если ты пожелаешь, я сгорю

Мавуика всегда заходила в мастерскую с небрежной улыбкой на лице. Залетала, появлялась из ниоткуда, словно спешила, словно за её спиной погоня. И её добрая, мягкая улыбка, потное лицо, спутанные огненные волосы, блеск латекса на бёдрах, крошечные веснушки под глазами, и её медовый, чудный тембр голоса, от которого становилось защищено и уверено. Она воплощала собой нечто большее, чем просто Архонта. Между церемонией воскрешения, между решением оставить проигравших в Царстве Ночи – она была здесь, в крошечной комнате, улыбалась лучами солнца, светила солнцем в глазах, будто ей ничего не стоило увидеть очередные смерти. Мавуика никогда не показывала слабость. Мавуика никогда не сдавалась, она была готова пожертвовать собой – ради всех. И ни за что бы не приняла жертву всех ради себя. Когда Шилонен смотрела на неё, она ощущала на своей коже тёплое пламя, но её сердце отчего-то продолжало гореть всё сильнее, чем дольше шла эта битва. Посреди широкой залы, плечом к плечу, путешественница из далёких миров, враг, ставший союзником, друзья, самоотверженно, бесстрашно бросающиеся в битву… И она. Посреди паники и боли. За её спиной всполохи божественного пламени. В её глазах – ни тени сомнения. Шилонен знала, что они победят, она знала, что рядом с Мавуикой их никогда не настигнет поражение, в последнюю секунду, в самый тёмный, страшный момент, их жаркое, спасительное Солнце воссияет на затянутым тьмой небом, принося рассвет. Она знала, что будет спасена – и боялась за Мавуику настолько сильно, что порой прекращала бояться за себя. Архонт прыгнула бы в битву, в самую гущу, посреди тысячной армии Бездны. Безрассудно и слепо. Как полагалось богине войны. Зала опустела. Шилонен, получив указания, осталась стоять в нескольких метрах от Мавуики. Она смотрела в её спину. Огонь оставлял блики, дрожа, играясь. Поэтому, только поэтому, из–за огненного отцвета на чёрном латексе, плечи Мавуики подрагивали. Шилонен сократила между ними расстояние. Звук шагов эхом разносился, ударяясь об каменные стены. От священного пламени исходил знакомый с детства жар, но ей было прохладно. Тревожно сосало под ложечкой. Шилонен сглотнула, поднялась на одну ступеньку и коснулась рукою чужого плеча. Мавуика не вздрогнула. Она повернула голову, посмотрела полубоком, пышные волосы каскадом спадали по тонкой спине. От неё тянулся точно такой же знакомый и родной жар. – Ты будешь в порядке? – задала вопрос Шилонен. Мавуика улыбнулась. Так, как умела она. Ободряюще, уверено, обещая. – Я буду в порядке, – она обернулась назад и взяла ладонь, увешанную кольцами, в свою. – Тебе пора идти. Качине понадобится твоя помощь. – Не рискуй собой, – Шилонен не просила, она умоляла, не позволяя страху просочиться в голос. – Поняла? Я спущусь в самые глубокие недра Царства Ночи вслед за тобой, если ты посмеешь сделать что–то глупое. Рассмеявшись, Мавуика приблизилась, положила другую ладонь на щёку Шилонен, обдавая теплом божественного пламени. Она заглянула в глаза. Прямо, бесстыдно, так близко, что перехватило дыхание. В её зрачках горели лучи солнца. Шилонен уткнулась в её ладонь. Тревога в груди нарастала. – Не сомневайся во мне, Шилонен, – сказала Мавуика, погладив большим пальцем у скулы. – Я пережила битвы страшнее и ужаснее. Мой народ, не жалея жизни, сражается с армией Бездны, и потому я не смею не последовать за ними. У Шилонен дрожал хвост. Она кивнула, замолкла, не выражая беспокойств дальше. Они ничем не помогут. И даже если Мавуика боялась, о чём–то кошмарно переживала, она бы ни за что не рассказала, когда перед порогом их дома началась кровавая бойня. Шилонен никогда не участвовала в войне. Она сражалась, но ненавидела это. Мавуика же, перед взором, высокая, огненная, воительница, за её – в сокрытие дрожащими – плечами сотни лет битв, утрат и боли. Мавуика пережила каждую. И сегодняшний день не исключение. Шум битвы железным звоном отдавался в ушах. Мавуика безмолвно приказывала идти. Шилонен послушалась, она – её Архонт, её королева, её Солнце, её защита. Она оставила Мавуику за своей спиной, решительно выбегая через тяжёлые двери в сумрачный страх. В небе расколота Бездна. Тёмное пятно, шумя, вопя, выпускало дым, выплевывая на изуродованную землю новых и новых солдат. Шилонен, вслед за племенем, укрылась в ущельях, раздумывая над стратегией обороны. Лязганье мечей и надрывные, нечеловеческие крики раздавались ближе, ближе, всё ближе. Маленькая Качина храбро держала голову вздёрнутой, но в её огромных глазах поселился страх. Тот же, что в каждом из них. Удушливая тревога копилась смогом в воздухе. Врата Бездны открывались, стоило их уничтожить – их теснили дальше к горам, перекрывая доступ к провизии. В ногах бездыханно лежали соплеменники. Шилонен спотыкнулась об тело, когда нападала на волка разрыва. Под роликами что-то с противным чавканьем заерзало, и её путь протянулся линией алой крови. Громадный фиолетово-серый волк замахнулся когтями, стоило Шилонен на миг отвлечься, и острые наконечники лап замерцали перед растерянным лицом. Её толкнули вбок. Она упала грудью в лужу крови. Её вырвало. Она обернулась, дрожа, почти рыдая, всюду темнота, крики, стоны, монстры, кровь, кровь, кровь. У них получилось отбиться жертвой половины. Качина предложила Шилонен умыться, принесла тряпку, выглядела встревоженной. Шилонен ощущала себя на грани срыва. У неё путались мысли, она была истощена, напугана, она потеряла счёт мёртвых близких, об которых спотыкалась, силясь уклониться от очередного смертельного удара. Вытирая испачканное кровью лицо тряпкой, она оглянулась вокруг, подмечая, что все они невыносимо устали. Кто-то откровенно рыдал, забившись в угол, держа на руках убитого товарища, кто-то, из последних сил, спешно выдумывал план, кто-то советовал отступить на Стадион, а кто-то, как Качина, отчаянно бегала от раненного к раненному, предлагая помощь. Шилонен понадобилось несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя. Она обязана оставаться сильной. Если Мавуика не сдалась – всё, рано или поздно, будет в порядке. – Новые донесения! – из гущи туманной черноты вынырнул разведчик в зелёной шляпе. – Справляетесь? – Справляемся, – ответила Шилонен. – Как дела у остальных? – Путешественница отбила дорогу к Стадиону, Кинич помогает Потомкам крон, Фатуи, под руководством Капитано, удачно спасают беженцев! Мы держимся. Но в ущельях обвалилась земля и затопила лавой одно из убежищ. Архонт поспешила им на помощь. – Одна? – у Шилонен ухнуло вниз сердце. – Да, – разведчик кивнул головой, суетливо осмотрелся по сторонам, поспешно чиркнул несколько слов в донесении, и убежал так же внезапно, как появился. Шилонен застыла посреди улегшейся паники, в тишине, предвестнике кошмара. Даже Пиро Архонт пострадает от лавы. Даже ей не справится одной. Они не могли потерять её. Чувство беспомощности и нарастающего страха сковало кости. Шилонен беспокойно осмотрелась, впереди зелень потемнела, почернела, осколки скал, громыхая, валились в ущелья, с неба сыпались фиолетовыми звёздами враги, раненные товарищи болезненно кряхтели позади, и где-то вдалеке, на потемневшем, тяжёлом, опустившемся небе – тускло горело рыжее марево. Шилонен знала, что в том направлении смертельной рекой, выжигая землю, тянулась лава, и где-то там, вопреки любому голосу разума, танцевала со смертью Мавуика, их единственная надежда, спасая всех, кого могла спасти. У Шилонен задрожали руки, и беспокойный, пушистый хвост, крепко прижался к спине. В повисшем траурном молчании зазвенел ободряющий голосок Качины. – Иди! – не унывающая девчонка растянула кошачье лицо в широкую улыбку. На её лбу пятно крови, а куртка разорвана, но силу её духа нельзя было сломить. Шилонен, видя её, чувствовала себя чуточку уверенней. Настолько, чтобы не раскисать от страха. – Вы справитесь без меня? – Да. Тем более, к нам спешит Путешественница, – маленькая ладонь в перчатке указала наверх, где оранжевый воздушный шар летел по небу, спускаясь вниз. – Иди! Архонту нужна помощь. Шилонен подняла голову и ощутила облегчение. Она схватила сброшенную на землю шубу и поспешила к мареву, на запах горелой травы. Поспешно бросив остальным: «Я вернусь, как только буду уверена, что Мавуика в порядке», она спрыгнула со скалы, едва не сломав ролики, и ломанулась вперёд. Пусть Мавуика хоть трижды всемогущее существо, некогда бывшая всесильной воительницей, ставшей божеством, даже таким, как она, безрассудно и слепо самоотверженным, нужна помощь обыкновенных и слабых людей. У Шилонен бесновалось сердце. «Пожалуйста, будь жива». По пути к ущелью пришлось отбиться от полчища монстров, к тому времени чернота превратилась в настоящую темень, в которой не видно было ничего. И когда Шилонен достигла обжигающе яркого места, залитого морем лавы, она и могла лишь судорожно перескакивать глазами всюду, выискивая копну огненно-рыжих волос. Под завалами раздавались крики. Шилонен спустилась с горы, спотыкаясь, торопясь, отбиваясь от армии Бездны, и в освещенном каньоне чётче виделись ужасающе морды монстров и перекошенные в страхе людские лица. Лава стекала сверху, падая, плеская капли, тянулась длинной рекой, окольцовывая камни, выжигая всё. И, конечно, Мавуика была в самом центре. За её спиной, как обычно, разгорался пожар, её костюм выжжен нечаянными лавовыми каплями, разгорячённый, безумный взгляд глаз, и она вся – объятая энергией Солнца. Мавуика сдерживала поток лавы, что стекала бурным потоком сверху, одновременно с тем старалась отбиться от множества монстров. Вокруг неё, кое-как справляясь, сражались обыкновенные, мирные люди, которых застали врасплох. Руки Мавуики, сомкнутые на мече, в ожогах и крови. Она что-то кричала. Она выглядела – Божеством. Она выглядела той, кем для каждого в Натлане являлась. Непобедимое светило. Шилонен, разрезая роликами густую лаву, обжигаясь, несколькими движениями уничтожила врата Бездны. Мавуика заметила её в тот момент, когда Шилонен, не щадя себя, ворвалась в эпицентр битвы, взяв на себя защиту людей. – Я справлюсь с монстрами! – закричала она, смотря в удивлённые солнечные глаза. – Ты разберись с лавой! Мавуика кивнула. На её обожженном лице прорезалась улыбка. Когда врата закрылись, монстры ослабели, растерялись, в мгновение став поверженными. Хватая без разбору раненных людей, истощённо повисших на руках, Шилонен взобралась на выступ неподалёку, в безопасности от лавы, и оставляла их там. Снова и снова. Схватила, потащила, ноги ныли, лёгкие горели, кошмарный жар, красное лицо, потные волосы. Переправив всех в безопасное место, Шилонен крикнула, срывая голос: – Всё! Возвращайся! И Мавуика, слушаясь указа, ловко отпрыгнула назад – и взмыла вверх, оставляя под собой огненный след. Освободившись, лава безумным, озверевшим потоком хлынула на землю. Хватило двух секунд, чтобы каньон заполнился по щиколотку. К этому моменту Мавуика уже стояла подле Шилонен, плечом к плечу, тяжело дышала, но не дрожала, стояла ровно, стойко, не показав ни единым мускулом на уверенном лице тревоги или страха. – Спасибо, – тихо сказала Мавуика. Шилонен хотела её хорошенько встряхнуть, ругая за чрезмерное безрассудство. Но её хватило лишь на утомлённый вздох, и на то, чтобы упасть тяжелой головой на её острое, пахнущее пеплом плечо. Светлые волосы рассыпались по обожженному латексу чужого костюма. Хвост, всё время беспокойно взъерошенный, прижатый к позвоночнику, неосознанно оплелся вокруг бёдер Мавуики, будто выражая внутреннее желание Шилонен никуда и ни за что её не отпускать. Мавуика обняла Шилонен одной рукой, неотрывно глядя, как некогда живописный вид превращался в лавовое море. – Обязательно было лезть сюда без поддержки? – бубнила Шилонен. – Не было времени. Нужно было действовать быстро. – Потерять тебя – худший из возможных исходов. Не поступай так больше. Никогда. Несколько минут на передышку. Люди за их спинами онемели в безмолвном ужасе. Они смотрели, смотрели и смотрели. Шилонен дышала солнцем, прижавшись к Мавуике. И Мавуика, спрятав улыбку, широко раскрытыми глазами следила за потоком ослепительно яркой лавы, будто, прямо сейчас, огонь выжигал не землю, а её саму. В погасшем небе загорелось голубое пламя. Шилонен ощутила, как Мавуика выдохнула, облегчённо, на миг став расслабленной. – Последний герой пробудился, – с невозмутимым видом она отстранилась, даря Шилонен скромную, благодарную улыбку, что обещала скорый конец тьмы. – Мы должны идти. Сейчас всё закончится. Шилонен наблюдала, как тонкая спина Мавуики отдалялась, теряясь в смоге, и думала о том, что даже солнцу обыденно превращаться в луну. Потому, наверное, её спина, укрытая огненными волосами, казалась хрупкой, донельзя уязвлённой, но её походка, царственная, непоколебимая, дарила явственное чувство всевышнего спокойствия и защиты. Мавуика – живой символ жизни. Смотря ей вслед, всегда оставаясь позади, Шилонен оставалась под покровом всесильного огня, который не допустит вплотную тьму. И почему-то Шилонен, теперь, когда война громыхала на пороге, когда мир дрожал под ногами, когда падало небо – хотела, так отчаянно, так болезненно, но хотела прикрыть Мавуику своей спиной, хотя бы однажды защитить её от страданий. Однажды она умерла ради них. Если бы она попыталась умереть вновь, Шилонен по-настоящему спустилась бы вслед за ней куда угодно — в Царство Ночи или вознеслась бы к Небесному Порядку, или вместе с ней рассеялась бы пеплом. Она была бы рядом с Мавуикой, даже если не смогла бы её защитить. Шилонен была готова спуститься перед ней в ад, а после неё — подняться в рай. Она была готова следовать за Мавуикой куда угодно. Но Мавуика всегда шла в одиночестве. Возле неё лишь призраки умерших, ради которых умирала и она сама.        \        Чистое небо горело миллионом звёзд, запах эля разносился повсюду, взбудораженное сознание никак не успокаивалось, пусть Муалани с Качиной весело смеялись в духоте зала, танцуя и вознося руки к потолку. Шилонен уселась в отдалённый угол, наблюдая за тем, как безмятежная Мавуика спокойно болтала с Капитано и Путешественницей, будто у неё прямо сейчас не горели внутренности, а мышцы не ломила зверская усталость. Шилонен тряслась в гневе и тревоге. Слова Мавуики эхом отдавались в голове. Она, во всё той же беспомощности, недостаточно сильная, могла лишь безмолвно наблюдать, без шанса выразить своё несогласие с чужим планом. Рискованно ломиться в самое сердце Бездны, рискованно вдвойне делать это в одиночку. Но Мавуику не волновали риски, она не думала о поражении, всё, о чём она думала, было будущее Натлана и тех, кого она клялась защищать. Празднество окончилось. И Шилонен, проскочив мимо толпы, незаметно последовала за Мавуикой. Они пересеклись в коридоре. Мавуика выглядела помятой, но свежей и отвратительно уверенной в своём превосходстве. – Хочешь что-то мне сказать? – её голос низок, но нежный, разморенный, уставший. Сверху костюма накинута крутка, прикрывая выжженные участки латекса. Шилонен поджала губы, чтобы не расплакаться, потому что внутри, её обезумевшее сердце не давало покоя и разрывалось от осознания, что она никак, совершенно никаким образом не сможет остановить Мавуику. – Отдохни пару дней, – единственное, в чём нашла слова Шилонен. – Прежде, чем бросаться в самоубийственную миссию. На невозмутимом лице отразилась улыбка. У Шилонен заныло в груди. – Тебя не устраивает мой план? – сказала она, растягивая слова, как карамель. Шилонен фыркнула, закатив глаза. – Я едва сдерживаюсь от желания связать тебя и утащить подальше. Это безумие! Ты сама знаешь. – Знаю, – она протянула руку к Шилонен – и Шилонен, раздражённая, тотчас перехватила её огненную ладонь. – Доверься мне. Покой и мир не отвоевать без безумных решений. Шилонен думала про дыру в небе, думала про орду исполинских монстров, думала про обожженные руки Мавуики, думала про смерть сестры Часки, думала о погибших заврианах, думала о Капитано, план которого по-прежнему неясен и обманчив. Она знала, что им нельзя, теперь, отступать из-за эгоистичных желаний. Это слишком просто – радоваться единичной победе, тщеславно надеясь, что Бездна не сунется к ним вновь. Мавуика понимала, что Натлан не переживёт вторую волну. Шилонен понимала тоже. Множество погибших и раненых, и оставшимся людям нужна надежда, что война скоро закончится. Но… Шилонен не мудрое, пятисотлетнее божество, она ранимый, эмоциональный человек под защитой Архонта, и она не хотела потерять – своё Солнце. Она не хотела, чтобы Мавуика в одиночку несла жизни миллионов на своих обожженных плечах. Сделав шаг навстречу, Шилонен заключила Мавуику в крепкие объятия. – Я доверяю тебе. Всегда. Прошу об одном… Вернись ко мне живой, – прошептала она в её огненные волосы. Мавуика пахла огнём. Теплом. Безопасностью. Её руки сомкнулись на спине Шилонен, принимая объятия. Она прижалась ближе. Сама нашла путь к сгибу её плеча, чтобы запрятать лицо. Под ногами шумела пьяная, радостная толпа. Где–то в небе летал Кинич, патрулируя улицу, Качина уже спала глубоким сном в доме родителей, Часка молчаливо скорбела, сжимая в ладони каменную табличку с древнем именем, Муалани помогала племени после разрушительной Бездны, а Путешественница тревожно жевала события этого дня. И Шилонен, обнимая обеими руками Мавуику, трогая её, как обжигающий огонь, трогая её, как ту, которую не сможет потерять, стояла в одном из коридоров, клятвенно обещая любым способом вернуть ей защиту, которую сама Шилонен знала с детства. Мавуика тяжело дышала. Разомкнув руки и отпрянув на несколько метров, она, внезапно став на несколько процентов уязвимой, спросила: – Поможешь обработать раны? Шилонен выдохнула солнце, щекочущее в желудке, и без ответа взяла вновь её руку в свою, чтобы пройти в комнату. Битва выдалась жестокой. Шилонен пострадала не так сильно, как остальные, её отчего-то постоянно кто-то прикрывал, и даже враг, ставший союзником. Но у Шилонен нещадно пострадало сердце. Мавуика, по виду, когда позволила себе расслабиться, была пострадавшей от загривка до ступней. Она сбросила куртку, взъерошила волосы, потянувшись руками. Шилонен прикрыла дверь, пройдя вглубь комнаты. По бокам горели факела. На столе небрежно валялись бумаги, не заправленная кровать, запах душный, медовый, горький. В покоях Архонта густая полутьма, а напряжение вязко копилось на коже. Мавуика расстегнула чёрный костюм, Шилонен наблюдала за ней на расстоянии трёх шагов, переволновавшись так, что кошмарно раскраснелась. Момент повис в воздухе не произнесённым вопросом. Паникой. Безбожным откровением. Будто нет ничего сокровенней мига, в который Мавуика раздевалась перед Шилонен. Когда латекс сполз по спине, Шилонен смогла увидеть красные пятна ожогов. – Мазь там, на столе, – Мавуика небрежно махнула в сторону, осторожно спуская обтягивающий материал ниже. У Шилонен пересохло во рту, но она послушно двинулась с места, на ходу сбрасывая шубу, чтобы хоть немного поумерить румянец на щеках. Мельком она поглядывала на обнажённую кожу. На шрамы. На рисунок огнём на боку. На солнечные веснушки. На уродливые порезы на её ногах. И ожоги, ожоги, ожоги. С такими ранами ей должно было быть больно дышать, не то, что двигаться. Оставшись полуголой, лишь с обмотанным вокруг груди куском ткани да нижнем белье, Мавуика тихонечко присела на кровать. Шилонен встала возле неё, около согнутых в коленях ног, не зная, ей упасть перед ней или рядом с ней. Мавуика не улыбалась. Она нахмурилась, встревоженная, выпрямив по струнке спину. – Даже Пиро Архонту не победить лаву, – слегка шутливо подметила Шилонен. На неё обратили внимания глаза, с солнечными, с лучами зрачками. Огненные, лохматые, грязные от крови волосы падали на плечи, на веки, и Мавуика выглядела невозможно красивой, когда горела, когда её волосы, в полутьме, казались языками пламени, когда её взгляд выглядел, как замерзший на мгновение пожар. К ней касаться – как каждый раз заранее жертвовать жизнью. Шилонен присела рядом, взглянула снизу вверх, и безбоязно коснулась её обгоревшего от пламени лица. Мавуика смотрела на неё в ответ задумчиво, тяжело, не стараясь спрятать себя. – Тебе не следует обо мне так переживать, – у Мавуики хриплый и слабый голос. – Не тебе это решать, – Шилонен зачерпнула мазь и нанесла на её обожженные руки. – Ты мой Архонт, я буду переживать о тебе всегда. – Боги переживают о смертных, а не наоборот. Мавуика не дёрнулась, когда её израненных рук коснулись. Для боли она привыкшая. Но иногда вспоминала, что тело её способно сломаться, особенно тогда, когда большую часть силы она растеряла. – Я побуду особенной для тебя, – сорвавшись на шёпот. – Ты уже, – и она – вторя шёпоту. Шилонен улыбнулась, ощущая, как жар, не от Мавуики, изнутри, расходился по телу, к щекам, ушам, шее. Она видела в Мавуике человека. Возможно, ту, кем она была несколько сотен лет назад. Редкая возможность разглядеть за всемогущей аурой безумного пламени – её, обыкновенную девушку, пусть воительницу, великую, лучшую, но она была обыкновенным человеком однажды и иногда об «однажды» вспоминала. Особенно в моменты, когда Шилонен, на коленях, подле неё, преданная, честная, влюблённая, в вымазанных мазью пальцами, красная от смущения, и напоминала тоже – пламя. Её светлые волосы, её румянец. Её встревоженные ушки. Её распушившийся хвост. Она была пламенем не потому, что сжигала, а потому – что грела. Шилонен намазала прохладной, пахнущей травами и океаном мазью ключицы. Мавуика смотрела на неё неотрывно. Она дышала – Шилонен вдыхала её дыхание. Она выдыхала – Шилонен переставала дышать, подрагивая. Смуглая кожа Мавуики под пальцами была очень горячей. Обойдя её, чтобы сесть сзади, Шилонен кое-как сдерживала бездумные порывы, но смогла каждый ожог заботливо укротить лекарством, трепетно, осторожно. Длинные огненные волосы мешались, потому Шилонен нежно отодвинула пряди в сторону – и, не успев сдержать бездумный порыв, оставила на обжигающем золотом затылке смазанный поцелуй. Мавуика нашарила её ладонь, испачкалась в мази, и повернулась. – Не удержалась, – смущённо улыбнувшись, сказала Шилонен. – Ничего, – ответила Мавуика. – Иди ко мне. – Я не закончила с ожогами. – Они заживут. – Если ты не пойдёшь завтра в новую битву. Мавуика потянулась вперёд сама. Шилонен не сопротивлялась. Её влажные пальцы слепо отыскали путь к копне огненных волос, а губы – отыскали губы Мавуики. Целовать её, означало поцеловать Солнце. Каждый раз, как за секунду до момента, когда ты сгоришь. Шилонен чувствовала себя, когда целовала её мягкие губы, как податливый металл, который раскалили до тысячи градусов. Мавуика отстранилась, перевела дыхание, посмотрела на Шилонен так, что нешуточно заныло в груди, и прильнула вновь. Обжигающе горячо. Мокро. Вкусно. Мавуика сжала ладонями её плечи, почти испуганно, выдохнула в её губы долгий, стонущий вдох, и прошептала: – Побудь этой ночью со мной. Шилонен до боли стиснула её в руках. – Всё, что пожелаешь, – спешно ответила Шилонен и потянула Мавуику за собой на кровать. В моменты, когда они были обнажены друг перед другом не только телом, но и душой, Мавуика трепетно дрожала и отдавалась чужим рукам. Она казалась недосягаемым, прекрасным Солнцем, и Шилонен согревала об её тело свои руки, невольно царапая смуглую кожу ногтями. Подмяв всесильное божество под себя, Шилонен, упираясь руками в постель, смотрела на Мавуику, смотрела, смотрела и вновь смотрела, дышала ею, жила ею. – Только осторожнее, – хрипло прошептала Мавуика, помогая Шилонен раздеться. – У меня всё тело в ожогах. «Я обжигаюсь об тебя точно так же». Она целовала её, отдавая всю себя. Целовала хаотично, глубоко, кусаясь, выражая чувства, которые нельзя выражать другим. Сомнения в Архонте — недопустимы. Но Шилонен волновалась о Мавуике, не о могучем Архонте, не о той, кто в легендах, а о той, кто лежала под ней на постели после тяжелой битвы и сладко постанывала от касаний. Солнце, заключённое в её тело, божество, ставшее ей телом, девушка, любимая Шилонен до беспамятства. Они вместе на одну недолгую, жаркую ночь. Кожа плавилась, губы саднили от поцелуев. В эти часы, которые отсчитывали им начало битвы и продолжение войны, Шилонен целовала её тело, цепляясь клыками за тонкие ключицы, обвивая хвостом обнажённые ноги — безумная, беспорядочная, суетливая. Ей нужно было заполнить свои лёгкие запахом огня до последней капли, оставить его под кожей, глубоко и навсегда. Оставить в себе Мавуику — такую царственно прекрасную и недосягаемую, как солнце на небесах. Мавуика потянулась руками вперёд, обхватывая шею Шилонен, чтобы привстать, оказаться вплотную, выдохнуть жар в её опухшие губы и влажно поцеловать. Этот поцелуй был похож на мольбу. Мавуика поспешно разматывала ткань с груди, обнажённая, с растрёпанными волосами и взглядом, полным мольбы. Она умоляла её взять. Шилонен безропотно поддалась. Накрыла своим телом её пылающее, горячее тело, целуя живот, одурманенная, послушная, собирая губами следы крови. – Я последую за тобой куда угодно, – в отчаянии хрипела Шилонен, сгорая от жары и духоты, сгорая от множества чувств, когда под её мокрыми ладонями тело той, кто сотни лет, себя не жалея, защищала хрупкий мир. – Ты попытаешься пожертвовать собой, я двинусь следом. Но для начала не позволю тебе умереть. Мавуика вобрала в лёгкие воздух, сдавленно усмехнулась, нашла слабой рукой светлые волосы, прося Шилонен подняться. – Моя ноша не твоя забота, – ласково сказала Мавуика. – Я ставлю тебя перед фактом, – она с силой впечаталась в её приоткрытый рот, чтобы поцеловать, подобно зверю, голодно и нестерпимо. Из груди Мавуики вырвался стон. И Шилонен, цепляя клыками нижнюю губу, сдавленно, грохоча уверенностью, добавила: – Ты заслужила, чтобы насладиться тем миром, который построила. «И чтобы в новом мире остаться со мной. Я украду тебя из Тьмы, если ты откажешься. В любом случае – у тебя нет выбора». Мавуика показалась Шилонен растроганной. Она не плакала, не шипела от боли, когда Шилонен ненароком цепляла лавовые ожоги, она лишь тихонько подрагивала, была красной, румяной, и пламя, и кровь, кляксами на её коже, и она – от которой краснела Шилонен, не вынося её вида. Шилонен знала, что ни за что в жизни не сможет увидеть так, как видит Мавуика, она потеряла и пережила недостаточно много, но Шилонен могла – показать Мавуике, что она не одна. Спустя пятьсот лет ей не обязательно оставаться одной. Мавуика ничего не ответила, а вовлекла Шилонен обратно в поцелуй. И Шилонен доверяла ей. Точно так же, как доверяют Солнцу, зная, что поутру оно обязательно будет светить. Но Мавуика была её Солнцем, и потому Шилонен последует за ней в центр Бездны, не дозволив остаться одной наедине со Тьмой.