Рухнет с неба, сожмёт в когтях, унесёт

— А погнали в Лондон? Прямо сейчас. «Мне бы вашу лёгкость, маршал», — думается с тоской. Впрочем, точно ли это лёгкость? Война закончилась, и он, половину жизни ей посвятивший, быть может, попросту не знает, куда себя девать: мается, просиживая штаны в кофейнях, мечется неприкаянно, цепляется за любые идеи. Например — за идею зазвать в Лондон французского священника. Чтобы не так одиноко было домой возвращаться? Но разве может быть одиноко на таком пути?.. «Хорошо вам, маршал, вы можете вернуться туда, где ничего не напомнит о пролитой на французских землях крови. А мне — мне некуда идти, здесь, в этой крови, мой дом». В этой крови — да в стенах церкви, которая была спасением долгое военное время и стала тюрьмой сейчас, в наступившем мире. Раньше мысль провести всю жизнь среди книг и молитв не тяготила: много ли нужно тому, кто отдал себя Богу? Но после знакомства с маршалом, который вспоминал, мечтательно щурясь, просторы родной Англии и рассказывал, сколько чудесных уголков успел увидеть, пока они с войском добирались до самого сердца Франции… С маршалом, у которого ветер воет в венах, а кожа на руках грубая, точно чешуя; не человек — змей-искуситель или даже целый дракон, огромная хищная тварь, как рухнет с неба, как сожмёт в когтях, как унесёт — ну, например, в Лондон… С маршалом, который заронил в сердце семена сомнения — не в выбранном пути, нет, но в том, подразумевает ли этот путь непрерывное пребывание в доме Божьем. Бог — он ведь не только в церкви, он в солнечных лучах, в движениях облаков по небу, в траве, прорастающей к свету из тьмы; неужели ты боишься не услышать глас Его, если переступишь порог? А ещё… Ещё тот, кто непрерывно пребывает в доме Божьем, вряд ли сумеет других в этот дом привести. А вот тот, кто из него вышел, вы-рвал-ся, словно сказочная принцесса — из башни, где запер её похитивший дракон… Или наоборот: принцесса сама себя заперла, а дракон — освободил?.. В общем, после знакомства с маршалом до боли, до сжавшегося горла хочется вырваться из слишком знакомой церкви, из изученного вдоль и поперёк города, узнать, как оно там — в других странах, не через фотографии и видео, а через собственные органы чувств. И ладно в других странах — но ты ведь даже по своей стране не путешествовал, слуга Божий, придумывал тысячу отговорок, чтобы и в свободных от англичан землях не появляться. Неужели считаешь, что церковь без тебя и дня не простоит? Так это гордыня — смертный, между прочим, грех! Да и в век интернета несложно быть на связи двадцать четыре на семь. — Не думаю, маршал, что епископ одобрит поездку во вражескую и, более того, протестантскую страну. Не будет ли это расценено как предательство и побег? Маршал слизывает с кофе взбитые сливки — и подмигивает: — Ты не сбежишь. Я тебя украду.

***

Познакомились они в кофейне, где не должно было быть никого из англичан: они предпочитали накидываться в пабах и барах, то ли голос совести глушили, то ли примирялись с отвратительными французами вокруг. Маршал сидел в углу, пил через трубочку холодный кофе, и если бы не нашивка, кто признал бы в нём вражеского захватчика? Надо было взять заказ, сесть за столик неподалёку, спрятаться за книгой и бросать поверх неё изучающие взгляды — а никак не засматриваться, словно никогда не видел ни холодного кофе, ни англичан. Маршал, конечно, почувствовал и кивнул на соседний стул: садись, мол, поговорим. И если бы кофе был в картонном стаканчике… Но он был в чашке, специально заказанный «здесь», а не «с собой» — привычная забота об экологии в условиях, когда больше ничего для мира сделать не получается. Судьба, не иначе. На вопрос, почему он здесь, а не в более щедром на алкоголь заведении, маршал ухмыльнулся: «Не люблю терять бдительность». — «Но чего бояться в захваченном городе?» — «Не притворяйтесь дураком: как будто каждый первый не мечтает всадить мне нож в печень». — «Ну… я не мечтаю». Маршал взглянул с дружелюбным удивлением, словно ребёнок на диковинную зверушку: как это, француз — и не желает расправиться с англичанином? Что можно было сделать, кроме как пожать плечами? Не делиться же наивной, почти детской картиной мира: насилие не выход, убийство исподтишка омерзительно, а цель оправдывает средства, только когда эта цель — спасение души. Особенно с военным, который вряд ли поймёт священника. Что у них общего, в самом-то деле. …Оказалось, впрочем, что немало — например, любимая музыка, некоторые фильмы и мечта завести собаку. В породах, правда, они не сошлись: маршал предпочитал крепких гончих, а не элегантных борзых; возможно, потому, что сам был крепок, хотя в определённой элегантности ему нельзя было отказать. Они не договаривались о новой встрече, но на следующий день маршал обнаружился в том же углу кофейни, словно и не уходил никуда, — и сердце затрепетало. Глаза маршал подкрашивал золотыми тенями, и они блестели на солнце как чешуя сказочных змеев, а сам маршал скалил в улыбке длинные клыки, и его расстёгнутая куртка ловила ветер, словно распахнутые крылья. Не к лицу слуге Божьему со змеями знаться, но что же делать, если этот змей охотно забывает, что он английский маршал, а его собеседник — французский священник, и общается… по-человечески, как с другом? Бесконечна любовь к Богу, бесконечна преданность праведному делу — но как приятно, когда кто-то видит за твоим делом самого тебя! И именно тебя, а не твоё дело зовёт на прогулку и угощает коньяком из фляжки. Из города маршал ушёл, как только французы стали брать верх, — отстаивать право англичан на захваченные ими земли; но, давно обменявшись контактами, они переписывались до самой финальной битвы. Потом он пропал. Так бывает с солдатами, и не тебе ли, слуга Божий, знать, насколько хрупка человеческая жизнь? Помолись за упокой грешной его души и празднуй окончание войны — разве не о нём ты столько лет мечтал? Следующие недели прошли как в тяжёлом, насквозь сыром тумане. Книги и молитвы, молитвы и книги, церковь, Бог, снова молитвы, помощь заблудшим душам, исповеди, которые влетают в одно ухо и вылетают из другого, — и никаких новостей, чтобы жгучая, но по-своему счастливая неопределённость не превратилась в страшный факт; и никаких кофеен, ведь если маршал не появится, как по волшебству, на своём любимом месте… Маршал появился вовсе не в кофейне — подкараулил у церкви в сумерках, вышагнул призраком из тени дерева, так что первым порывом было перекрестить то ли его, то ли себя. Рассмеялся, поймал за руку: «Это я, я живой, чувствуешь? Просто ранили — так, пустяк, но пришлось полежать в больнице; вчера выпустили — и вот я здесь». Те же грубые, словно чешуйчатые, пальцы. Та же куртка, хоть и грязнее, со швами и заплатками. Бинт на шее — почти как заплатка; тянется, кажется, из-под футболки — пустяк, маршал, так вы сказали?.. И глаза горят — в сумерках. И если присмотреться — золотых теней на них вовсе нет.

***

Принцесса, принцесса, пора выйти из башни?.. Даже если придётся тысячу раз об этом пожалеть — пора. Маршал крадёт из церкви рано утром, отбирает и закидывает на плечо сумку с вещами, уводит к железнодорожной станции по мокрой от росы траве; глаза — золото, крылья хлопают на ветру. Но полетят они по-человечески, самолётом, всё как положено; поэтому сначала — поездом до аэропорта. У маршала с собой термос, и кофе, налитый в крышку, тоже кажется золотым. …Когда самолёт отрывается от взлётной полосы, маршал сжимает вмиг похолодевшую руку: спокойно, я здесь, мы не упадём; о смешной французский священник, ты что же, никогда не летал? Так наслаждайся полётом в моей компании! …как рухнет с неба, как сожмёт в когтях, как унесёт… Унёс.