Буря.

***

Обстановка в тесной студии не накалена до предела, но стремится к нему со скоростью, во много раз превышающей скорость бьющегося в агонии сердца. Чан изначально знал, что будет нелегко, когда собирал необходимых участников для обсуждения песни с имеющимися аранжировкой и демо-записью (спасибо безотказному Джисону). Песня очень важная и душедробительная, от того он так остро реагирует, когда Сынмин, которого позвали как единственного исполнителя, вдруг высказывает своё внезапно неприятное мнение. И Чан не должен, совершенно не должен был так реагировать: он всегда даёт ребятам высказаться, вынести вопросы на обсуждение и прийти к общему знаменателю по поводу настроения, слов или мелодии. Но не в этой. Эту песню надо петь только так, как он скажет. Только с теми эмоциями, с которыми он скажет петь. Да, это обычная песня про погоду и её разрушающую силу; не стоит искать чего-то глубокого — это обговорено сразу, как только включилась чуть поскрипывающая от некачественной записи мелодия. Вот только Сынмин мало того, что просидел всё время, пока мягкий джисоновский тембр заполнял пространство студии, с равнодушным лицом, так ещё и посмел высказать мнение, которое категорически Чану не понравилось. Как и не понравилось то, что Сынмин начал отстаивать мнение даже после того, как ему указали на неправоту. И если раньше Чан бы выслушал, спокойно поговорил, то сейчас взбеленился с тихого «Эта песня вообще не о погоде». А о чем же ещё тогда? — Ну давай, Сынмин-и, расскажи мне, о чем на самом деле песня, которую написал я! Тебе, очевидно, виднее, — саркастически выплёвывает Чан, сжимая челюсти. У него подрагивает от сдерживаемой злости одного колено, руки скрещены на груди в знак явного несогласия с текущим положением дел. Сидящий на боковой спинке дивана Сынмин удостаивает его быстрым взглядом и вновь утыкается в лист с текстом. От этого становится лишь нервнее — чем дольше он будет смотреть в этот текст, тем быстрее обнаружит то, что не должен. — Давайте успокоимся, — почуяв негативное напряжение, влезает Чанбин и как рефери проводит рукой в воздухе между ними. Как спокойно и гладко прошло с Чанбином и Джисоном при презентации: они поверили на слово, ни задав ни единого вопроса. Только Джисон задержал на нем взгляд дольше и пронзительнее обычного, проверяя Чана как на детекторе лжи, но ничего не сказал, покорно проглотив приготовленное объяснение. И как сейчас сложно с Сынмином. — Я говорю только о том, как я её воспринимаю, — невозмутимо отзывается Сынмин, ощутимо ёжится от прямого сверлящего взгляда, явно чувствуя себя неуютно. Крупная вена на его шее некрасиво вздувается от напряжения и притягивает взгляд, удивительно регулируя уровень ярости в Чане. — Ты воспринимаешь её неправильно! Грубость в голосе не напускная, а защитная. Как маленький ребенок, который вместо того, чтобы признаться в содеянном, наоборот идёт в атаку и злится, стоит обличить плохие поступки. Казалось, Чан уж далек от детского поведения, да и в целом никогда не страдал, став взрослым слишком рано. Но как же хочется топнуть ногой и порычать. Проблема в том, что Сынмин понял всё правильно. Увидел сквозь десятки метафор, пролез в самую суть, раскинув своими длинными красивыми руками тщательно подобранные слова, чтобы создать из них стену, за которой не видно настоящих чувств. Чан не мог говорить прямо, но должен был сказать. Хотя бы так. И злился на то, что не удалось. Он убил больше месяца на то, чтобы переписать оригинальный текст, спрятать обличающие слова за ширмой других, перевернуть смыслы так, чтобы их можно было понять лишь под определённым углом и только самому Чану. — Может, мы выйдем? — предлагает Джисон, напряженно переглядываясь с Чанбином. — Вы поругаетесь, подерётесь, поплачете и к чему-нибудь придёте. — Я не буду её петь, — с вызовом в глазах резко произносит Сынмин в ответ на предложение и лист сжимает крепко. До хруста. У Чана сжимаются челюсти. До скрипа и боли в дёснах. Сынмин бесстрашно смотрит прямо ему в глаза, договаривая речь палача до конца и вливая в огонь не бутылку, а целую цистерну масла: — Я не буду петь то, что не понимаю и не чувствую. Попроси Чонина или Хёнджина, они... — Нет, ты будешь её петь! — гневно выплёвывает Чан, с силой сжимая компьютерную мышку, случайно попавшуюся в ладонь, искавшей путь для выхода клокочущей ярости. Раздавшийся оглушительный звук от встречи мышки со столом всех пугает. У Сынмина слегка расширяются глаза. Как и у двух других присутствующих людей: Чанбин тихонько присвистывает, многозначительно смотрит на Джисона, который одними губами произносит что-то похожее на «пиздец». Обычно Чан даёт выбор, не настаивает, ищет решения, чтобы было удобно всем. Сейчас он не хочет быть удобным. Сейчас он хочет, чтобы Сынмин спел эту чертову песню от и до как велено! Потому как она написана для него, для его голоса и... черт побери, да! Она написана из-за него! Поэтому столько расплывчатых фраз, разлитых по тексту горьким кофе, без которого не может жить Сынмин. — Ребят, — предпринимает ещё одну попытку Чанбин, поднимает руки и чуть опускает, намекая, что не стоит повышать голос и стоит всем успокоиться. — Не буду, — упрямо повторяет Сынмин, не сводя взгляда с Чана. Кажется, вокруг собирается ураган. Даром, что в студии нет окон и внезапному потоку воздуха просто неоткуда взяться, чтобы отхлестать своими ледяными прутьями их горячие щёки. Но Чан чувствует, как становится тяжело дышать — и это не только из-за проблем с носом — словно из комнаты выкачали весь воздух. Они редко позволяют себе вот так сталкиваться лбами; потому что оба прямые, своевольные, независимые, со своей уникальной картиной мира. И если назреет конфликт, то плохо будет всем. «Настолько самодостаточные, аж противно», — однажды высказался про них Минхо. — Сынмин-а, — пробует отвлечь Джисон, чувствующий эмоции на сверх уровнях и безошибочно угадывающий причину бушующих бурь в телах друзей. В собственном мысленном раздрае Чан позволяет на мгновение одобрительно подумать, что Джисон правильно решил отвлечь Сынмина, а не его. Потому что Чан если встал на рельсы, то его не сбить ни какой силой, скорее лишь увеличить скорость превращения в дьявола. А у Сынмина голова холодная и разумная. (К сожалению, Джисон знает слишком много, даже больше Чанбина, и ему сложнее сейчас в несколько раз, потому как на самом деле он бы предпочел оставить их вдвоем — пусть разбираются сами. На самом деле, он бы ещё предпочёл не знать так много об отношениях других людей, но обычно подводящая его память здесь срабатывает на двести процентов из ста. Закрой глаза и как наяву предстанут переплетённые полуобнажённые тела на их маленьком диване в студии. Джисон вернулся за забытой кепкой совсем не вовремя. Больше он ничего и никогда в студии не забывал.) — Думаешь, что песня плоха для тебя? — язвит Чан, как только грудную клетку перестаёт жечь и появляется возможность вдохнуть. Все знают, насколько тщательно Сынмин относится к выбору песен и репертуару. Насколько досконально изучает и готовится, словно ему завтра выступать с презентацией на мировой конференции по защите песен. Он вгрызается в материал, как бойцовская псина, и отпускает только тогда, когда будет в себе уверен. — Я не думаю, что она плоха, — качает головой Сынмин, бросая взгляд на лист бумаги в своей руке. — Я говорю, что не буду петь то, что не чувствую. Это выйдет ужасно. Чан это трактует как «Я не буду петь твою песню». — И что мне сделать, чтобы ты её почувствовал? — насмешливо бросает Чан, кривя рот в издевательской улыбке. — Написать как есть, а не приправляя это каламбурошными двусмысленными оборотами. От произнесенной фразы дыхание спирает не только у поменявшегося в лице Чана, но и двух невольных свидетелей конфликта. Джисон шумно сглатывает, нервно переводя взгляд на Чанбина, прикрывающего глаза рукой: как не останавливай лавину — она всё равно накроет. Кто бы знал, как Чану в этот момент хочется вцепиться пальцами в застывшее статической картинкой лицо Сынмина и разорвать его с криком на две части. До истерического смеха, щекочущего своими пузырями ребра. Плакать почему-то тоже хочется. Каламбурошные двусмысленные обороты. Если отбросить эмоции и разъедающее кислотой чувство гнева, то Сынмин прав. И они оба это понимают. Чанбин и Джисон, наверное, тоже понимают, но у них нет прав произнести это вслух. А у Сынмина, даже не подозревающего о такой роскоши, это право есть. Опустившаяся на студию тишина звенит бьющимся стеклом. Чан, не мигая, до неприятной сухости в глазах смотрит на внезапно опустившего голову Сынмина — то ли понял, что перегнул палку и теперь стыдится, то ли вообще ничего не стыдится и ему просто неловко от тишины после слов. Если Чан знает хоть немного этого человека, то второй вариант более вероятен. — Я пойду, — неловко передернув плечами, Сынмин встаёт, приковывая к себе ещё два взгляда. Невооруженным взглядом заметно, как сильно ему хочется покинуть это место. Но Чан не собирается делать ему комфортно. Джисон спешно подбирает ноги, чтобы Сынмин мог пройти, но Чан хватает за руку, останавливая. Они не закончили. — Нет. — Чан, — следом нервно восклицает Чанбин, поддаваясь вперед. Он всё ещё рефери, который стремится не допустить незапланированной драки. Но он слишком ценит свои партнёрские отношения с Чаном, чтобы сильно давить и идёт обходными путями. — Серьёзно. Давай перепишем на голос Чонина. Малыш справится. Чан даже не смотрит в его сторону, продолжая пилить взглядом Сынмина, смотрящего на свой захваченный локоть. Пальцы непроизвольно сжимаются крепче, стремясь причинить как можно больше боли, чтобы через неё Сынмин прочувствовал степень грядущего пиздеца. — Выйдите, — ледяным голосом просит Чан. Джисон и Чанбин испуганно переглядываются. — Мы може… — Выйдите! — повышает голос Чан, прерывая Джисона на полуслове. — Не сделай то, о чем потом пожалеешь, — только и говорит Чанбин, перед тем, как захлопнуть дверь в студии и с сочувствием посмотреть на Сынмина, за всё время на миллиметр не сдвинувшегося с места. Лицо его даже не морщится от боли — Чан уверен, что сжимает достаточно сильно, чтобы остались следы. На ближайшую неделю худи — лучшие друзья Сынмина. Внутри желудок сжимается, перекручивается, выворачивается наизнанку, пинает желчь, от которой на языке остаётся горькое послевкусие. Одна часть сознания, неопалённая яростью, пытается объяснить, что Чан поступает отвратительно, и что если Сынмин его сейчас ударит, то будет прав. Чан хочет, чтобы Сынмин его ударил. Всяко лучше, чем сжирать себя изнутри. — Ну, — требует он, отпуская. — Давай честно. Чем тебе не нравится моя песня? — Мне не не нравится, — морщится Сынмин и отступает на шаг назад, потирая локоть. — Не перевирай мои слова! Я уже озвучил причину, и не понимаю, почему должен снова это говорить. — Думаешь, я не могу просто написать песню о буре в городе? Или считаешь её слишком простой темой и ищешь двойной смысл? — Думаю, что ты использовал бурю в городе, как оборот, чтобы описать чувства человека, который не определился, что ему на самом деле нужно, и поэтому в нём так всё сверкает и гремит внутри, — смело поясняет Сынмин, делает паузу и тихо добавляет, пряча взгляд. — Или кто ему нужен. У Чана холодным стеклом режет внутренности, ступни леденеют несмотря на наличие двух пар носков и тёплой обуви, в груди что-то глупое бьётся слишком радостно для ситуации — Сынмин понял. Написав песню, Чан дал себе слово стоять до конца и говорить, что двойных смыслов нет. В его самых смелых фантазиях, все соглашались и покорно исполняли так, как будет велено. Он не готовился к тому, что придётся доказывать, что в песне, куда заложены самые глубокие смыслы, на самом деле их нет. Поэтому он так быстро сдаётся, не придумав достойных аргументов. Да и будем честны, даже если придумал, то Сынмин их разбил бы за считанные секунды, как ребёнок разбивает коленки, навернувшись с велика на асфальт. У ребёнка тонкая кожа и быстрая регенерация. У Чана кожа ещё тоньше в виду острой творческой чувствительности, а регенерации нет вовсе. Он отступает. — Хорошо, если я скажу, что ты прав, ты споешь эту чертову песню? — А я прав? — вскидывает голову Сынмин, очертание глаз становится чётче — тёмная радужка подтапливается интересом и раздражением от того, что его на протяжении получаса распинали за правду. Вместо ответа, Чан отворачивается к мониторам, снимает и откидывает в сторону кепку, пальцами залезая в примятые жесткие от частых окрашиваний волосы и молчит. Стоило подумать на этапе создания, что Сынмин не так прост и совсем не глупый. И перед тем, как посвящать ему песню, стоило подумать, что тот раскусит её как орешек. Как раскусывает Чана всякий раз, когда тот притворяется веселым, пока тоска сжимает сердце, или когда весело машет больной рукой, ощущая в этот момент как растянутые мышцы протыкаются болевой иголкой. Если быть до конца честным, то Чан надеялся, что Сынмин поймет. Где-то в глубине души, переписывая строчку за строчкой, кромсая идеально подобранные рифмы и путая следы — он надеялся, что Сынмин будет единственным, кто догадается. Всё же песня про них, если углубляться в саму суть. Так почему же сейчас он хочет убедить его в обратном и злится от того, насколько быстро Сынмин всё понял. С первого прочтения, с первого напева. Чан жалок в своей открытости, как бы не закрывался. — Чан? — слышится неуверенно позади, и следом что-то касается волос и зарытых в них пальцев. Чан машинально льнёт к ласке, опуская руки и позволяя пальцам Сынмина мягко массажировать кожу головы. Приятное щекочущее ощущение мягким мурашечными волнами распространяется по шее вниз к телу. — Ты прав, — выдыхает, закрывая глаза. Их пощипывает от непролитых слёз, что толпятся в уголках глаз и ждут, когда им разрешат излиться ливневыми потоками. Он не будет ничего пояснять. Чан устал. Устал скрываться и скрывать внутри себя чувства. Он сам не то чтобы и доволен песней, потому что эти метафоры, как заплатки на новой одежде — ни к чему. Они её закрывают и не дают увидеть, что же под ними такого сокровенного. — Хорошо, тогда я спою её, — дав себе время на подумать, тихо соглашается Сынмин, продолжая мягко ласкать голову, избавляя её от боли, нежно водит пальцами за ухом, по напряженному лбу, разглаживая морщинки. — Сейчас? Рука замирает. — Я не готовился. Надо расписать партии и внимательно прочитать текст ещё раз. — Пожалуйста, спой сейчас. Это необходимо, чтобы поверить в реальность. Чтобы проверить, что с песней всё хорошо. Конечно, Джисон записал демку, но это не то. Она написана для голоса Сынмина, и Чан так отчаянно желает услышать её в его исполнении, что желудок от томительного ожидания сводит который день лишь при одной мысли. Стоит ли упомянуть, что он настолько загнался, что прогнал записанную демку через программы искусственного интеллекта с наложением голоса Сынмина. Получилось откровенно плохо. Отвратительно. Голос вроде бы знакомый, знакомые интонации, шероховатости, но эмоций нет совсем. — Будешь смотреть? Рука исчезает со вздохом сожаления у Чана. Он оборачивается и смотрит напряженно, пока Сынмин прочитывает текст, хмурится, что-то помечает для себя, просит включить ещё раз пробную версию и, наконец, начинает петь. Тихо — как шёпот потревоженных осенних листьев, — набирая обороты, впуская в лёгкие больше воздуха, раскрывая голос в полную мощь. Сынмин смотрит на него неотрывно и в его глазах Чан видит себя: свою боль, свои мысли. Он как губка, эмпатично впитывающая эмоции и чувства других людей; он как зеркало, что транслирует сейчас Чана, его оголенные нервы и чувства, отражает их от себя солнечными лучами. Под конец у Сынмина дрожит голос немного, а у Чана дрожат все натянутые до предела струны души и он даёт слёзам добро. Он не плакал, когда писал, когда сводил, когда просил Джисона записать пробу. Когда прослушивал и дорабатывал. Но плачет сейчас, потому что мягкий, бархатистый на низах голос Сынмина то, что нужно этой песне. И ему. — Больно, хён, — только и говорит Сынмин, позволив последнему звуку гулко раствориться в тишине студии. Лист выскальзывает из рук, плавно опускаясь на пол. — Это очень больно. Чан как бы в курсе. Чан запретил им обоим чувствовать то, в чем сейчас нуждался больше всего: любовь и исходящая от неё поддержка. — Как думаешь. Я правильно поступил? Чан не говорит «мы», потому что это было его решение, которое Сынмин поддержал. Он ощущает ответственность за это решение тяжестью на плечах, отдающей в поясницу. Его как молодое дерево с каждым сильным порывом тянет вниз. Он собственными руками на два года лишил себя того, что давало опору. — Узнаем через время, — расплывчато отвечает Сынмин. — И пожалеем? — Это будет наш выбор: жалеть или нет. В любом случае, — Сынмин дергает головой и плечами. — Мы рядом, вместе работаем, видим друг друга почти каждый день. Лично меня успокаивает твое присутствие рядом. Чану вдруг стыдно за своё поведение и срыв. За все те слова, что он наговорил с момента, как они собрались в студии. За все те ядовитые эмоции, что он выплеснул, стараясь задеть побольнее. — С каждым днём я всё чётче осознаю, что сделал что-то неправильное. Сейчас бы ты поступил иначе? — Мне хочется думать, что мы бы нашли выход из ситуации, где обоим было бы комфортно, — уклончиво отвечает Сынмин и отводит взгляд. Нерв на щеке дёргается вместе с сердцем Чана. Сейчас-то некомфортно обоим. Тогда Чан представить не мог, в какой хреновый водоворот — эмоциональную мясорубку — превратится его жизнь. Никто не застрахован от неправильных решений. — Но я его не нашел. От этого и горько. — Мы. Чан вскидывает голову, и Сынмин, подняв блестящие глаза, повторяет с нажимом и злостью: — Мы не нашли. Ведь я просто согласился на твоё предложение, а мог придумать что-то другое. Мог исправить, мог сказать, что надо подумать, что мы сможем найти другое решение, что мы справимся. Но в тот момент я думал, что своим согласием выражаю поддержку тебе и убираю с твоих плеч проблему. Но, кажется, только их добавил. На щеке Сынмина снова сокращается нерв, он поджимает уголок губ и опускает глаза. Лежащие на коленях ладони сжимаются в кулаки до белых костяшек. Чан прикрывает глаза рукой, крепко сжимая челюсти от сдерживаемых эмоций. Сейчас бы схватить Сынмина в охапку, сжать его до боли в мышцах, пальцам впиться в загривок и носом закутаться в нагретую ложбинку между плечом и шеей. Вдохнуть его запах и успокоиться. Между ними меньше метра, а ощущается километром с бетонной стеной посередине, которая не позволяет им коснуться друг друга. Эта студия как их оплот, где они отмеряют главные вехи их… отношений? Можно ли это назвать отношениями? В тот единственный раз, когда они дали слабину, на которую нарвался Джисон, у Сынмина не получалось передать те эмоции, о которых просил Чан в их новой песне для альбома. Песню с горем пополам записали, а вот уйти он Сынмину не дал. Возможно был виноват его понурый вид; возможно то, что было за полночь и в голове разлилась темной рекой предсонная нега, подтопившая собой мысли; возможно то, что желание было не только у него. Если спросить, то оба не вспомнят, как так получилось. Они собирались домой, вместе подошли к двери. Чан точно помнит, что коснулся ручки первым, а следующее воспоминание смазывается поцелуем. Столь откровенно жадным, диким и горячим, что больше сопротивляться собственным желаниям было невозможно. Только если хорошенько задуматься, он вспомнит ладони Сынмина на свои щеках, их смешивающееся от поцелуев не самое свежее дыхание — шутка ли, за весь день выпить дохера кофе и чая, зашлифовать вредной едой и даже жвачки не пожевать. Вспомнит, как их тянуло друг к другу магнитом так яростно, что от одежды могли остаться лишь клочки. Вспомнит, каково это, чувствовать тяжесть чужого тела на себе, слышать нетерпеливое сопение на ухо от Сынмина, который костерил себя за выбор узких джинсов с не поддающейся дрожащим рукам молнией. Вспомнит, как им было хорошо, пока не открылась дверь. Даже сейчас сквозь пелену воспоминаний он ощущает прикосновения. Такие яркие, будто реальные. Мысль от импульса интуиции ещё не сформировалась, а тело уже пробивает током. Чан убирает ладонь от лица и замирает испуганно, когда смотрит прямо в глаза близко подобравшегося Сынмина, чьи руки гладят его по бедру вполне натурально. — Мы же можем поменять решение? — тихо бормочет Сынмин, подбираясь ещё ближе, разрывая зрительный контакт, уходя вперёд головой, щекоча губами шею. — Можем попробовать иначе? И если не получится, то вернемся к тому, что было. Но… хотя бы немного, мы можем побыть парой? Столько неприкрытой надежды, мольбы и отчаяния в вопросах: у Сынмина голос скачет так, как ни скакал даже в начале занятиях вокалом. Отчего Чан понимает, что не только ему сложно сейчас сдерживаться с эмоциями. О не знает, что ответить, его надежда трепетной птицей бьётся в груди. Она так долго подавлялась и пряталась глубоко внутри без шанса на то, что когда-нибудь снова воспрянет. И вот это её шанс. Чан, кажется, чувствует её объятия и тёплый шёпот на ухо. Или это шепчет Сынмин? — Нам не обязательно афишировать, — спешно добавляет Сынмин, приняв молчание за раздумывание отказа. Он сильнее прижимается, его колено упирается в сиденье между ног Чана, точно боится, что его оттолкнут и уйдут. Если бы только у Чана были силы. Сейчас его хватает лишь на то, чтобы схватить пальцами за чужие плечи и замереть, не успев принять решение — оттолкнуть или прижать. — Зачем кому-то говорить? Вообще зачем кому-то знать? Это только наше дело, — от быстрой, слегка запинающейся речи Сынмину нужен глубокий вдох, после которого он так же стремительно продолжает. — Я бы так хотел чаще тебя касаться, чаще обнимать, иногда засыпать и просыпаться с тобой, смотреть всякие глупости, обсуждать случайные факты, сплетничать на кухне, сидеть в этой студии, пока ты работаешь. Я бы хотел успокоить твою бурю… и свою тоже. — Сынмин, — Чан почти скулит, пальцы бесконтрольно сжимаются сильнее. Снова причиняет боль. — Не отказывай мне сразу, — отрывисто бросает Сынмин. У Чана вена бешено пульсирует в том месте на шее, где говорит Сынмин. Он её чувствует так же ярко, как и бьющееся в агонии сердце. — У тебя день впереди. Подумай и реши. И если нет, то… — задерживает дыхание на слишком долгое время. — Значит нет. Значит, я найду в себе силы разлюбить. Если ты сможешь, то и я смогу. Всё естество сопротивляется последним словам. Какое разлюбить? Сынмин всё же плохо понял смысл песни, где ни слова о разлюбить, зато океан метафор про «научиться жить вдали, любя». — Я не смогу, Сынмин, — качает головой Чан. — В этом и главная проблема. Я понимаю, что не смогу. — Тогда какого черта! Сынмин отталкивается от него с явной злобой и утробным рычанием и бьёт ладонями по его плечам. В блестящих тёмных глазах куском льда застыла обида. — Я подставляю не только себя, но и тебя, и ещё минимум шестерых близких мне людей, — как мантру произносит Чан. Мантру, которую он повторяет себе каждый день по нескольку раз. Когда просыпается, когда завтракает, когда зависает слишком долго на Сынмине, когда позволяет себе слишком много скиншипа на камеру, когда пишет песни, когда засыпает. Вся его жизнь последнее время — сплошная мантра. — Ты отказываешь себе в счастье только из-за этого?! Видимо от злости у Сынмина появились проблемы с координацией, раз его колено неожиданно соскальзывает вперёд и прижимается со всей силы к промежности — Чан охает от боли, но не отстраняется, чувствуя в этой боли какое-то извращенное удовольствие. — Ответь, — в приказном тоне требует Сынмин. И у него есть право на этот тон. — Да. — Душе больнее, чем паху в несколько раз. — Я окружен со всех сторон ответственностью и запретами. — Мы уже не маленькие и защищать нас не нужно, — цедит Сынмин, его потряхивает. — Нам и тогда не надо было, но это было нужно тебе, поэтому мы поддавались, притворяясь беспомощными цыплятами. Прекрати жить в том мире, который уже лет пять как прошёл, и начни жить сейчас, — голос срывается, как срывается, когда слёзы душат горло. Сынмин берёт передышку и тихо добавляет, выпуская всю боль через слова. — И мне дай. Пожалуйста. «Пожалуйста» растворяется горьким послевкусием на языке. За это «пожалуйста» Чан готов перевернуть Вселенную — откуда только силы взялись у того, кто с капельниц не слезает от переутомления? Взгляды находят друг друга, даже когда их хозяева не хотят смотреть на человека напротив. Чан пытается перевести фокус на нос, рот, ложбинку под верхней губой, на поры на щеках, на блестящий от пота лоб, загнувшуюся от капюшона худи мочку, но тёмные глаза хуже магнита. Они молчат, находя в молчании искупление и решение. Сынмин морщит нос, Чан улыбается вдруг ярко, когда в груди перестаёт долбить ветер по рёбрам от мысли, что он в самом деле: он столько пережил, поел говна и выжил. Он помогал тем, у кого были максимально безвыходные ситуации: если бы не музыка, то точно бы ушел в пиар-агентство, подтирать жопы богачей и решать их проблемы. Так почему свои решить не может? В этот раз Чан целует первым. Поддаётся вперёд, несмотря на то, что давление чужого колена на член становится сильнее и в разы больнее, и целует до звёзд перед глазами. У себя. За Сынмина он не знает, но хочет верить, что тоже, глядя на то, как закрываются его глаза в наслаждении. Поцелуй такой же отчаянный и дикий, как и в первый раз, но крышу от него не сносит. То есть, сносит, конечно, но Чан хочет запомнить всё до последней секунды. Несмотря на непокорный характер, у Сынмина тело очень податливое и откликающееся на любую ласку: погладь его или дунь на место поцелуя, как сразу трясётся весь в руках и скулит. Счастье безразмерное накрывает Чана полностью, когда осознает, что он держит сейчас в своих руках. Осознаёт, когда дышать становиться легче и жизнь вдруг складывается так, как нужно — все фигурки из тетриса сложились и самоудалились, открыв новые горизонты возможности. — Подожди, — запальчиво просит Сынмин, когда Чан сняв с него толстовку вместе с футболкой жадно присосался губами к правому соску. В волосах появляются прохладные пальцы. — Стой… правда. Подожди! Чан недовольно поднимает взгляд, отрываясь и языком слизывает слюну с губ. Сынмин гулко выдыхает, резко наклоняясь, чтобы чмокнуть в губы, и выпрямляется вновь. — Закрой дверь, — просит он, мило краснея щеками. — Я не переживу, если снова зайдёт Джисон. Чан, не мигая, смотрит на Сынмина, не понимая фразу до конца: дверь, пережить, Джисон? Какого чёрта вообще Джисон здесь взялся? В голове слизкая каша — такая рисовая каша на молоке, постоявшая пару дней на солнце и теперь каждая рисинка связана с другой ниточкой гнили. — Джисон? — тупо переспрашивает, моргая. — Джисон, — повторяет Сынмин. — А если зайдёт Чанбин, я вообще нахер удалюсь из этой группы! Чан подскакивает тут же, аккуратно под ягодицы подхватывая Сынмина и перемещая на диван, пока сам скачет в сторону двери — теперь понимая причём тут Джисон. — Сынмин, — тихо зовёт Чан, когда Сынмин, кряхтя от невозможности нормально лечь на маленьком диване, поджимает ноги в коленках. — Но мы же договорились? Мы запишем эту песню твоим голосом? — Серьёзно? Ты решил спросить сейчас, когда наши члены буквально трутся друг о друга? — язвит Сынмин, изворачиваясь. — Я надеялся, что так ты не откажешь, — улыбается Чан, толкаясь вперёд, и удовлетворение расплывается теплотой в груди от скулёжа, который Сынмин не сдерживает. — Самая моя большая ошибка — влюбиться в трудоголика, — подтянувшись, чтобы ухватиться за чужую шею, недовольно ворчит Сынмин и кусает за мочку. — Спою. Надеюсь, других ты не такими методами уговариваешь. Чан открывает рот, чтобы ответить что-то пошло-скабрезное, но поцелуй настигает раньше. Буря в душе успокаивается. Песню он однозначно перепишет — скорее найдет первоначальный вариант, и Сынмин её споёт. Вот только показывать они её никому не будут. Это буря только их.