Часть первая и единственная
10 октября 2024 г., 16:30
Ты нёс смерть и был самой смертью, и каждый раз, когда твоя пасть открывалась, я видел синюю воду. Вообще-то море не бывает синим.
— Мне нужно идти.
Её лицо было покрыто дымкой, а собственные глаза резало от засохших слез. Она всё ещё стояла, ожидала хотя бы кивка, чтобы не уйти вот так. Голова на руках обдавала холодом грудь.
— Да, прощай, — он улыбнулся немного, на сколько хватило сил, почти только глазом. Она кивнула или поклонилась, и вот её фигура стала удаляться. А куда ты вообще собралась? Темная дымка стала медленно накрывать глаза, голова стала тяжелой — шея сейчас переломится. Секунда — и её уже нет, исчезла в дыму, как титан, а рядом с ним почему-то сплошная суета.
***
Когда корабль с разведчиками пришвартовался к острову, на берегу его уже ждали. Первая на причал ступила Ханджи. — Ура, мы дома! Ой... Саша выкатилась на каменную дорожку. Её мутило почти всё плавание, и от резких движений она опустилась на корточки, сдерживая тошноту. Конни и Жан пошатывались, но пытались не подавать виду, что им тоже нехорошо. Ханджи с улыбкой всех осмотрела, кивнула Леви и Оньянкопону, которые вышли на берег следом за троицей. На Микасе, выходившей самой последней, уголки её губ опустились — девушка шагала твёрдо, но смотрела под ноги, плечи неестественно опущены. Их встретили криками, поздравлениями и вопросами. Во всеобщей суете Ханджи внезапно увидела, как Микаса прошмыгнула в здание порта. Сходи с ней, кивнула она Леви. Тот закатил глаза, но пошел быстрым шагом в ту же сторону. Он нашел Микасу на втором этаже главного здания. Она сидела на скамье, закрыв лицо шарфом, уставившись в одну точку. Эй, мы собирались возвращаться к стенам всем корпусом. Не мешает отдохнуть еще здесь до того, как мы отправимся, тем более этих ещё долго не отпустят. Куда ты собралась? Никуда, я просто хотела посидеть здесь, пока все не успокоятся, я скоро вернусь. Микаса подняла голову на него. Руки на коленях, спина ровная, под глазами синяки. Притворялась, что спит всё плавание? Леви прищурил глаза. Иди сразу в казармы, я скажу Ханджи, что тебе нехорошо. Но на ужин ты спустишься. От неожиданности такой заботы она на секунду вскинула брови и мягко улыбнулась. Да, капитан. И чуть тише: спасибо. В тот день она честно спустилась в столовую, хоть и кусок не лез в горло. Через несколько часов после их возвращения атмосфера в порту была задумчивая. Титаны ели людей, повинуясь инстинктам, люди за морем убивали друг друга, ведомые своим разумом. Микаса вспоминала их первый день. Каким невероятно вкусным было мороженное, как оно липко стекало на пальцы, в секунду соприкосновения языка с холодной массой она была счастливейшей на земле. Глаза мальчика, укравшего кошелёк. Она бежала за капитаном Леви, не чувствуя ног, а люди, кричавшие им вслед, казались огромными. Разведчики толкались у поезда, каждый хотел занять место у окна. Саше вместе с Конни удалось одними из первых пробраться в вагон, и она охраняла место для Микасы. Жан пристроился рядом, он хотел заговорить с Микасой, но не находил слов, поэтому подходя к ней просто открывал и закрывал рот. Он был одновременно зол на Эрена, но и переживал тоже, но злился больше, что тот не сказал ничего даже ей, что просто исчез, его даже не похитили, он сам ушёл, и теперь делай что хочешь с этой липкой растерянностью. — Мы должны просто ждать сейчас, — единственное, что Жан смог проговорить. Конни и Саша замерли, смотря на Микасу. Она слабо кивнула и повернула голову к окну. Поезд уже тронулся, вагон был наполнен шумом, но Микаса закупорилась в оболочке тревоги и смотрела, как блестящее море уходило за холм. Впервые она возвращалась в замок разведкорпуса без Эрена и бежать за ним было некуда. Их с Сашей комната покрылась пылью за это время. Микаса провела пальцем по тумбочке возле кровати, и он стал серым. Убираться сейчас она не собиралась, просто нужно было ощутить реальность, убедиться, что комната существовала всё это время, покрывалась пылью, впускала солнечный свет. Она обтерла палец о штанину и не раздеваясь легла на кровать. — Тебе понравилось мороженное? — Сашин голос был робким, прощупывающим. — Угу, — Микаса лежала на животе, положив голову на руки. — Эрен вернётся. Ты же помнишь, что он сказал тогда? "Вы слишком важны для меня". — Да, — Микаса чуть повернулась на бок и улыбнулась ей. Но через секунду закрыла глаза и поджала под себя колени. Микаса проснулась от режущей боли внизу живота. Она с трудом встала с кровати и побежала в туалет. Спустив брюки, увидела бордово-коричневый сгусток. Чёрт, почему так рано. Она подумала, как было хорошо, когда она почти не ела на время их с Эреном заключения после возвращения Марии, потому что после этого регул не было три месяца, а потом еще три — такие скудные, что достаточно было одного слоя тряпок. Микаса издала полувздох-полустон, обернула вокруг бедер полотенце — штаны все равно стирать — и побежала в комнату за тряпочками, которые нарезала еще до отъезда. Почему это вообще происходит? Она всхлипывала, стоя под душем, из-за того ли, что испачкала штаны, из-за боли внизу живота, или же просто из жалости к себе. Когда она вернулась в комнату, солнце уже начало всходить, тонкая полоска света пробралась между шторами и легла на Сашино лицо. Микаса вернулась обратно в постель. Скоро нужно будет идти завтракать, но пользуясь тем, что сегодня выходной, она решила так и лежать в кровати, прижав колени к груди. Видеть никого не хочу. Леви шёл по коридору, когда наткнулся на неё, возвращающуюся из душевых. Он остановился в тени, чтобы остаться незамеченным. Она шла неровной походкой и Леви заметил, как она держится за живот. Регулы не были чем-то секретным в армии, но и специально никто ничего не говорил, отгулов не давал. Однако странно было видеть и осознавать, что Микаса мучается болями, что её тело меняется так же, как и у других девушек. Он замечает, что Микаса больше не ребёнок. Она сильна, и станет сильнее него, её нужно просто ещё подавить, жизни осталось лишь чуть опустить свой пресс на нее, и она станет кристаллически идеальной. Леви стало жаль Микасу, род берёт над ней власть: ни детьми, так неизбежностью силы.***
— Ты знаешь мое мнение на счёт этого. Полный бред. Леви завязал узел и перекусил нитку. Он сидел в кабинете Эрвина и зашивал его форменную куртку, а командор читал ему письмо от отделения военной полиции в Митре. — Если они решили провести эту операцию, то она состоится, какие бы доводы мы не приводили. Еды не хватает, они хотят избавиться от лишних ртов. Эрвин тяжело вздохнул. Он мог лишь отсрочить отправку людей на съедение, но не отменить ее. Голова болела со вчерашнего дня. Эрвин облокотил подбородок на руку и прикрыл глаза, слушая как рядом копошится с его курткой Леви. — Тебе не обязательно это делать. — Если я этого не сделаю, ты так и будешь ходить в дырявом. Хотя звание командора-оборванца вполне подходит тебе, особенно учитывая, что ты принимаешь в свои ряды вонючих крыс из Подземного города. Эрвин нахмурился, но ничего сказал. — Что? Я лишь передаю, что слышал. Движения Леви точные, как взмах ножа. Он накладывал стежок за стежком, перегрызал нитку, как пуповину, соединяющую его с курткой. От него пахло мылом. — Интересно, что они чувствуют перед тем, как их съедят? Думают ли, что сейчас их в последний момент спасут? — Леви застыл с ниткой в зубах. — Непохоже на тебя. — Непохоже, что я думаю о чужих жизнях? — Нет, — Эрвин отложил письмо. — Непохоже, что ты говоришь об этом вслух.***
Микаса, что ты пытаешься разглядеть там? Она вздрогнула, вернувшись реальность. И снова уткнулась в колени. Эрен решил действовать самостоятельно. Тебе нужно принять это и прийти в себя. Когда понадобится действовать, ты должна быть в нормальном состоянии. Не волнуйтесь, я... Ты почти не ешь. Микаса, тебе нужно учиться думать о себе. Если ты любишь Эрена, то должна принять себя и свои желания, и что иногда они могут не совпадать с желаниями Эрена. Никто не запрещает тебе скорбеть об его уходе и всё такое, но разреши уже себе хоть какие-то чувства по отношению к нему, кроме скулежа брошенной собаки. Как непревычно от него было слышать своё имя. Голос его был твёрдым, но лицо выражало какую-то безмерную грусть. Микаса лишь могла повернуться нему и смотреть с удивлением, как он чеканит эти слова, которые сам говорил себе на протяжении стольких лет. Мы не можем привязываться, не отдаваясь им полностью, и всё равно они уходят от нас. Эти слова, сказанные ей в глаза, обволакивали Микасу и их густое тепло (откуда вообще оно взялось в этом человеке?) разлилось по её плечам. Он отвернулся и, постояв немного, спрыгнул со стены, чтобы тут же перейти на УПМ и скрыться от Микасы в городе. Настанет ли день, когда я смогу посмотреть внутрь себя без страха? Она встретилась с ним тем же вечером у конюшен — принесла яблоко своей лошади. Капитан был у стойла, поглаживал морду иссиня-чёрной кобыле — новой любимице после битвы за Марию. Она довольно фыркала. Вы любите лошадей, зачем-то произнесла Микаса. Не вопрос даже, а наблюдение вслух. Я люблю животных, они наше отражение, только молчат. Микаса дала яблоко лошади и смотрела, как та осторожно ест с её рук. Никто больше ничего не сказал, но Микаса не чувствовала напряжения. Она повернулась к Леви. Уже поздно, я возвращаюсь в замок. Вы идёте? В коридоре они с Микасой попрощались. Она уже собирались идти, но тут остановилась. Капитан, она держалась одной рукой за локоть второй. Спасибо. Леви пожал плечами. Поспи сегодня, а завтра нужно будет заняться делами новобранцев, там больше сотни. Микаса ушла к себе. Леви устроился на кресле возле стола и прикрыл глаза. Все эти разговоры только зря ворошат воспоминания. Память как вода — бросишь в неё камень, и круги начинают распространяться. Фу, какое пошлое сравнение, прямо в духе Эрвина. И ведь именно ты тогда подошёл ко мне на крыше, видеть тебя не хотелось, а ты всё равно упрямо стоял за спиной. Заговорили, когда мне уже надоело делать вид, что тебя здесь нет. Сел рядом и положил руки на плечи. Я хотел стряхнуть их, но почему-то не сделал этого, а ты всё сидел, и так мы остались на крыше, пока я не уснул, обнаружил себя уже в своей комнате на кровати. А тогда... я зашивал твою куртку, а ты всё читал эту бумажку, как будто хотел на лице отпечатать эти слова, чтобы на виселице или в пасти титана у тебя было оправдание. Перекинулись парой фраз, а я ведь на секунду подумал, что ты можешь умереть. Встал, чтобы осмотреть куртку, помню, какие ровные стежки тогда получились. И ты, освободивший своё тело из-под стола. Ты был так близко, что я мог уловить твой запах и облизнуть ключицы. Огонь трепыхался на фитиле, как собака на цепи, и везде были тени, очерчивающие твою глубину. И вдруг (как это неожиданно закономерно) — твоя рука на моей щеке, мозоли царапали мне скулу. Я даже не успел осознать, просто потянулся ещё, потому что мы оба были слеплены из этой грязи и еле держались всё это время, а мне нужно было ещё хоть раз почувствовать тепло этой руки, опустившей тогда свою тяжесть на моё плечо. Сколько времени прошло между этим касаньем и моментом, когда твой язык проник в меня по самую глотку, я не помню, чтобы тогда вообще существовало какое-то время. Я всё ещё держал в руках твою куртку, когда ты начал расстегивать пуговицы моей рубашки. Все эти складки вообще ничего не значат, они только перекрывают кислород моей боли, которая разгоралась, каждый раз, когда я был обнажён. Сколько раз я ложился на или под кого-то, уже и не сосчитать, но ничье тело не обдавало меня таким льдом, так, что ничего уже не болело. Я подумал, это, чёрт побери, странно, что я полулежу у тебя на столе и твои слюнявые пальцы растягивают меня, но не мог себя убедить, что всего этого не должно быть. Ты толкнулся тогда, как же это всегда неприятно сначала, но я заставил себя расслабиться, потому что одна твоя рука держала мое бедро, а вторая — член, и всё это вместе приносило мне успокаивающее удовольствие. Я натер щёку тогда о поскрипывающий стол, задницу тоже, и все равно кончил от шершавой руки, до того как твоя сперма потекла по моим ногам. Зачем я тогда убеждал себя, что всё это просто повторяющаяся случайность, недоразумение, как и то, что я накрывал тебя пледом, когда ты засыпал на документах? Зачем ты выдыхал моё имя мне в шею в ночь перед своей последней вылазкой? И зачем я всё это вспоминаю сейчас?***
Закончив уборку в кабинете, Леви переоделся в рубашку и брюки. Он нашёл Аккерман недалеко от штаба, сидевшей под деревом. Я еду в город, ты со мной, собирайся. С собой ничего не надо. Микаса не успела ничего возразить, как Леви уже удалялся. Она поднялась и ссутулившись пошла в замок. Куда мы едем? В город, я же сказал. Микаса насупилась. Какого чёрта они вечером едут куда-то? Но сил выяснять это у неё не осталось, так что она просто держала лошадь за поводья и ехала позади него. В Тросте они зашли в забегаловку недалеко от ворот. Леви сел за столик в глубине и глазами сказал ей садиться тоже. Из-за барной стойки сразу прибежал мужчина (хозяин заведения?): — Добрый вечер, капитан Леви, вам как обычно? — Да, только две порции, а ей — увеличенную. Мужчина кивнул и убежал на кухню. Микаса сидела растерянная и злая. — Вы что, привели меня сюда, чтобы накормить? — она посмотрела на него так грозно, как только умела. — Да, и я прослежу, чтобы ты всё съела. Это будет моё любимое блюдо, кстати. Она хотела встать, но капитан стукнул её ногой по лодыжке и она с шипением села обратно. Сложила руки на столе и рухнула на них головой. Я его ненавижу. Когда ей принесли тарелку, она решила, что ни за что не поднимет голову, но услышала тихий голос Леви: — У тебя два варианта: ты ешь сама или я позорю тебя и кормлю сам. Микаса подняла голову, и они встретились глазами. Она пыталась взглядом дать понять ему свои мысли о нём. Леви протянул ей ложку. — Это рис с подливой и омлет. Бери ложку и ешь. Микаса стала ковырять принесённую еду. Почувствовав запах горячего, она поняла, что действительно была голодна. Она положила ложку с рисом в рот. Вкусно, прошептала она. Что? Ничего. Микаса съела всю свою порцию, выпила две больших кружки пива и рухнула на стол. Леви в беспокойстве потряс её за плечо и понял, что она крепко спит. Ему пришлось нести её на себе до конюшен, а потом придерживать на лошади.***
Леви направлялся к Ханджи, держа в руке список продовольствия. В коридоре он наткнулся на Армина и Микасу — видимо, шли к своим комнатам. — Добрый вечер, капитан, вы к командору Ханджи? — Да, надо кое-что обсудить, ты, кстати, можешь присоединиться. — Да, конечно, пойдемте. Армин улыбнулся и кивнул Микасе. Та уже собралась идти дальше, но Леви окликнул её: — Аккерман, стой. Вот, отнеси эти бумажки в мой кабинет, ключ потом можешь занести Ханджи. Она молча приняла документы с ключом и скрылась за поворотом. Кабинет Леви был на втором этаже, она часто там бывала: помогала с документами, заходила занести что-то. Тяжёлая дверь не сразу поддалась её толчку, и она надавила сильнее. Как обычно, кабинет был идеально чистым, бумаги лежали аккуратной стопкой на столе, рядом — перо с чернильницей. Микаса посмотрела на стеллажи с книгами, раньше она не замечала, что у капитана их много. Застать его читающим было можно, но редко, и Леви часто засыпал с книгой в кресле. Она подумала, возможно, это книги командора Эрвина. Микаса сделала шаг в сторону, чтобы лучше разглядеть название на корешке, но не заметила стоящую рядом вешалку. Форменная куртка соскользнула с крючка, из внутреннего кармана что-то выкатилось. Микаса спешно положила документы на стол и стала поднимать куртку в надежде, что ничего не разбила. Она села на корточки и увидела боло командора Эрвина — оно вместе с каким-то свертком выкатилось из кармана. Микаса взяла переливающийся камушек на шнурке. Она думала, все вещи Эрвина были похоронены вместе с его останками, которые капитан привёз из Сигансины несколько лет назад. Значит, он почти всегда носит его с собой? Она посмотрела свёрток — скрученная записка. Микаса не знала, что ударило ей в голову, но она повесила куртку обратно на крючок, а боло и записку забрала. Леви был расстроен. Вечером, придя в кабинет, он понял, что чего-то не хватает. Леви полез во внутренний карман и не нащупал там шнурка и письмо Эрвина. Чёрт, выпали где-то. Но когда? Во время тренировки? Вряд ли, не настолько активно двигался. Или ещё раньше? Чёрт. Вечером должна была зайти Микаса и продолжить проверять дела новобранцев. Она сразу заметила, что Леви не в духе. В кармане штанов она держала припрятанные боло и так и непрочитанную записку. Она понимала, что всё это надо вернуть, но не понимала, зачем вообще взяла эти вещи и как будет объяснять, зачем взяла их. Закончив с делами, она сглотнула. Капитан… М? Можно задать вопрос? Ну, валяй. Вы с командором Эрвином были больше, чем друзья? Леви молчал, слишком неожиданный вопрос, но вида не подал. Смотря, что ты имеешь в виду. Микаса вынула из кармана боло и записку. Глаза Леви округлились. Ну и зачем ты взяла это? Ты лазила в моей куртке? Про…стите, Микаса не могла остановить подбегающий к щекам жар, ей было стыдно. Оно выпало из вашей куртки, когда я заносила документы. Я… я не знаю, зачем взяла это, простите. Я не читала письмо. Глаза Леви снова приобрели скучающий вид. Он забрал боло и покрутил записку в руках. Можешь прочитать. Эрвин все равно уже мёртв. Получишь ответ на свой вопрос. Он протянул свёрток Микасе. Она замешкалась, но он продолжал держать записку протянутой, и она дрожащими руками взяла её. Осторожно развязала шнурок на бумаге и развернула: Прости, Леви, мне придётся задержаться в столице. Король устраивает приём, я не могу уехать сейчас. Сегодня вечером ходил вдоль реки и вспомнил, как мы сидели в Тросте на берегу, а когда возвращались в казармы, пошёл снег. Ты был так удивлён, “я впервые вижу снег”, сказал ты тогда. Снежинки таяли на твоей протянутой руке и ты даже не замечал холода, а ведь нос и уши у тебя стали красным. Я хотел накрыть тебя своим плащом, но не хотел прерывать это детское любопытство. Я думал, как после этого мы лежали обнажённые на узкой кровати. У тебя как обычно были ледяные ноги. Здесь такая жара, я бы хотел, чтобы ты закинул свои ступни мне на плечи. Держать тебя за лодыжки и смотреть, как ты кончаешь себе на живот, на твои подрагивающие мышцы. Прости, сегодня мне особенно одиноко здесь. Я передам это письмо с Ханджи, она поедет обратно завтра утром. Присматривайте там за всем без меня, а ты присматривай за Ханджи, она очень зла после той ситуации с отправкой беженцев, ей нужна твоя поддержка. Скажи Мику, что нам дали деньги на продовольствие.Скоро вернусь,
Эрвин.
Микаса не могла поднять голову на него. Леви так спокоен, но ведь она прочитала нечто глубоко личное. Ты получила ответ на свой вопрос? Командор разведкорпуса трахает бандита из Подземного города. Вот о чём перешёптывались в столице, когда мы туда приезжали. Поч-чему вы разрешили мне прочитать это? Ты ведь задала вопрос. И взяла это письмо. Все, что там написано, уже не имеет никакого значения. Прежде, чем понять, что она делает, Микаса взяла его за руку и обхватила ладонями его пальцы. Я взяла это, потому что подумала, у вас тоже есть вещи, которые принадлежат дорогому вам человеку. Она гладила его пальцы. Леви сидел неподвижно и смотрел в окно. Он хотел, чтобы она вечно касалась его руки, сжимала и переплетала его пальцы со своими. Странная девочка, о чём она только думает. Микаса, Леви наконец посмотрел на неё. Пожалуйста, оставь меня, я хочу побыть один. Она еще несколько секунд держала его руку, потом медленно встала, отдала ему честь и вышла из кабинета. Дура, зачем ты вообще обо мне думаешь. Микасе снилась Марли, Эрен в сером костюме — покупает ей вафли со взбитыми сливками. Люди рядом без лиц, кажется, только глаза Эрена придают форму всему, на что падает его взгляд. Он целует её, слизывает остатки сливок с её губ, она прикрывает глаза, а когда открывает их, видит капитана Леви. Он смотрит на неё, его рука впилась ей в бедро. Леви отстраняется, и между их губ тянется тонкая нитка слюны. Микаса резко просыпается. Рука тянется к белью и она чувствует влагу между ног. Она трет себя рукой и представляет Леви, который вытирает слюну тыльной стороной ладони. Несколько движений и Микасу накрывает оргазм, она прикусывает подушку, чтобы сдержать стоны и не разбудить Сашу. Вытаскивает влажную ладонь из-под белья и чувствует, как слёзы стекают по вискам. Ей невероятно стыдно.***
— Слушай, Эрвин, ты, конечно командор и так далее. Но тебе поспать бы. — Я не могу, Леви, и ты прекрасно это понимаешь. Мне нужно до завтра написать это письмо, Моблит отвезет его в столицу. — Тц. Они не дадут нам денег, чё ты распинаешься. — Ты вроде там пыль протирал, нет? Эрвин ухмыльнулся и посмотрел на него с прищуром. Конечно, он сто раз протёр полки, но никогда ведь не скажет, что просто хочет побыть здесь ещё. Присутствие Леви его успокаивало. Эрвин отвлёкся от письма и стал смотреть, как тот балансирует на табуретке, пытаясь достать до верхних полок. — Помочь? — Вот ещё. Письмо своё пиши. Леви так сосредоточен, что не замечает, как Эрвин подходит к нему сзади. Он кладёт ему руки на бедра, подстраховывая его. Закончив, Леви спускается на пол. Он только касается ногами паркета, как Эрвин перехватывает его. Одна рука у него на спине, другая больно сжимает запястье с тряпкой. Эрвин целует его так, что перекрывает дыхание, еще немного и свернёт ему шею. Леви наконец отстраняется, чтобы вдохнуть, и между их языками тянется слюна. Он смахивает её. У Эрвина узкая кровать, но они оба помещаются. Леви сидит на нём, откинувшись на руки и смотрит, как Эрвин сплёвывает на ладонь и обхватывает их члены. Он медленно двигает рукой, а Леви толкается ему навстречу и пинает бедром, чтобы тот ускорился. Когда Леви кончает, он откидывается на руки и запрокидывает голову, а потом видит, как их сперма смешивается на ладони Эрвина. Тот хватает его за талию, чтобы притянуть к себе. Через несколько минут Леви заметит, что весь испачкан, брезгливо потянет губами и пойдет в ванную. Но сейчас позволяет схватить себя липкой рукой.***
Он орудовал кусачками, состригая отросшие пряди. Зеркало было мутное, но Леви делал всё по привычке. Осмотрел себя, чтобы просто убедиться: не срезал лишнего. Он сел в кресло, готовясь поспать немного, но спустя час даже не смог задремать. Думал, что Микаса на грани, что она дурочка, раз так переживает, и что поступил бы на её месте точно также. Он вроде как беспокоился о ней. Мысль, что в мире есть ещё один родной ему человек, пусть и с очень большой натяжкой, была ему приятна. Он вспомнил окровавленное лицо Кенни, ожог на черепе, как он лежал у него на коленях в баре Подземного города, и как тот гладил его по голове, думая, что он спит. Старый козёл, в отцы он не годится, а кто притащил мне котёнка тогда и вместе со мной смотрел, как он пьёт молоко, которое мы еле достали? Кто до полусмерти отмудохал мальчишек, которые убили этого кота, чтобы посмотреть, что у него внутри? Если ты такой хреновый отец, то зачем же ты меня бросил? Он не заметил, как всё-таки задремал. Микаса спускалась в свою комнату, когда увидела свет в его кабинете. Ей всё ещё было неловко встречаться с ним после того случая с запиской, но она решила проверить, почему он до сих пор не спит, и нужна ли ему помощь. Монотонная работа, от которой плевался Леви, успокаивала её. Микаса сосредотачивалась на буквах, и мысли собирались в кучу, тревога на несколько часов отпускала её. Они с капитаном и не разговаривали почти во время работы, сухо прощались после, и она возвращалась к Саше. Та обычно не спала, ждала её, чтобы лечь рядом. Микаса не любила прикосновений, но Саша была такой тёплой, грудь её была мягкой, и она любила утыкаться в неё, а Саша смеялась и гладила Микасу по волосам. Когда она решила подстричь волосы, именно Саша ровняла её обкорнатую голову, чтобы придать волосам хоть какое-то подобие причёски. Микасе было все равно, но нравилось, что подругу это беспокоило. — У тебя такие красивые волосы, надо заботиться о них. Я сделаю всё, что угодно, только ты заботься обо мне. Саша положила голову ей на живот. Микаса чувствовала, как прохладные кончики пальцев слегка касаются её. Тяжесть и тепло сашиной головы отгоняли боль. Или она держала грелку на её животе? Тихий голос погружается в вязкую темноту: В ясную погоду лошадка убежала Я за ней погнался, яркие цветы Оплетали ноги, будто не хотели Чтобы я проснулся, засыпай и ты… Что бы ты сделала, чтобы вот так лежать, не чувствуя уже тела, а только тепло и ясность собственного взгляда? Она очнулась от мыслей и поняла, что стоит с занесённым кулаком перед дверью. Постучала легонько и зашла в кабинет. Леви спал в кресле, руки скрещены, голова упала на грудь. Микаса застыла, не зная, куда деться. Она увидела разбросанные по столу бумаги. Капитан решил отдохнуть и уснул? Она подошла к столу: часть документов нужно было поправить, остальные уже были готовы, чтобы передать их Ханджи. Когда она стала аккуратно складывать готовые, Леви разлепил глаза. — Стучать надо, Акерман. — Я и стучала, а вы тут слюни пускаете. Он цыкнул и стал разминать плечи. Увидел пыль на стеллаже и цыкнул ещё раз. Я помогу вам, а то вы плохо выглядите, вам не мешало бы поспать. Валяй. Леви уже с тряпкой в руке сидел на полу. Он достал пару книг и смахнул пыль с корешков, Микаса царапала пером на фоне. На нижней полке он вдруг понял, что стало тихо. Повернулся — Микаса сидит рядом с ним. Сцена, похлеще тех, что показывает уличный театр в Митре. Действующие лица: Герой, то есть я, Героиня, она же Микаса. Декорации в виде моей комнаты, герой и героиня сидят на полу, уставившись друг на друга. Момент создаёт у зрителя напряжение. МИКАСА: мне жаль. Я: ... МИКАСА: я о командоре Эрвине. Я: ты уже говорила это. И пялится. Сейчас должна произойти кульминация: герой и героиня сливаются в жарком поцелуе, занавес скрывает декорации (всё еще моя комната), и оставляет подсвеченными только героя и героиню. Продолжительность сцены зависит от того, в какой степени возбуждённости нужно оставить зрителя. Вместо этого Микаса поднимается и снова садится за работу. Её пальцы немного подрагивают, как будто всхлипывая от неполученных прикосновений, слегка отросшая чёлка лезет на глаза. Леви всё также сидит на полу с книгой в одной руке, тряпкой в другой. Он слышит её дыхание, как она щёлкает пальцами ног. Микаса? Леви не понимает, чей это голос, но оказывается — его. Почему ты вспоминаешь об этом? У вас были тонкие запястья. Что? Когда я повалила вас на крышу тогда, я схватила вас за руку с ампулой. Ваше запястье было такое тонкое, на секунду я подумала, что сломаю его сейчас. Ты могла это сделать, ты была просто в ярости. Микаса отложила перо и повернулась к нему. Когда вы пришли ко мне тогда вечером, я не хотела вас видеть, думала, вы тоже начнёте мне плести, что надо подождать и всё такое. Но вы стали говорить обо мне. Я... мне стало легче. Никто не понимает, что я сейчас чувствую. Мы никогда не понимаем других. Закругляйся, тебе уже надо спать. Микаса сложила дела новобранцев вместе и постучала пачкой по столу. Леви думал, она направится к двери, но она соскользнула со стула и села рядом с ним на полу. Её пальцы нашли небходимую форму. Мягкие подушечки, единственное неогрубевшее место на ладони, поглаживали его скулу. Она сидела катастрофически близко. Вы любили его… Замолчи. Он уткнулся ей в плечо, избегая взгляда. Только не эти щенячьи глаза, надавить бы на них, чтоб они провалились. Леви чувствовал, как напряглась и пошла мурашками её шея, как она вцепилась ему в спину. Он резко отстранился. Я ничего не могу для тебя сделать. Молчание было слишком долгим. Леви уже хотел встать, как Микаса стала расстегивать свою рубашку. Её пальцы снова подрагивали, но на лице не было следов смущения. Леви смотрел на неё с испугом и восхищением. Она полностью расстегнула рубашку, высвободила руки из рукавов и наконец посмотрела на него. Её обнажённая грудь быстро поднималась и опускалась. Белая кожа, розовые соски. Леви знал, что ему нужно бы поднять рубашку, прикрыть её и отправить в свою комнату. Но как и тогда, когда Эрвин положил ему руку на бедро в своём кабинете, он почувствовал их нервное одиночество. Эрвин приходил к нему после самых трагичных экспедиций, Микаса сидела здесь, потому что тоже хотела утешения. Леви обхватил руками её лицо. Микаса неумело отвечала на поцелуй и, в конце концов, легла на пол под тяжестью его тела. О, если бы можно было остановить ночь, главнейшую из миров, где ты находилась, тягучая как смола, неизвестная мне, ты бродила в моих ушах и я слышал только тебя, и во мне ничего не горело, что могло бы пробраться сквозь твою темноту, сияющую в глазах, и время вокруг шло быстрее, а я был замедлен, и только мои зрачки двигались, и казалось, что весь я — только зрачки, которые ты не сводила с меня, и в тоже время были во мне, единственно подлинные в этой мякоти глаз, необходимо понять, для чего ты коснулась меня, наигрязнейшего из существ, поднятого не со дна, а даже из самого основания дна, по другую сторону лиц и тел, и земли, ты коснулась того, кто выходя из подземного царства, даже не обернулся, кого не испепелила земля, и кого не касались теплые руки, а только липкие тела и вязкие внутренности, кто сам из них вышел, и твоё прикосновение — вот что испепелило меня, и тяжёлая ночь навалилась на нас и заставила слиться в единое существо, полное боли и тосковавшее по другим. Микаса проснулась до рассвета. Она приподнялась на руках, одеяло соскользнуло с ее плечей, и их сразу обдало утром. Между ног все еще немного саднило, и она вспомнила прошедшую ночь, аккуратные, но болезненные толчки, лопатки Леви, в которые впились её пальцы, как он кончил ей на живот, а после — его голову между её ног, и как наслаждение прокатилось по всему телу, а он держал её подрагивающие бёдра. Нужно было уходить. Она осторожно встала и собрала разбросанные вещи. Леви лежал на кровати и глубоко дышал. Микаса впервые видела, как он спит. На вылазках он дежурил вместо сна, в замке дремал на кресле, и её удивило, каким расслабленным сейчас было его лицо. Леви лежал на животе, его рот был приоткрыт из-за примятой подушкой щеки. Микаса поспешила убраться, пока он не проснулся. Когда она вошла в комнату, то увидела Сашу, которая до смешного похоже спала на кровати, только скинув одеяло на пол. Микаса тихо разделась и легла в постель. На завтраке они не виделись. Только в обед после тренировки она заметила, как он возвращается с полигона новобранцев. — Добрый день, капитан, — Армин помахал ему рукой. Леви взглянул на Армина, сидящую рядом Микасу, кивнул и медленно пошёл дальше. Микаса пришла к нему вечером через несколько дней. А, я уже закончил с делами, так что можешь отдыхать. Леви сидел за столом и что-то писал. Микаса села на кресло. Вы ничего не скажете? Нет, что я могу сказать? Мне надо было отправить тебя тогда восвояси. Снова тишина. Она смотрела на свои руки, и Леви не видел её глаз. Можно мне остаться сегодня? Она наконец подняла взгляд. Что? Саша на дежурстве, я… я не могу спать одна. Леви ожидал чего угодно, только не этого. Он ждал, что она назовёт произошедшее недоразумением, помешательством и уйдет. Ладно, сказал он в замешательстве. Микаса и сама удивилась его ответу. Она плохо спала, потому что с уходом Эрена мысли стали беспокойными и никак не могли собраться даже в один поток. Она говорила с собой, параллельно винила себя, и на заднем плане своего сознания тихо жалела. Только к утру она отключалась от усталости. В ту ночь, когда она разделась перед Леви, чтобы он взял её, она уснула почти сразу, как легла в постель. Леви продолжил писать, и перо опять стало мерно поскрипывать. Микаса разделась — на ней осталось белье и нижняя майка — и легла на кровать, закутавшись в одеяло. Она чувствовала запах свежего белья, которое которое хрустело под ней. Она думала, спит ли сейчас Эрен, чувствует ли такой же запах, или он лежит на земле и вдыхает пыль. Микаса почувствовала прикосновение к своему плечу, а потом как Леви прижался к её спине грудью и животом, чтобы поместиться на кровати. Они не смотрели друг на друга, так лежат солдаты под одной шинелью холодной ночью, обмениваясь теплом. Я отвратительна. Потому что спишь со мной? Нет. Потому что вытягиваю из вас силы, когда вам самому нужна помощь. О, вот как. Микаса повернулась к нему лицом. Она чувствовала его дыхание в ложбинке между ключицами. Она не помнила, как уснула.***
— Я не знаю Микаса! У меня голова разрывается, ты понимаешь? Ханджи и капитана Леви могли убить, Флок всех держит на мушке, Хистория может быть в опасности! Подумай хоть немного сама. Микаса опустила глаза. Почему я снова подумала только о нём? — Прости. — Вот вам и ответ. Командор Эрвин никогда бы не сорвался. Вы совершили ошибку тогда. Армин скрылся за дверью. Она стояла опустошённая и как не старалась, не могла не думать об Эрене. Микаса стала повторять слова Армина, сказанные только что. Ханджи и капитан Леви… Неужели, Леви и правда мёртв..? — А где шарф?***
Микаса поднесла ткань к лицу и вдохнула её запах. Шарф был весь в катышках, кое-где просвечивал из-за частых стирок и трения о кожу, но даже спустя такое время, она чувствовала тот же запах, что и в тот день, когда Эрен неловко намотал его ей на шею. Ткань менялась, менялась и Микаса с каждым прикосновением к ней. Складки шарфа, упавшего на неё в тот день, закрыли ей пол-лица, и мир тоже сложился в складку, или разломился на неравные части, одна из которых продолжала существовать сейчас в тиснении ниток. Микаса вспомнила, как в один из вечеров она снова пришла к Леви. Он спал на стуле, руки сложены на груди. Она подошла и убрала чёлку, падающую ему на глаза. Леви поднял голову. Ты снова подстригла волосы? Да. Немного неаккуратно получилось. Микаса водила пальцами у лица, как будто трогала невидимые пряди. Леви встал со стула. Садись, подровняю. Она смутилась, но села. Леви вытащил из стола ножницы и бритву. Наверное, ими же он подстригает волосы и себе. Микаса почувствала, как он берет прядь волос сзади и слегка проводит по ней бритвой, тоже самое он сделал с прядями у лица, ножницами поправил виски. Ну, вроде ничего. Он сполоснул бритву с ножницами и убрал их. Тебе идёт. Микаса встала и запустила руки в волосы. Леви платком протер ей лицо от остатков стрижки и посмотрел на неё, будто оценивая свою работу. Потом прикоснулся к ткани на её шее, осторожно развязал шарф и сложил его на стол. Он погладил её по тонкой коже и стал расстегивать ремни УПМ, которые она так и не сняла. Микаса подумала, что он ни разу не просил убрать шарф, когда они были вдвоём, и сейчас бережно снял его, чтобы её раздеть. Когда последние ремни упали на пол, она шагнула назад, позволяя Леви повалить себя на кровать. Они лежали раздетые, немного потные от жары. Леви лизал её соски, и Микаса шумно дышала, запустив ему руку в волосы. Между ног стало жечь, она подтолкнула его, и он засунул в неё пальцы. Он упирался ей в бедро и гладил большим пальцем клитор. Микаса расслабилась, обхватила его ногами, позволяя войти. Её кожа блестела, пальцы сжимали простынь. Он закинул её ногу себе на плечо и медленно двигался, гладя клитор и внутреннюю сторону бедра. Микаса двигалась ему навстречу, трогая себя за грудь. Она винила себя за каждый раз, проведенный в этой комнате, но чувство наполненности, его пальцы, гладящие натёртую от ремней кожу, то, как он складывал шарф — всё это заставляло забыть вообще о существовании чего-то другого. Она подумала о своём сне, где Леви целовал её, как нитка слюны соединяла их губы. Она кончила внезапно, пальцы ног окатило мурашками, и она не сдержала короткого стона. Леви вышел из неё, и помог себе кончить рукой.***
— Я ненавидел тебя с самого детства, Микаса. Ты всего лишь следуешь своим инстинктам Аккерманов. Вы с капитаном Леви похожи, он тоже везде таскался за командором Эрвином, выполнял любой его приказ. Только в отличие от тебя, его личность победила инстинкты. Неудивительно, что ты нашла утешение в его постели. Микаса проснулась и подскочила. Она чувствовала, как слёзы снова текут по подбородку. Ей вновь это снится, слова Эрена сверлят виски. Она обхватила себя за плечи. Скоро придет Ханджи и они отправятся в путь. Откуда он мог знать об этом? Неважно. Микаса несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Послышался стук в окно. Она быстро встала и начала собираться. Сейчас важно только вернуть Эрена. — Ханджи, а Л… где капитан Леви? — Ну, он не в лучшей форме, но жив, не волнуйся. “Мне продолжать делать вид, что я ничего не знаю?”***
Жан ушёл куда-то в глубину леса, дети все ещё всхлипывали. Микаса сидела, обхватив колени, возле костра, дожидаясь, пока все уснут. Когда она встала, только Пик лежала, прищурив глаза от огня, Магат дремал, облокотившись о её тело. Остальные тоже уже глубоко дышали. Микаса подошла к месту, где лежал Леви. Я так рада, что ты жив, прошептала она, зная, что он не спит. Это еще с какой стороны посмотреть. Он вытянул правую руку без пальцев. Прости. Микаса осторожно положила голову ему на грудь. Леви еле заметно дернулся, но положил больную руку ей на спину. Голова страшно болела, тело почти не ощущалось, Ханджи приходилось помогать ему ходить по нужде. Голова Микасы казалось тяжелой, как валун, её дыхание жгло между рёбрами. Микаса. Она подняла голову. Я помогу тебе вернуть Эрена. Но… Он убрал руку с её спины и приподнял её подбородок оставшимися пальцами. Нам нужно прекратить это всё. Называй меня, как и прежде — капитаном. И не извиняйся передо мной, ты мне ничего не должна. Леви… Я хотела… Иди спать. Тебе нужно отдохнуть. Он прикрыл глаза и положил голову на бок. Микаса растерянно продолжала лежать на его груди, глаза стало щипать, но увидев уставшее лицо Леви, синяки и кровь на бинтах, все же покорно встала и ушла к костру. Жан вернулся в их небольшой лагерь, когда все уже спали. Пик внимательно смотрела, как он забирается в свой спальный мешок, укладываясь спать, и улыбнулась широкими губами. Жан уже закрыл глаза, как услышал шёпот. Он повернулся на знакомый голос и увидел Микасу, полулежавшую на капитане Леви. Жан пытался расслышать, о чём они говорят, но не мог. Его глаза сосредоточились на руке Леви, которая поглаживала её спину. Нет, это не может быть просто поддержкой. Он заметил, как Леви взял Микасу за подбородок и что-то сказал ей. Она смотрела на него даже после того, как капитан отвернулся и закрыл глаза, а потом вернулась, и Жан увидел её красные глаза. Леви стало гораздо лучше, когда они уже плыли на корабле, он уже мог передвигаться самостоятельно. Киёми поместила его в отдельную каюту, чтобы ему не мешали восстанавливаться. Он снял почти все бинты с лица и провёл рукой по щеке: щетина неприятно колола. Может, попросить Ханджи побрить его? Нет, она и так слишком занята, сама наверняка без сил. Он вспомнил, как она зашивала и перевязывала его раны. В небытие, в котором он находился тогда, ему казалось, что это мать гладит его по лицу. Сквозь пелену её образ был таким размытым, что и черты лица не разглядеть было. А потом он как будто попал куда-то в воду, и она сомкнулась вокруг его тела. Когда его спина коснулась дна, он увидел Эрвина, и теперь он держал его на руках и гладил раны на лице, а Леви смотрел на это со стороны, и эти раны казались ему расщелинами, из которых вытекали кровь и гной. Эрвин слизывал их с его лица, и расщелины начинали затягиваться. А потом он начал целовать его, и Леви не хватало воздуха. Его воспоминания прервались тихим стуком в дверь. Микаса зашла в каюту и встала у входа. Можно? Да. Конечно. Она села на край кровати. Напряжённая, руки сцеплены и лежат на коленях. Эрен сказал, что на самом деле я не люблю его, что всё это просто инстинкты Аккерманов. Она посмотрела него. Слёзы непроизвольно потекли по её щекам. Он сказал, что я просто следую этим инстинктам. Что я не могу им сопротивляться. Ты ждёшь, что я опровергну это? Произнёс Леви после недолгого молчания. Понятия не имею, о чём он, но и у меня, и у Кенни тоже был человек, за которым мы следовали. Вы о командоре? Леви молчал. Слова Микасы стискивали сердце. Эрен мог быть и прав, но зачем он сказал это? Если хотел оттолкнуть её, то это бесполезно. Да, сказал он внезапно. Я следовал за Эрвином, куда бы он не пошёл. Я хотел помочь ему осуществить мечту. Но если то, что ты говоришь — правда, почему же я убил его? Микаса бросилась ему на шею и зарыдала. Он слушал её громкие всхлипы, но так и не дотронулся до неё. Микаса не стала говорить об остальных словах Эрена, вцепилась ему в шею и громко взвыла. Тише, тише. Леви в испуге положил руку ей на волосы. Микаса плакала еще несколько минут, но с каждым разом шмыгала всё меньше. Наконец она отстранилась. У вас щетина колется. Я сейчас побрею вас, подождите. Микаса, не надо… Она уже выбежала из каюты. Леви обессилено упал на подушки. Через несколько минут она появилась с тазиком теплой воды. Микаса намылила помазок и нанесла пену ему на лицо. Осторожно кончиками пальцев одной руки придерживала подбородок, другой — сбривала жёсткую щетину. После нескольких движений, она стряхивала пену и прополаскивала бритву в тазике. Закончив, намочила полотенце и вытерла его лицо. Спасибо. Леви смутился. Каждое прикосновение тонких пальцев заставляло его вздрагивать, он начал чувствовать жар внизу живота. Микаса стояла со скомканным полотенцем в руках. Вы поможете мне? Вы всё ещё серьёзно ранены, как вы собирайтесь… Я ведь уже сказал, что да. Остальное неважно. Жан видел, как Микаса с тазиком направлялась к каюте капитана. Он пытался заставить себя не идти за ней, но не смог удержаться. Он смотрел в приоткрытую дверь, как Микаса нежно касалась его лица, а Леви — позволял это ей. Жан отпрянул и оперся спиной о стену. Он не мог заглушить чувство ревности и жалости к самому себе. Почему в такой момент она пришла к капитану Леви, почему тогда ночью в лесу лежала на его груди? Жан мотнул головой. Он не должен сейчас думать об этом. К тому же капитан сильно ранен, а в последние годы Микаса к нему потеплела. Она хочет, чтобы он смог сражаться. Он еще раз посмотрел внутрь каюты, на то, как Микаса вытирала Леви лицо, и ушел к себе.***
— Загнанных лошадей пристреливают, не так ли? — Тогда считайте, что ваше нахождение здесь — символический выстрел, после которого вы начинаете новую жизнь. — Ааа... — Леви махнул рукой и отвернулся. Армин не сдержал легкой улыбки: если у капитана есть силы вредничать, значит, всё не так плохо. Его поместили в больнице в ближайшем уцелевшем городе. Он с трудом передвигался, и часто не мог уснуть от боли. Сестра милосердия приходила вечером и колола ему морфий, и только после этого он мог вздремнуть. Армин навещал его почти каждый день, приходили и остальные, реже, измотанные работами по посадке. Габи и Фалько крутились рядом — помогали в больнице. Он часто не понимал, какое сейчас время суток, не помнил, спал ли сегодня, на рефлексе поднимался в уборную и шёл обратно, держась за стены. Поначалу его вообще отказывались принимать в больницу, врачи твердили, только зря лекарства потратят, надо резать ногу выше колена но Армин вынудил. Какой же ты идиот, Арлерт. И сейчас он снова сидел у его постели, по большей части молча, свет разрезал палату пополам. Леви лежал отвернувшись. В полубреду после укола он произнёс его имя, потому что сквозь горячие слёзы эта светловолосая бошка напомнила его. Леви хотелось разрыдаться от этой беспомощности, этого стыда и главное, от тупой выжигающей боли, которая исходила не из ноги даже, а самого воздуха, самого его жалкого существования. — Я не смог заменить вам командора Эрвина. — Ты никогда бы не смог заменить его. Наши отношения зашли слишком далеко для отношений командира и подчинённого. — Да, я знаю. Простите, я видел вас один раз в его кабинете… — Не бери в голову. Армин с грустью посмотрел на него. Леви лежал с закрытыми глазами, и ему показалось, капитан закрыл их, чтобы сдержать слёзы. Какое-то время они просидели в тишине, слышно было только легкое колыхание занавесок в палате. — Госпожа Киёми приехала. Она сказала, они с Еленой встретились с Микасой, когда вышли на берег. Леви открыл глаза. — Хорошо. — Они отдали ей лодку, но не знают, добралась ли она. В порту еще могут быть йегеристы. Я отправил телеграмму Хистории, оставил наш адрес, она ответила, что обязательно попытается найти Микасу. Молчание. — Капитан? Простите, но я знаю и о ваших отношениях с Микасой. Леви взглянул на него. Он как будто хотел спросить, откуда, но сил не хватало. — Когда мы последний раз встретились с Эреном, он ведь столько наговорил ей. А потом вдруг бросил, что вы с ней похожи и неудивительно, что она ищет утешения у вас… у вас в постели. Леви прикрыл глаза. На несколько минут снова наступила звенящая тишина. В палате стало душно. — Если Хистория что-нибудь узнает, сообщи мне. — Д-да, конечно. Армин понял, что капитан не скажет больше ничего. Как и всегда, он не мог прочесть ни одной его мысли: переживает ли он за Микасу? Как сильно болит у него нога? Или он просто устал и хочет спать? Леви выписали через полгода, и он присоединился к остальным на посадке деревьев. Габи и Фалько были вместе с ним. По большему счёту он только помогал этим зверёнышам закапывать саженцы, или раздавал еду в палаточном лагере, сидя на коляске. Эти двое, по непонятной ему причине, привязались к нему, ели вместе с ним на перекуре, спали в его палатке. Их родители находились неподалеку в 2 часах езды на автомобиле, и работали на каменоломне, так что Леви приходилось следить, чтобы дети хорошо ели и спали. Врачи сказали, что у Габи развивается невроз. Она часто уходила в себя, в одиночестве начинала метаться, плохо спала, первые три месяца почти ничего не ела, падала от усталости, работая в госпитале. Фалько предположил, что всё из-за её прежних мыслей и убеждений, перенапряжения и не знаю ещё чего, в любом случае, Леви видел, что ей плохо, и следил, чтобы она больше отдыхала. Иногда в тени после рабочего дня она лежала у него на коленях и он видел, как она подёргивается во сне. Леви так и не смог отвыкнуть от опиума. Он курил на работах и дома из красивой трубки, которую привез ему Райнер, и не обращал внимание на причитания Фалько и Оньянкопона. Он вообще собирался умереть, когда сидел в летающей лодке и смотрел, как падает обугленное тело Ханджи. Так что двинуть кони от передозировки его не очень пугало. Пик иногда составляла ему компанию. Эта меланхоличная девушка даже немного нравилась ему. У неё на душе тяжело. Иногда сидя в инвалидном кресле вдалеке от палаточного лагеря, он вспоминал о Микасе. Мёртвые приходили к нему во сне, виделись в опиумном дурмане, но Микаса — никогда. Ещё через несколько месяцев Армин сообщил, что Хистория выяснила, где Микаса. В телеграмме королева сообщала, что та живёт недалеко от Сигансины за тем местом, где раньше была стена Мария. А ещё она тайно встретилась с ней и передала ей адрес Армина, объяснила, через кого можно передавать письма. По её словам, Микасе сейчас ничего не угрожало, она не появлялась в городе, а жители деревень не знали её в лицо. Армин прочитал это всё на одном дыхании. На последнем слове он тяжело выдохнул и отложил телеграмму. — Кажется, с ней всё в порядке. Они все сидели в кругу в большой палатке. Это первый раз за много месяцев, когда им удалось собраться всем вместе, и они радовались, что повод для этого был хороший.***
— Скучаешь по ней? — Чего? — Я о Микасе. Вы вообще-то у меня в ногах тогда отношения выясняли. Пик хитро улыбнулась. Она везла Леви к дому. — Зараза. — Покакасики! — Эй, стоять! Ты обещала рассказать мне! — Старику пора баиньки, расскажу всё завтра. Она дразнила его. Так Пик проживала смерть отца. Курить с ним молча, потом внезапно что-нибудь выдать, порочащее его честь и достоинство. Хорошо, что у меня ни того, ни другого. Леви слышал, как Габи и Фалько говорили о приезде Микасы. Но отвечали, что это только слухи, она просто вскользь обронила это в письме Армину. Леви на её письма не отвечал. И не желал её приезда. Микаса получала письма от Армина и остальных несколько раз в месяц. К её дому приходил человек от королевы и отдавал ей смятые жёлтые конверты. Она всегда радовалась этим дням за возможность поговорить с кем-то, пусть только мысленно. Сосредоточенно писала ответы, зачитывала части писем Эрену. Армин писал, что капитан Леви в больнице, он плох, но медленно идёт на поправку. Она объясняла себе отсутствие ответов на свои письма именно этим, просила Армина передать какие-нибудь его слова в письме, но тот отвечал уклончиво, что не хочет пока тревожит капитана. Потом она просто смирилась, но не прекращала писать ему. — Почему вы не отвечаете на её письма? Армин сидел в кресле напротив. Тело наклонено и опирается руками о колени. — Может взглянешь на меня? Не знаю, что ты навоображал себе, но никаких признаний в любви мы друг другу не делали. — Но ведь… — Микасе стоит жить самой и не вспоминать обо мне. Он пропустил его удар и от неожиданности чуть не упал с кресла. Армин схватил его за воротник. — Да вы издеваетесь?! Микасе стоит то, Микасе стоит это, вы просто жалкий и трусливый идиот, даже не можете признаться, что любите её? Может, ей и для вас десять лет подождать? Ах, да, вы, наверное, желаете, чтобы она была счастлива, наверное, с кем-то, ну на крайний случай одна. А вы будете здесь, в одиночестве доживать последние. Какая большая жертва с вашей стороны! У Леви из носа пошла кровь. Армин почувствовал, как она потекла на его пальцы и капитану за шиворот. Он разжал пальцы и отпустил воротник, Леви тяжело упал на спинку кресла. — Простите. Простите, капитан Леви. Я сейчас вытру. Армин вытащил из внутреннего кармана платок и дрожащими руками стал вытирать ему лицо, потом зажал ему разбитую ноздрю. Он видел, как Леви покорно позволяет ему трогать себя, его опущенные веки, блеск зрачков сквозь ресницы. Да ты прав, конечно, губы стянуты сухостью. Всё, хватит, вытер уже. Хорошо приложил, ничего не скажешь. — Ответите ей? — Мне сейчас нечего отвечать. Специально ничего писать не буду.***
Микаса стояла на палубе. Ветер — уже холодный — растрепал немного отросшие волосы и оседал в их корнях (она всё ещё коротко стриглась по привычке). Уткнулась носом в шарф. Сзади подошла госпожа Киёми: — Вы ещё не разлучались с ними на такое время? — А? Да, я впервые так долго была одна. — Вас там очень ждут, Армин всегда о вас спрашивает. Вы не рады? — Нет… просто я волнуюсь, столько всего произошло. Микаса впилась пальцами в плечи. Киёми аккуратно накинула на неё плащ и ушла вниз. Микасе стало холодно. В последний момент хотела бросить чемодан и побежать обратно, а потом со страхом смотрела на удаляющийся берег. А что, если кто-то найдет его могилу? А если она так и не сможет отдать ему коробку? А если не захочет её видеть? Она широко открыла рот и вдохнула влажный воздух. Что я бы могла сказать о себе? Роса на траве холодила щиколотки, в доме сыро, в первые месяцы по полу бегали блохи и оставляли на икрах красные точки. Я сегодня попробовала испечь пирог. Ну не такой вкусный, как Саша делает, но вроде ничего. В маленьком зеркальце на столе увидела своё отражение, синева под глазами. Одеяло колючее, но приятно и тепло, я хорошо сплю, а если просыпаюсь, из окна вижу месяц. На прошлой неделе получила письмо от Армина, он говорит, что они с Энни уже живут в нормальном доме, а не в палатке, а Жан научился водить грузовик. Капитан Леви мне не отвечает, но я всё равно ему тоже посылаю письма, может, он их читает хотя бы. Конечно, как бы он писал, у него же пальцев на правой руке нет. Я завтра поплыву, чтобы их навестить, Хистория мне чемодан дала, в нём даже одежда новая была. Она иногда меня навещает. Прости, мне надо отдать капитану его вещи, ну ещё лично сказать Конни, что с его мамой всё в порядке.***
— Не стой в дверях, Акерман. — Я думала, вы спите. Дверь была открыта. Он действительно сидел на мягком кресле с закрытыми глазами, слегка запрокинув голову, когда она вошла. Микаса увидела его и застыла с чемоданом в руках. Оньянкопон довез её до поворота, дальше Микаса сказала, что пойдёт сама. Он мягко улыбнулся ей на прощание, ещё немного постоял, глядя ей вслед, и уехал. Перед самой дверью она стушевалась, застыла, как и в тот вечер, с поднятым кулаком и легонько постучала. И ей опять никто не ответил. Когда она зашла в дом, солнце стало освещать комнату, луч света упал Леви на глаза. Как добралась? Ты давно здесь? Нет, я только сегодня приехала. Она пододвинула табурет из коридора и села рядом с Леви. Как вы себя чувствуйте? Армин писал, что вы долго лежали в больнице. Сейчас нормально, если не считать, что большую часть времени меня возят на коляске. Микаса чувствовала напряжение, она не знала, как продолжить разговор, и знала, что капитан чувствует тоже самое. Тут она подорвалась и подбежала к чемодану. Я ведь вам кое-что привезла. Леви заметил, что её лицо покраснело от резких и быстрых движений. Она достала из чемодана какую-то коробку. Вот, ваши вещи. Я подумала, вы захотите, чтобы они были у вас. Леви открыл коробку. Внутри лежали боло Эрвина с его запиской, несколько писем, какие-то почеркушки от Ханджи, открытка, которую, Жан и Саша нарисовали к его дню рождения, несколько книг, чей-то портрет, засохший венок и ножичек с выковыренной надписью на рукояти. Леви вытащил со дна портрет. Ваша сестра? Что? На рукоятке было написано “братишке Леви”, я подумала, что это портрет вашей сестры. Эта женщина похожа на вас. Это моя мать. Микаса открыла рот. Ей было странно принять, что когда-то он был маленьким, и у него, как у всех, были родители. Она очень красивая. Он ничего не ответил. Долго всматривался в портрет, глаза неподвижны. Микаса внимательно за ним наблюдала, стараясь не издавать звуков. А это, он наконец оторвался и взял в руки ножичек. Она была моей названной сестрой, не родной. Это всё, что ты скажешь? Микасе казалось, что даже это было много для её капитана. Леви брал каждую вещь в руки и рассматривал со всех сторон. А, там было ещё кое-что. Только сейчас он заметил, что кроме чемодана она принесла какой-то ящик. Но увидев его, он сразу понял что это. Леви в нетерпении встал с кресла и, волоча ногу, подошёл к Микасе. Это… Я знаю. Он забрал ящик и вернулся в кресло. Открыл створки и вытащил чашку и чайник. Спасибо. Это мне было нужно. Я раньше не видела, чтобы вы пили из этой чашки. Странно, что ты вообще обращала на это внимание. Это моей матери. Их было две, но одну я давно разбил. Микасу оживил этот интерес. Она увидела что-то новое и недоступное ей раньше. Однажды, когда они лежали у него в постели, она спросила его о детстве, но он ответил только “не сейчас”, и больше она не спрашивала. Теперь она видела, как вещи вызывали у него чувство, и хоть выражение лица его не менялось, глаза слегка заблестели. Он вернул чашку на место и убрал ящик. Положил открытую коробку на колени. Между ними опять появилась стена, и Микаса не знала, как снова заговорить с ним. Они сидели в тишине, Леви слегка ссутулившись, Микаса — ровно, как будто была на приёме у королевы. Она вспомнила их разговор в лесу, потом, как плакала у него в каюте. Своё белое лезвие, холодные скулы на мёртвой голове, запястье Леви. Теперь я поняла, почему вы вкололи сыворотку Армину, а не командору. Леви тихо сидел на кресле и держал в руках коробку. Он гладил пальцами шершавые стенки, воздух в комнате стал неподвижным. Как иронично, Леви поднял голову и стал смотреть в окно напротив. Мне казалось, я много пережил, но в итоге вся моя жизнь уместилась в эту коробку. Микаса не смотрела на него. Она ушла в свои мысли, вспоминая, как перебирала его вещи на Парадизе. Она очнулась, когда услышала тихий всхлип. Леви плакал, стиснув зубы, пальцы сильнее обхватили коробку и побелели. Она подскочила, убрала вещи на диван и обняла его, не заметив, как сама стала плакать. Он уткнулся лицом ей в плечо, Микаса чувствовала, как вздрагивают его плечи, и гладила его по затылку. Солнце пекло ей шею. Она сидела неподвижно, пока не почувствовала, что Леви стал дышать ровно. Отстранилась немного и взяла его лицо в ладони. Наверное, странно радоваться, когда человек плачет, Микаса скользнула большим пальцем по его щеке. Но ты впервые подумал о себе. Она перелезла с подлокотника кресла ему на колени. Он почувствовал, как горячеет лицо под её ладонями. Она потянула его к себе, и Леви ощутил её влажный язык у себя во рту. Он схватил её за бедра, сминая ткань юбки, Микаса стала целовать его шею и расстёгивать рубашку. Леви шумно вздохнул, но позволил её снять и расстегнуть брюки. Она елозила у него на белье, и Леви чувствовал, как твердеет член. Он прикрыл глаза, рука на её шее. Микаса потерлась о него ещё немного, а потом встала. Сняла с себя белье, вытащила его член и направила в себя. Леви придерживал её за талию. Когда он вошёл, Микаса зажмурилась. Стой, не надо, Леви пытался поднять её. Все нормально. Она расслабилась и позволила ему войти полностью. Микаса держалась за его плечи и медленно покачивалась, Леви чувствовал, как она трется лобком о его живот. Он положил ей руки на бёдра и старался двигаться с ней в такт. Она тёрлась об него, и вот — выгибается, сильно сжав его плечи. Леви чувствовал, как она сжимает его внутри, не выдержал и через пару движений вынул член и кончил себе на живот. Моя горячая расплавленная спина и тысячи, тысячи кровеносных сосудов, раскаленных и лопнувших под тяжестью лучей. Или меня тогда тоже растоптали, а голову Эрену отсекла не я, а кто-то другой, отличный от той, что сидела сейчас на похудевших коленях с выпирающими костями. И этот другой или другая две недели назад объелась клубникой, и её тошнило весь день, и она зачем-то копалась в его вещах, чтобы найти этот камень на веревочке и портрет, который был как будто и мной, и им, но никем одновременно. И даже сейчас я чувствую запах мыла на его воротнике и чего-то ещё, незнакомого раньше, и чем пах весь этот дом, и особенно трубка на столике. У меня на позвоночнике появился надрез, и из него что-то вылезло склизкое и окровавленное, упало с грохотом на пол и в нём же увязло, поглощенное землей, и от него остались лишь зубы и волосы, и я пыталась нащупать эту дыру в спине и свести лопатки, чтобы две половины сомкнулись, но ничего не получалось, а потом оно само как-то заросло, но каждое утро я открывала дверь и видела на пороге зубы и волосы. А теперь к ним еще добавились чьи-то глаза, хотя у него они все на месте, только правый весь мутный и похож на желе, которое я ела вчера на корабле. Стало легче? Нет. Она смотрела, как он заваривает чай, опираясь рукой о стену. Отказался от её помощи. Как будто вчера виделись. Микаса заметила выпирающие из-под рубашки острые плечи, легкий тремор в руках, когда он поднимал чашку. Ты здесь один? Нет, сейчас нет, Габи и Фалько живут со мной. Спасибо, что писала мне. Ты не отвечал. Я не знал, что написать, я вообще до этого не писал писем. Ты надолго? Я не знаю, пока побуду. Ты можешь быть здесь, если хочешь, но тебе придётся спать со мной на кровати, у меня больше нет места, а на полу я не разрешу. Я не против. Дети скоро вернуться, там в духовке картошка, но я хотел их дождаться, мы обычно ужинаем все вместе. У тебя появились домашние ритуалы? Пожал плечами. Я не издеваюсь. Я, например, каждый вечер наливаю горячую воду в тазик и держу там ноги. Они сидели друг напротив друга. Микаса держала чашку обеими руками, Леви — в своей обычной манере, только левой рукой. Она закрывала глаза при каждом глотке, на переносице появилась испарина от горячего чая. Они не говорили — ещё рассматривали друг друга, она позже спросит его о прошедшем годе и расскажет о своём, сейчас она наслаждалась тишиной, образованной от с(л)ияния их пространств. Габи и Фалько специально ушли на рынок, зная, что приехала Микаса. Они встретились с ней в порту — если так можно назвать небольшой причал, наскоро построенный несколько месяцев назад — и вместе с ней ехали на поезде до города. Микаса смотрела в окно: бордовая земля была покрыта молодыми деревьями, вдалеке виднелась крепость Салта. Оньянкопон сказал, что железную дорогу строили в первую очередь — нужно было как-то перевозить помощь с кораблей Хидзуру до лагеря, так что не удивляйся, что мы едем, а не идём пешком. Ой, а тут мы садили, Габи показала на какое-то местечко вдалеке. Она пользовалась тем, что Микаса была увлечена видом за окном, и всю поездку смотрела на неё с нескрываемым восхищением. Она видела, как дралась девушка, хотела с ней поговорить, но, впервые, возможно, стеснялась. А ещё она была рада её приезду, потому что знала, что господин Леви её, на самом деле, ждал. Сейчас они с Фалько сидели на камнях и ждали вечера. Было тепло, но не душно, Габи грызла огурец, купленный по цене, втрое больше той, по которой она покупала их в гетто. — Как ты думаешь, она пришла к нам? — Габи догрызла попку огурца и крутанулась на камне. — Наверное. Господин Леви был взволнован, он даже картошку достал. — Ладно, пошли, я устала сидеть тут, и хочу есть. Когда они зашли в дом, Леви сидел на диване и читал газету, Микаса, наконец почувствовавшая усталость после дороги, спала у него на коленях. Дети кивнули Леви и прошмыгнули на кухню с сумками. Микаса проснулась. — О, вы вернулись, мы можем садиться есть, — её волосы растрепались, глаза немного опухли от сна. Они впервые видели её такой. — Вы ждали, когда мы придём? Зачем? — Без глупых вопросов. Вытаскивайте продукты и садитесь. Так, кто сгрыз огурец? Ты хоть помыла его перед этим? Леви достал тарелки и положил всем ещё тёплую картошку. Микасе показалось, что она снова в столовой их штаба, со всеми, и капитан Леви как обычно спрашивает у их стола, помыли ли они руки. Его снова окружают дети. Голодные оборванцы времени. — Что это за венок? — после ужина Микаса снова перебралась на диван. — Петра подарила. За несколько дней, как её убили. Я не смог выбросить. Да и не так часто мне дарят подарки, как видишь, они все в этой коробке. Он немного помолчал. — Я так и не сказал её отцу про то, как она умерла. Ему принёс похоронку кто-то другой. Микаса слегка сжала его колено. Почти весь вечер они просидели молча, думая о мертвецах. Она впервые видела, как Леви курил. Он держал чашу трубки над лампой, и с каждым вдохом морщины на его лбу расправлялись. Микаса не знала, что это, но Леви сказал, это облегчает боль в ноге, и она не стала задавать вопросов, слишком ужасающим выглядело его зажившее колено. — Теперь это ещё один мой ритуал. Микаса не знала, сколько ещё она пробудет в Марли, она вообще не думала об этом, когда уезжала. Через два дня после своего приезда она снова встретилась с Оньянкопоном. Он был чем-то обеспокоен. — Ты хочешь что-то сказать? Что случилось? — Прости, Микаса, в сущности, это не моё дело, но Леви — мой друг… — Что? В чём дело? — Наверное, ты уже видела его новое пристрастие. Я про курение опиума. — Да, но… я не знаю, что это. Леви сказал, оно помогает от боли. Оньянкопон сложил руки и покачал головой. — У него действительно были сильные боли, и в больнице ему кололи морфин. Я не знаю, из-за этого ли или он попробовал и заметил схожий эффект, но… Он чувствует боль не из-за раны, а потому, что больше не может без опиума. Он наркоман, Микаса. Как бы он не объяснял своё желание курить, но будет только хуже. Я знаю, потому что несколько моих знакомых уже умерли, один от передозировки, другой в попытке слезть. Микаса не нашла, что ответить. Она только опустила глаза. На самом деле, она понимала желание Леви, тогда вечером он уснул с ней на кровати, хотя Микаса помнила, что его мучает бессонница. Она испугалась, но не хотела вот так, приехав, бросаться на него с упрёками. — Микаса? — Она вздрогнула от того, что Оньянкопон взял её за плечи. — Помоги мне. Убеди Леви бросить сейчас, он послушает тебя. Я помогу. Когда Микаса вернулась домой Леви с детьми убирали дом. Точнее, Леви сидел в кресле и руководил, а Габи с Фалько протирали пыль и мыли полы. Он заметил её в дверях и устало улыбнулся. Она решила поговорить с ним вечером. — Леви, почему ты куришь это? — Я ведь уже говорил. — Оньянкопон волнуется за тебя. — Я в курсе. Но у него нет причин для беспокойства. — Мне так не кажется. — Микаса, ты, кажется, держишь меня за идиота. Да, это наркотик, и я знаю, что бывает с наркоманами. Но меня это не волнует. Впрочем, буду рад, если будешь навещать меня в мои последние годы. Микаса на секунду опешила. Сжав кулаки, она поднялась с кресла. — Вот почему ты не отвечал на мои письма, — её голос был спокойным, но мертвенно ледяным. — Да. Прошу, не сердись, но я выполнил данное Эрвину обещание, и теперь я хочу умереть. Я действительно не отвечал тебе, потому что надеялся, что ты перестанешь обо мне думать. Он ожидал, что она вспылит, всадит ему, но она сидела тихо и смотрела в окно. Спустя несколько минут она наконец произнесла: Значит, Эрен ошибся. Вы не смогли преодолеть инстинкты Аккерманов. А ещё… вы не смогли отпустить Эрвина. Вы думаете, что встретите его после смерти, и доложите о выполненном задании. Возможно, вы и так его видите в этом дыму. Микаса. Именно поэтому я приехала. Я ведь знала, что вам всегда было так же плохо, как и мне. Я вернулся туда, откуда я пришёл, за той только разницей, что ты спустилась вместе со мной, ни разу не объявив себя победительницей, и тысячу раз целовала мои засохшие губы, пытаясь прийти к некоему единению. Но сначала существовала только одна твоя мысль, кровь, испаряющаяся с невидимых пор, а до этого не было ни дыма, ни звука, ни даже вкуса, а только боль, которая это всё заменила. Мы увидимся ещё, Эрвин? Конечно, только ты будешь уже не таким, как сейчас. Он улыбнулся. В последний раз тебя так тошнило, когда ты переел слив с непривычки. Заткнись, я всё это терплю, ты сам знаешь для чего. Он поднял голову. Ну, пока тогда. Микаса провела в Марли три недели. Она поднималась на корабль с некоторой опаской и повернулась, чтобы ещё раз посмотреть на него. Он сидел в кресле, щёки впалые, мешки под глазами. Фалько стоял сзади и держал его за плечи. Как он вырос, он уже выше Леви. Последнюю неделю Леви практически непрерывно полоскало — последствие отказа от опиума. Он поднимал голову от ведра и осипшим голосом проклинал Оньянкопона, Микасу и себя за то, что согласился на это. Его бросало в жар, потом в холод, Микаса вытирала ему пот с лица и плечей. Габи и Фалько поили его чаем и сменяли её. С остальными она виделась вне дома, Леви не разрешил кого-то приглашать, пока он в таком виде. Поэтому все сидели в доме у Энни и Армина. Энни, кажется, ждала ребёнка. В последний день перед отъездом она разрешила Жану напоить себя. Они вспоминали все годы, проведенные вместе. Пик шутливо обиделась на Микасу, говоря, что её лишили обкуренного капитана. Сама она не собиралась бросать. Заполночь Армин отнес её на руках к дому Леви. Их встретила Габи. — Что случилось!? Микасе плохо? — Нет, она просто спит, уложишь её, хорошо? Как капитан Леви? — Ему уже лучше, даже поел сегодня. — Хорошо. Я зайду на следующей неделе, Райнер привезет мне лекарство, оно должно помочь ему с ногой. — Спасибо. Габи приняла Микасу из рук Армина. Он увидел, что в глазах у неё стоят слёзы. — Габи… что такое? — Просто… Ну, Микаса уезжает. Я бы хотела, чтобы она осталась. — Я уверен, она ещё навестит вас. Пока она не может надолго уезжать с острова. — Эрен… — Да. Вы должны дать ей время, и, скорее всего, очень много. Армин потрепал её по голове. Габи улыбнулась и прошла в дом, а он ещё постоял на крыльце, пока в спальне не погас свет. Когда пришло время уезжать, Оньянкопон позвал Микасу на кухню. — Спасибо тебе. Я обещаю, что не уеду отсюда, пока не буду уверен, что он в порядке. — Да нет, это я должна тебя благодарить. Я бы не смогла понять, что надо делать. Они улыбнулись друг другу, и Оньянкопон стал грузить её чемодан в машину. Леви уже сидел внутри, кресло торчало из багажника. Микаса села с ним рядом. — Что, обсуждали, что со мной делать дальше? — Он говорил беззлобно. — Да, обсуждали, какое ведро надо купить Оньянкопону для твоей рвоты. Микаса подняла взгляд и стала махать рукой остальным. Она обещала Конни, что будет навещать его маму, а Габи и Фалько — что привезет им сладкий картофель с острова. Она стояла на палубе и смотрела, как их машущие фигурки отдаляются от неё. Микаса не знала, когда вернётся, и что вообще будет дальше, но впервые ощущала спокойствие и облегчение.
