никак не мог найти, даже не искал, даже не знал, что может его искать. А теперь он знал, как он хочет жить. От цели к цели — но и сам путь имеет не меньше значения. Этот путь обязан быть буйным. Свобода, непокорство, риск, свой собственный путь, сила, — чувствуете, как от этих прекрасных слов что-то вздымается в душе, словно голова дракона, словно жеребец, поднявшийся на дыбы, как раскрывшая крылья птица, вздымается — и больше не хочет прятаться? А по горизонту протекла красная нить. Она разбавилась в небе, и оно стало оранжевым вокруг неё. Края тёмно-синих туч побагровели, свечение проникло глубоко внутрь них, отчего на особо тонких местах они горели фиолетовыми оттенками. Пляма пламени разрослась. Над землёй проступил краешек алого диска. Внезапно одновременно и всё вокруг показалось затемнённым по сравнению с ним, и стало очень ярко — рубиновое свечение исходило не только от неба, оно шло уже будто изнутри всего, лёгкой дымкой витало в воздухе. По облакам густо разлилось вино. Тени — на домах, на их телах и лицах — были ещё холодные, а вот на световые части будто бы кисточкой намазали красные краски.