Книга.

Книжная лихорадка давным-давно рассеялась, но все равно не стала менее любима. Сменилась так туманно, незаметно переплывая во что-то новое, более популярное и притягательное. Школьницы с удовольствием, тихо хихикая, обсуждают новые томики манги, романы, наполненные красочными героями, с неохотно достигнутым, но довольно хорошим, клишированным концом. Чей-то отец читает на кухне свежую газету, упавшую в почтовый ящик совсем недавно. Множество книг, некогда бывших самыми любимыми, потерялось на чьей-то полке, тихо пылясь в надежде снова оказаться в руках заинтересованного читателя, постепенно теряя белые лоскуты страниц, тлея в теплом, словно осеннем окрасе. Книги, подобно людям, ищут свое пристанище в тепле любящих рук. Надеются стать наконец-то нужными, желанными. Среди таких же похожих, но чужих. Все это так обыденно, но так нужно, лишь бы отвлечься от постоянного тиканья часов жизни. Ширафуджи горит этим. Чтение заменяет целые миры. Ему нравится представлять, как поступят персонажи, советовать кому-то новую серию книг похожего жанра, а после получать восторженные комментарии приходящих вновь читателей. Руи нравится эта работа, ему нравится быть не лишним в своих интересах чудаком. Больше чтения его греет только одна мысль о том, что Накаяма сможет прийти. Мечтательность не к лицу, — так говорили многие, но они теряются в мире фантазий, перемешавшихся с кошмарами. Мысли потоком неконтролируемых капель падают на стекла, смешиваются, не давая и шанса разделить все на грязное и чистое. Руки трясутся, оставляя Руи без малейшей возможности приспособиться к волнам, что бьют в лицо солёным воздухом, но из бури клетки фантазий вытягивает тёплый солнечный день. Мягкий голос, хоть и мало, но заинтересованный взгляд наконец-то возвращают в магазин, напоминая о работе. И Ширафуджи не готов бежать обратно в свой мир прямо сейчас. Тсукаса ждет его в реальности. Такое глупое спонтанное знакомство. Казалось, Ширафуджи никогда не станет героем подобной истории. Его место в зрительном зале, на двенадцатом месте второго ряда, хотя ноги так и ведут глубже в зал. Спрятаться от столь яркого света, обливающего с ног до головы, закрыть голову руками и раствориться. Оказаться где угодно, но никак не ожидать, что очутится прямо перед сценой. Ширафуджи тянет вперёд, ему до искр, брызжущих во все стороны, хочется достаточно, чтобы осветить весь зал своим желанием. Но Руи остаётся за занавесом — красным, бархатным, таким неизвестным и неизведанным, но до ужаса знакомым. Тсукаса стал той самой яркой ролью перед глазами, стоило колокольчику на двери зазвенеть, оповещая о новом посетителе. Именно тогда рука открыла занавес, проливая свет на тёмные уголки. Вид нового посетителя был крайне… увлекательным. Слегка растрёпанный, но это только подпитывало интерес. Руи готов был услужить советом, но мягкая улыбка расползлась так глумливо, и легкое, спокойное «Чем я могу вам помочь?» стало началом их истории. Ведь Руи уже и не вспомнит, сколько раз они по счастливой случайности пересекались в метро или магазине у станции. Реальности вокруг Накаямы словно не существовало, рядом с ним Руи в своем персональном пузыре растворялся, игнорируя всё вокруг. Но стоило им подольше друг на друга насмотреться, и Тсукаса стал практически постоянным гостем пыльного магазина, и каждая их встреча кончалась спором, таким ярким, шумным, но явно устраивающим обоих. Голод до обсуждений и дискуссий поглощал, делая их познания в сфере книг еще глубже и шире. Тсукаса уж очень упрямо защищал свои убеждения, а его оппонент был не в силах сдержаться от лёгкого, практически томного совета, украшенного красноречием, чтобы Накаяма уж точно не понял, что прямо сейчас эти улыбчивые довольные глаза наблюдают за тем, как его дразнят без угрызения совести. Тогда, в тот же день, странное воспоминание поселилось в голове редактора, такое до удивления теплое: легкий милый смех срывается с тонких губ. Ширафуджи редко мог похвастаться искренней несдержанностью, но лишь дрожащее «Накаяма-сан, у вас уши краснеют, когда вы врете, неужели не знали?» заставляет Тсукасу раздражённо схватиться за уши и пытаться прикрыть алеющую шею. Даже если Руи соврал, и его уши совсем не красные, это не мешает улыбке тянуться самой по себе, когда глаза пересекаются с теплым довольным взглядом. Возможно, он победил в этот раз, но они продолжат свое сражение и дальше. Не замечая, как Накаяма начинает заходить чаще, принося с собой кофе, или вовсе ожидает Ширафуджи у двери, чтобы закрыться на перерыв и зайти перекусить. Походы по барам. Ох, как же Накаяма их «любит». Не за саму идею утопления в алкоголе, хотя усталость давила на виски, особенно после разговора с раздражающим клиентом. Иногда Тсукасе кажется, что он работает с настоящими идиотами, которых взяли по случайности на улице, раз они никогда не разбирались в своей сфере. От этого неуважительное отношение к делу злит ещё больше. Но не только клиенты и начальство давит на голову. В этом сезоне уж слишком скудная информация для статей, а писатели тянут, не отдавая копию для редактуры, нарушая все сроки. Всё это нервировало, но сейчас Тсукасе нравилось под томную приглушённую музыку наслаждаться хоть каким-то подобием компании, вместо того чтобы раствориться в одиночестве в полупустой квартире. Наверное, стоило бы вернуться и наконец-то заменить перегоревшую лампочку в коридоре. С Саки они давно не разговаривали, списывались изредка. Она умная девочка, дает повод гордиться. И Тсукаса, как всегда, гордится. Эмоции бурлят через край каждый раз, стоит услышать девичий голосок в трубке, лепечущий о чем-то своем. И он с удовольствием ее слушает. Задача старшего брата — всегда дать почувствовать себя значимой и любимой. Накаяма с этим отлично справляется. Каждая история сводится к учебе, не зря ведь поступила и сейчас уже учится в институте с подругами. Создаёт замечательные выступления в своей музыкальной группе, принимая участие в любительских фестивалях, которые Тсукаса все до единого посещал, беря выходные на работе. Её жизнь наполняется множеством ярких, невероятных красок. Только на душе от чего-то так тоскливо. Забыто вдруг. Но греет даже слабое «Я соскучилась. Давай встретимся как-нибудь?» Даже если встретиться им удастся от силы на семейных праздниках. Все равно сердце теплеет в объятиях и маленьких шалостях. Как в старые добрые. Но все густые, напряжённые мысли развеивались, стоило сидя за стаканом пива взглядом задержаться на лице Ширафуджи чуть дольше. Идиотские шутки, неловкие истории — всё это смешивается с ласковым, таким искренним смехом Руи. От чего-то Тсукасе хочется рассмеяться в ответ, поддаться искушению, подпустить к себе ближе, рассказать больше, лишь бы слышать больше в ответ. Доверить ему нечто большее, чем надменный образ и хмурые брови. Пальцы лениво сплетаются за стойкой. Становится так спокойно на душе, тепло и любимо. Колкие слова теряются в тихих откровениях. Наконец-то Накаяма может взглянуть Руи прямо в глаза. Не отводя их неловко, недовольно, как делает это обычно. Нет, на этот раз на него наконец-то хочется смотреть, прикасаться, целовать пересохшие от холода губы. Ширафуджи подпустит, примет, и они наконец-то утонут друг в друге. Только осознание приходит лишь на утро, прямо перед зеркалом в ванной. Тсукаса бледнеет, ладони скользят по лицу от осознания. Влюбился полностью и безвозвратно. Голова отключается, стоит Руи оказаться в его поле зрения. От этой мысли по телу проходит дрожь, а в груди всё до безобразия сжимает, но разливается тепло, такое нежное и важное для промерзших костей. Прямо сейчас хотелось сорваться с места, выбежать на лестничную клетку в одной майке и трусах, домчаться до квартиры Руи и сжать его в тиски, лишь бы это странное, глупое чувство больше не отпускало. Но вместе с ним горло сковывает страх, желание сбежать от этих странных ощущений и эмоций. Разум реагирует слишком странно. Накаяма всё ещё помнит лицо Руи той холодной зимой: как обычно бледное, но слегка раскрасневшееся. Они были знакомы уже несколько месяцев, но от чего-то сердце сжималось нервно, неспокойно. Накаяма чувствует себя глупее школьника. Видеть Руи в шарфе, подаренном им на Рождество, довольно приятно, но совсем не отвлекает. Щеки обжигает жгучий холод и смущение. Слова вылетают подобно хлопьям снега, вьются, путаются. Тсукаса старается собраться с мыслями, сдержать прилив нахлынувшей нежности. Ширафуджи заставляет биться сердце по-идиотски сильно, когда в очередной раз стыдно даже думать о взаимности. Но сейчас мысли теряются в всё таких же блестящих от изумления глазах Руи, кажется, ещё не до конца осознавшего, что щеки Тсукасы красные совсем не от холода. Ладонь находится в холодной тонкой руке напротив. Нравится эта глупая привычка от волнения брать ладонь Руи в свою, переплетать, греться и не дать отвести от себя сосредоточенный, слегка напряжённый от неизвестности взгляд. Только фаланги, словно намагниченные, сами тянутся к щеке, а некогда громкий настойчивый голос срывается до совсем немного теплого, заставляя Руи вздрогнуть: «Я люблю тебя, слышишь. Я так тебя люблю, Руи… Черт, не смотри ты так. Выгляжу глупо?» Только сейчас осознание приходит в голову. Он не в силах сдержать тихий смех, смотреть на Накаяму прямо сейчас невыносимо. В груди так тепло, аж до боли. Кое-как старается вздохнуть поглубже, не закашлявшись. И промерзшие пальцы, подобно одеялу, ложатся на щеки, плечи, куда только дотянутся. Едва слышимое «Можно?» слетает с губ тише, чем хотелось бы. Руи улыбается, не в силах сдержать эту радость, тянет Тсукасу поближе. Прямо сейчас всё, казалось, застыло, кроме глупых, полных эмоций улыбок. Губы сминаются так бережно, боясь спугнуть. Тсукаса никогда бы не подумал, что целовать любимого человека настолько приятно. Ластясь ближе, согреваясь в ладонях Ширафуджи, нетерпеливо гладящих его затылок с шеей, ползущих к щекам. _____________________________________ Все воспоминания проскальзывают в голове перед концом смены. Это разбавляет густые темные краски, разлитые целым вагоном, если не теплоходом, в ледяные воды. Только Руи, кажется, спасет его от катастрофы, от неминуемой гибели. Тихий смешок слетает с губ. Накаяма любит думать о чем-то приятном, довольно глупом. Когда нервы начинают конкретно потрескивать, связываются в узел, и Тсукаса начинает раздражаться, кусая губу постукивает пальцами, ногой, замахивается в воздухе. Программа в компьютере барахлит практически неумолимо, виснет в шаге вовсе выбросить на белый мертвый экран. Столько раз просили заменить этот старый ящик, но глаза неприятно устают от синего света. Предложение Ширафуджи купить очки для работы уже не казалось таким бредовым. Время тянется так медленно, пока настенные часы не проходят определенный промежуток. Этот противный треск больше не кажется таким раздражающим, но сейчас все мысли сосредоточенны не на этом. Пиджак хватается с кресла, сумка собирается наспех, оставляя за собой лишь ручку на столе. Накаяме нужно спешить. Это важнее лишних переработок. Прямо сейчас всё, чего хочется — это оказаться дома. Улыбка тянется до ушей сама собой, щеки словно обдает жгучим пламенем, заставляя скулы слабо болеть, стоит представить, что он наконец-то окажется дома в руках, таких нежных, полных порезов от бумаги и мозолей, но родных руках. Прошло столько времени с момента спонтанного желания прикупить новую книгу для освежения головы, что прямо сейчас это кажется смешным недоразумением. Судьбой, в которую они не верили. Столкнувшись лбами в одной и той же сфере, они подняли глаза, чтобы переплестись взглядом и больше никогда не разойтись. Сердце колотится невероятно сильно, до странной, трепетной боли в груди. Картины и звуки сменяют друг друга: метро, цветочный, пролеты лестниц и звон ключей, вставляющихся в замочную скважину. В доме тепло, несмотря на то, что Тсукасу припорошило снегом, а нос покраснел от холода. Его встречают. Это единственное, что прямо сейчас имеет значение. Ширафуджи улыбается, помогает осторожно стянуть мокрый шарф. Его глаза устремлены аккурат на возлюбленного, совсем не замечая, что у него с собой что-то есть. Руки тянутся приветливо, не обращая внимания на цокающего Тсукасу, который оступается, шикает недовольно: «Мокрый же, погоди ты!». Куртка нетерпеливо вешается, ботинки роняются на тряпку у входа, заметно потускневшую от впитавшейся за все время влаги. Кажется, Ширафуджи не терял свой выходной, подготавливая для него очередную шалость в эту важную для них дату. Они падают в объятия друг друга. Пальцы бережливо гладят спину. Руи о чем-то так активно говорит, прижимает его к себе. Несмотря на холодную одежду пришедшего, объятия кажутся им самыми тёплыми. Вся усталость постепенно притупляется, пока они находятся в своем коконе. Слова практически пролетают мимо ушей. Единственное, что тот слышит в ответ — теплое «Я скучал.» И разговоры льются рекой. Цветы становятся в вазу, пока подаривший получает свой благодарный поцелуй. Накаяма помнит каждую историю, каждый факт, который Ширафуджи обронил на него. Их не так много, но это и ценится как нечто важное. Ведь и не представишь любящего зарыться в книге на подольше, полежать до обеда в кровати, подобно коту, участником комитета по озеленению в его лихие, такие же зелёные годы. Руи с ведром, измазанный в земле, почему-то кажется таким смешным и уютным на фотографии школьного фотоальбома. Это объясняет любовь к растениям в доме, за которыми так бережно ухаживают, даже если просыпаются совершенно неохотно и без сил. Накаяме нравится наблюдать за таким растрёпанным и домашним Ширафуджи, который в шаге от того, чтобы залить их шторы, ворчит недовольно, что приходится вырывать себя из плена одеял, чтобы помочь. Все их истории смешиваются в глупое воспоминание, горячее. И каждый вечер, подобный сегодняшнему, обещает остаться внутри чуть на подольше. Ужин проходит спокойно, так привычно, но волнение ощутимо между ними. Кажется, не только редактор помнит об этой красной дате в календаре. О, Накаяма ошибется, если подумает, что Ширафуджи не считал дни до их годовщины. Руки с игривостью обнимают Тсукасу со спины, пальцы ложатся на живот, пока он тихо нашептывает всякие глупости на ушко, и Руи еле сдерживает улыбку, ощущая, как у того мурашки бегут по коже, а уши заливаются пунцовой краской. Накаяма ежится, но лишь ближе прижимается, забвенно намыливая одну тарелку уже несколько минут. Им нравится постоять так пару минут, поговорить совершенно ни о чем. Спешить некуда, они дома. Больше ничего не нужно. — Знаешь, — Ширафуджи начинает мягко, пальцы лениво водят круги по мышцам и коже, до которой в силах добраться длинные пальцы. Так тихо, тепло и спокойно, от чего Тсукаса лениво наваливается в объятия, прикрывая веки, прислушиваясь к горячему шепоту, обжигающему ухо. — Мы могли бы в этот отпуск поехать куда-нибудь. Твои родители, кажется, приглашали вместе с ними поехать на горнолыжный курорт или на горячие источники… Или мы можем эту неделю пролежать без угрызения совести в постели, отогревая бока, и я смогу расслабить…~ Ой! Накаяма пихает возлюбленного в бок, вздыхает глубоко, улыбку сдержать не может, смех подбивается к горлу, стоит на пороге рассмеяться вместе. Руи смеётся так задорно, хитро, словно они не планировали взять отпуск после годовщины, а решили так спонтанно, что даже не успели распланировать. Но ничего, они обязательно придумают, чем заняться. Но не сейчас, может, чуть позже. — Тсукаса-кун так жесток… Неужели совсем меня не любит!.. Неужто не сдались ему мои нежности!.. — несмотря на крокодильи слезы, Ширафуджи приоткрывает один из глаз в надежде увидеть лицо Накаямы. Знает, что тот скривит мину, вывалит поток ругательств, но тот лишь поворачивается, аккуратно руки отряхивает от воды и кладет их на плечи. Не успевает и слово вымолвить, как с легким стуком ударяется о лоб напротив, тихо ойкая, но глаз от глаз возлюбленного отвести прямо сейчас не в силах, тихо вздыхая. — …Извини. Их сомнения разбиваются о прикосновения. Большего и не нужно прямо сейчас в теплой квартире. Возможно, хотелось бы завести питомца, который начнет докучать Тсукасе в той же степени, в коей обожает его Руи. Накаяма каждый раз фыркает, наотрез отказывается, напоминая, что это «чудо» разгромит все цветки Руи, на что ловит улыбку и знает, что напомнит возлюбленному. Поэтому идет на опережение, слегка ладонью наклоняя податливое лицо, получая такой довольный и теплый поцелуй. Свет на кухне приглушается, переносясь в спальню. Разум слегка вскружен от алкоголя, сглаживая углы настоящего, и Руи кажется совершенно невероятно нереальным. Такой красивый, раскрасневшийся, очки сползли ещё на кухонном столе, ресницы дрожат, и руки бьет лёгкий тремор, пока они пытаются зацепиться за Тсукасу. Поцелуи обжигают рот. Так жарко, душно. Бежать некуда. Накаяма везде и от этого ведёт голову. Его руки ползают по водолазке, оглаживают бока, прижимая к холодному покрытию. Языки перетекают волнами изо рта в рот. Руи давит на макушку в попытке приблизиться ещё больше, сожрать возлюбленного целиком, языком перекрывая доступ к обратному пути, исследуя каждый знакомый дюйм. — Ты сейчас такой красивый… Блять, Руи… — Тсукаса довольно стонет в губы напротив, всё плывет перед глазами. Пальцы Ширафуджи на его заднице, такие привычные, сжимают крепче, когда Руи улавливает улыбку в темной гуще. Губы ползут от подбородка к шее. Каждое прикосновение отзывалось дрожью и резким вздохом. Руки поднимаются вверх, сбрасывая ткань на пол. Плечи слегка дрожат от напряжения, такого заметно ощутимого. Тсукаса целует так мягко, практически целомудренно, но оба знают, что их не остановит ничего от длительного удовольствия и уделения внимания друг другу. Оставляя поступь от шеи до груди, он медленно поднимает глаза вверх. Руи смотрит голодно, волосы спутались, а весь вид умоляет продолжить. И он не откажет, повалит за собой на кровать, ощущая, как руки пытаются стянуть с него верх. Простыни шуршат под двумя телами, каркас слегка поскрипывает, пока они пытаются устроиться удобнее. Тсукаса гладит аккуратно каждую часть. Нравится смотреть, как возлюбленный вздрагивает и довольно вздыхает. Они не торопятся, даже если возбуждение давит — прямо сейчас ничто не имеет смысла, если каждый поцелуй не донесет любовный посыл. Подушечки пальцев дразнят ореолы, ведутся к соскам и тянут их, вызывая из груди сдавленный стон. Тело Руи поддается вперёд. Руки, подобно змеям, окружают шею, обнимают, наваливая на себя, Тсукаса целует, приоткрывая рот. Теплый язык так кружит голову. Приятно. Слюна скапливается, стекая по щеке, и стирается ещё одним мягким поцелуем, заставляя поежиться. Поза меняется легким столкновением, Руи улыбается довольно, ластится щекой к руке, которая пыталась убрать выбившиеся пряди. Тсукаса совершенно не соображает, но ведётся на игру. Перед таким красивым видом тяжело устоять, остаётся лишь наблюдать, как домашние штаны стаскиваются вместе с бельем. Все же имело смысл принять душ после возвращения. Всё начинается словно сначала, но комнату уже кружит ощутимо сильнее, трезвость возвращаемся в организм, но не разум. Стоит Ширафуджи прошептать ему что-то на ухо, как Тсукаса совершенно не в силах сосредоточиться, всё пролетает мимо ушей. Как бы он ни пытался сообразить и вернуть мозг в хотя бы отдаленно, но рабочее состояние, выходило из рук вон плохо, и слова не считывались даже на половину. Член ноет от возбуждения, пульсирует в ладони, бедра дёргаются навстречу стимуляции. Вздох срывается с губ. Персиковые волосы рассыпаются по подушке, Тсукаса прикрывает глаза от удовольствия. Ноги ерзают по постели в поиске продолжения прикосновений. Губы Ширафуджи сглаживают кожу, оставляют свой след, пока он сам большим пальцем надавливает на головку, потираясь другим о выступившую венку, еле сдерживая довольную кошачью улыбку. Ему нравится слышать голос возлюбленного. Каждый вздох смешивается со стоном, стоит сжать чуть сильнее. Стимуляция мучительно томная. Накаяме хочется толкнуться в ладонь, обхватить руку Руи своей, ее резкое отсутствие вызывает слегка разочарованный стон. Тсукаса приоткрывает помутневшие глаза в поисках объяснения. — Руи? — Мм-м? Ах, неужели Тсукаса-кун хочет обычной дрочки?.. — в тоне Ширафуджи слышится притворная досада с легким разочарованием. Тсукаса с явным раздражением толкает возлюбленного в плечо, получая легкий смешок и взаимный теплый взгляд. —...Идиот, сними уже эти чертовы штаны и трахни меня. Руи щурится, довольно улыбается, оставляя место пустовать. Нетерпеливость Накаямы заметна, и от этого подразнить хочется намного больше. Заставить виться своего парня подобно змее, снижая стимуляцию до нуля, развалить полностью. Кровь приливает к члену, не позволяя фантазиям длиться дольше, требуя наконец-то раскрасить это полотно белыми красками. Он роется в ящике, создавая свой небольшой бардак, но презервативы и бутылочка смазки находят себя быстро и отбрасываются поближе к ногам партнёра. С большим удовольствием располагая Руи меж ног, Тсукаса раздвигает их шире, слегка дергаясь от руки на голой коже. Губы Руи оставляют влажные поцелуи на мягкой коже внутренней стороны бедра, тянутся чуть повыше, кончик языка проходится по колечку мышц. Прохладная слюна дразнит, заставляет дрожать заметнее. Взгляд останавливается на головке, мягкие губы обхватывают её, вбирают, отвлекая Накаяму от тихого хлюпающего звука смазки, которая каплями стекает по пальцам, которые осторожными движениями наносят ее вокруг отверстия, размазывая обильнее. Одна фаланга ощущается внутри так жарко. Глаза поднимаются вверх, стараясь уловить на лице возлюбленного хоть один намек на боль, но Тсукаса пресекает беспокойство ладонью, зарывшейся в волосы режиссёра их собственного шоу. Движение одного пальца постепенно распаляло желание большего, и режиссёр ему не откажет. Второй влажный палец проталкивается с такой же тугой, но охотной отзывчивостью. Язык кружится по длине. Руи слабо отстраняется, выдыхая более интенсивно, улыбаясь так довольно, стоило редактору изойтись в томном стоне, порыв воздуха оставляет свой отпечаток. Ткань постельного белья слегка шуршит под движениями, когда Руи проползает ближе к дрожащему телу губами, оставляет сотни мимолётных поцелуев на коже, задерживаясь чуть подольше на россыпи веснушек и редких родинках. Ширафуджи шепчет бессмысленные комплименты, подпитывая эго Накаямы, позволяя чувствовать себя любимым со всех сторон, толкаясь в возлюбленного фалангами, растягивая, надавливая на стенки, ощущая подушечками уплотнение, и ловя громкий стон изо рта. Тсукаса цепляется за Руи судорожно. Сердце колотится в ушах, обрывая всё терпение, сводя его к минимуму горячими вздохами и всхлипами прямо в ухо, зная, насколько же Ширафуджи слаб перед голосом своего возлюбленного. Третий палец добавился в середине процесса совершенно незаметно, и редактор практически был готов оттолкнуть возлюбленного ногами, сдерживая себя изо всех сил, лишь бы не кончить. Сцена перед ним красивая до одури. Накаяма весь красный, потный, блаженно теряется на свежей постели. Волосы спутаны, грудь резко вздымается, и Ширафуджи не в силах отвести взгляд. Член так требовательно изливается предэякулятом, требуя внимания своего возлюбленного или рук Тсукасы. Из транса выводит разочарованный вздох, стоило пальцам выйти и отряхнуться, немой вопрос витает в воздухе: «в порядке ли всё?» Руи неловко сдерживает смешок, накрывая губы Тсукасы для очередного поцелуя. — Тсукаса-кун такой красавец, не могу не полюбоваться его формами. ~ — Ширафуджи нравится смущать своего парня, смешивая правду с лёгким флиртом. Он выглядит явно довольный своей победой. Голос становится тише, ниже. — Такой восхитительный, твое тело дрожит от каждой лёгкой стимуляции. Держу пари, если бы тебя ласкало несколько моих рук, ты мог кончить и не касаясь себя, хм? — Ага, поэтому тебе так нравится, когда я заставляю тебя выгибаться, касаясь каждой твоей эрогенной зоны, трахая пальцами на работе, м-м? — Накаяма не уступит, несмотря на то, как в голове плывет от попытки не представить каждую сладкую идею своего парня. Но тянуть уже нет сил, и руки тянутся к Ширафуджи желая сплести пальцы в замок. Они могут реализовать общее желание прямо сейчас. — Продолжим, дорогой? Штаны стягиваются нетерпеливо и быстро. Презерватив раскатывается по члену, Руи уделяет внимание смазке, выливая достаточно на головку, распределяя по всей длине несколькими резкими движениями. Остатки из бутылки покрывают пальцы и смазывают колечко мышц ещё раз. Головка приставляется к входу, и довольный вздох вырывается из горла, когда Ширафуджи нежно оглаживает бедра партнёра. Руи следит за лицом возлюбленного, тихо подбадривая, не двигаясь, продвигаясь лишь тогда, когда Тсукаса сам опускается бедрами ниже, насаживается глубже. Вся длина приятно заполняет, пока они сплетают пальцы, дыша так тяжело, в ушах отчётливо слыша сердцебиение. Ткань под головой уже нагрелась, градус в комнате заметно повысился с момента возвращения хозяев, но подушка приятно холодила поясницу, расслабляя спину. Нога закидывается на плечо, пересохшие губы с удовольствием целуют теплую кожу от голени до бедра, улыбаясь от вида того, как тело под ним вздрагивает, растворяясь в чувстве заполненности. Накаяма прикрывает глаза, слабо сжимая ладонь Руи в своей, сплетая пальцы крепче. Жарко, сердце колотится словно во всём теле, заставляя давление повышаться. Толчки расходятся медленно, плавно, пока уделяется время проверке, в порядке ли всё. О, Ширафуджи перенесет каждую мысль, нежно теплящуюся в груди, связанную с любовью всей его жизни. Нравится стимулировать так медленно, густо перенося неспешные фрикции. Тсукаса стонет, выгибается, сжимая член внутри глубже, крепче, втягивая их в клетку переплетённых тел. Сердце колотится, щеки от чего-то так сильно краснеют, в ушах звенит. Осознание отдается как порыв горячего воздуха. Стоны редактора разгоняют табун мурашек удовольствия. Бедра подаются вперёд, резче ударяясь о кожу, вгоняя член глубже. Пальцы от неожиданности сжимаются крепче, и стон выходит таким звонким, ярким, уничтожая последнюю нить самоконтроля. Если Тсукаса видит в Руи музу, то он обязательно подарит ему вдохновение. Всегда и везде. Толчки становятся более резкими, глубокими, хлюпающие звуки смешиваются с мычанием и стонами, заглушающимися губами. Накаяма любит целоваться, и Ширафуджи любит целовать в ответ, хотя раньше, казалось, совершенно нелепо и неуклюже прикусывал язык возлюбленному. Но сейчас пальцы с желанием зарываются в волосы на затылке, лаская фиолетовые локоны. Нога приятно тянется, вжимая редактора в постель. Большие пальцы трутся о возбужденные, слегка подмерзшие соски, заставляя тело извиваться и дергаться под ним. Руи тихо ойкает и отлипает от поцелуя, чувствуя легкую боль от оттянутой губы. Не так серьезно, скорее неожиданно, но позволяет сменить тактику нападения. Лицо опускается ниже, толчки становятся медленнее, лишь слегка надавливают на простату. Внутри Накаямы горячо, и это плавит. Язык увлажняет губы, припадая к мягкой дрожащей груди, лижет ореол, касаясь одного соска, трется, сжимая кончиками зубов, оттягивая чуть назад. Не забывая о втором, ладонью прижимает, поглаживая, сжимает меж пальцев, прокручивая слегка сильнее. И стоит ему оттянуться назад, как один сосок теряется в прохладе вечернего воздуха, и ногти редактора впиваются в плечи возлюбленного, когда тот вскрикивает от резкого толчка. Член неумолимо пульсировал, требуя дотянуться до него ладонью в попытке сжать. Слюна стекает с губ. O, Накаяма каждый раз забывает, насколько Руи делает его влажным во всех смыслах, и возвращение в эту сладкую пучину растворяет. Дрожащая рука кладется на член, сжимает его так неаккуратно, крепко, каждый толчок остаётся непредсказуемым, чувствуется остро, губы Ширафуджи беспорядочно целуют его в шею, плечи, грудь. Пальцы мокрые впиваются в такую же до боли влажную от пота кожу на бедрах, бедра толкаются беспорядочно, сменяя четкий ритм на судорожный поток удовольствия, желаний и обожания. Руи шепчет что-то на ушко, только разум совершенно пуст, Накаяма не в состоянии услышать, но вздохи ведут, повторяющееся имя на языке возлюбленного заставляют Тсукасу закрыть глаза, рывками вести ладонью по члену, надрачивая. Предэякулят стекает по животу, создавая хлопающий хлюпающий звук, всё такой же, как и от их столкновения бедрами. — Тсукаса-кун, я… я так тебя люблю! Тсукаса, Тсукаса, Тсукаса… О-ох! Блять… Каждый шлепок был подобен ожогу, настолько приятному клейму, от которого Накаяма не смог бы отказаться, принимая каждый поцелуй, толчок, ответит взаимностью с удовольствием, возможно отдаст Ширафуджи больше исписанных картин, бумажных фантазий и твердых переплётов. Стон срывается с уст и тут же приглушается дрожащими губами, рука обнимает за шею, пальцы играются с влажными фиолетовыми прядями, прилипшими к шее. Оргазм был подобен яркому оглушающему свету, сбивает с ног прямо на дороге, если Руи будет машиной, Тсукаса, возможно, с большим удовольствием станет выскочившим на трассу оленем. Плечи поднимаются резко. Громкий стон сжимается в поцелуе. Язык партнера приглушает их вздох удовольствия, прижимается крепче. Член в ладони, такой горячий, выпускающий семя по животу, становится своеобразной картиной абсолютного удовольствия. Трение стенок во время оргазма заставляет вздрагивать, ерзать, Накаяма сжимает волосы возлюбленного, стонет, откидывая голову на подушки. Дышит так тяжело, учащенно, сердце колотится в ушах, Тсукаса слабо морщится от волос на своем плече. Виски Ширафуджи практически вскипели от боли и духоты, но повышенная температура приятно греет тело. Член пульсирует глубоко внутри, выпускает сперму толчками в презерватив. Хватка ослабевает, позволяя сделать малейший перерыв на плече возлюбленного. Руи отползает, нехотя медленно выходит из возлюбленного, получая от него недовольное мычание, на что лишь тихонько посмеивается, нежно поглаживая бедра Тсукасы. — Неужели господину Накаяме хочется, чтобы я вычистил его член и тело языком? ~ — нога раздражённо пихает Ширафуджи с кровати, но Тсукаса не в силах сдержать улыбки. Руи сползает к рабочему столу, чтобы забрать салфетки и выбросить использованный презерватив. Перед глазами всё плыло. Совсем забыл, что очки он и не приносил с собой. — Холодно же, возвращайся. Осторожно вычищая последствия, Ширафуджи заваливается под бок с возлюбленному. Нога привычно закидывается на бедро Тсукасы, пока чужие губы осторожно прижимаются к фиолетовым волосам. Рука лениво натягивает одеяло на них, прижимая Руи поближе, согреваясь. Плевать, насколько вспотели и наворотили постель. С остальным разберутся уже завтра. Веки тяжелеют от приятной усталости, на все расспросы Ширафуджи ответит уже утром, не замечая, как реальность исчезает из-под ног. Возможно, коробочка с кольцом предстанет более приятным сюрпризом с утра пораньше, если их планы были так сладко изменены, заставляя забыть совершенно обо всем.