Искусство имперской любви

После обеда им объявили, что новый ментор прибыл и ожидает их в купальнях. И господам унарам следует поторопиться, если они не желают лечь спать без ужина. До Фабианова дня оставалась всего неделя. Унаров успели проэкзаменовать по всем наукам, закончилась и череда поединков, призванная выявить лучшего бойца. Ричард был уверен, что больше ничему их уже учить не будут. Другие, однако, не удивились. Услышав новость, унары переглянулись, по рядам пробежал быстрый тревожный шёпот. Спокойными остались лишь Валентин и Арно. Наследник Приддов, впрочем, всегда был невозмутим и холоден, как статуя. Арно же, как показалось Ричарду, знал, что их ждёт. Он разделся первым и первым ступил в купальни. Новый ментор выглядел невысоким и хрупким, говорил тягучим томным голосом. Он велел унарам выстроиться в два ряда друг лицом друг к другу и, нимало не смущаясь их наготы, прохаживался между ними, внимательно разглядывая юношеские тела. Ричард не знал, куда смотреть. Напротив него оказался Эстебан. Его лицо, сейчас сумрачное и злое, хотелось видеть меньше всего, но и опустить глаза ниже было невозможно. Ричард попробовал следить взглядом за ментором, но это оказалось ещё хуже — он замечал против воли бедра, животы, волоски в паху… чужие члены, съежившиеся, смущенные вниманием или полупривставшие. Его собственная плоть не шевелилась, слава святому Алану. — …благородному человеку не должно пренебрегать искусством доставлять наслаждение. Будущие эры научат вас многому, господа, но и вам следует к этому подготовиться. Ваши юные тела, несомненно, закалены и развиты, как подобает, — ментор покосился на Карла и Луиджи с отчётливым неодобрением. — И это похвально. Но недостаточно. Я подготовлю вас исполнять свои обязанности должным образом и с удовольствием. Стыд мешал Ричарду в полной мере постигнуть смысл сказанного. Ему показалось, что он ослышался, неверно понял. Он осторожно склонился к стоявшему рядом Арно и шепнул: — О каких обязанностях он твердит? Арно вернул ему тычок и тихо фыркнул. — Ты разве не знаешь? Тебе не рассказывали? — Матушка ни о чём подобном не упоминала. И дядя Эйвон… он не учился в Лаик. — Женщинам об этом не говорят. Ричард хотел спросить ещё, но осёкся — ментор смотрел прямо на него, с любопытством вскинув тонкую изящную бровь. — Если вам что-то неясно, господа, то спрашивать следует меня, соблюдая известный порядок, — вкрадчиво сообщил он. — Вам понятно, унар… Ричард? — Да, мэтр, — хрипло сказал Ричард. — Прекрасно! — ментор хлопнул в ладоши с деланым восторгом. — Тогда покончим на этом с вводной частью. Теория — вещь скучная, сухая и никогда не заменит практические упражнения. А у нас с вами всё должно быть влажно, господа… Ричард снова перестал понимать, о чём говорит наставник. Этого не может быть! Он, верно, спит и видит один из тех снов, которые так неловко вспоминать наутро? Он украдкой ущипнул себя за бедро и дёрнулся — больно! — …заботиться о добром здравии своего эра — тоже ваш долг. Господа целители утверждают, что жидкостям в организме не стоит накапливаться и застаиваться. — Вот пусть бы лекари этим и занимались, — негромко заметил Эстебан. Ментор его услышал и остановился. Склонил голову набок, всплеснул мягкими ладонями, соединил их с хлопком у своей щеки. — У вас великолепный дерзкий рот, унар… — Эстебан. — Унар Эстебан. Прелестно. Мне сообщили о ваших успехах на всех прочих занятиях. Похвальное стремление к самосовершенствованию, которому я, разумеется, препятствовать не посмею. Будьте так добры, сделайте шаг вперёд. Унар Ричард станет вашим партнёром сегодня. Применим ваш превосходный рот наилучшим способом. — Он? Вы не посмеете! Вы знаете, кто… Ментор перебил его новым хлопком ладоней. — Я знаю свои обязанности, мой милый. В отличие от вас. Здесь вы все равны, не так ли? Поэтому не переживайте, унар Ричард, в свою очередь окажет вам ответную любезность. И все прочие не останутся наблюдателями. Господа унары, выполнение этого несомненно полезнейшего упражнения требует тем не менее, определённых навыков и выносливости. Но прежде, чем играть на инструменте, следует его должным образом подготовить. Вы, вы и весь левый ряд, извольте шагнуть вперёд. Теперь, господа, у каждого есть партнёр. Ментор говорил что-то ещё, но Ричарда как будто оглушили — слова текли мимо сознания, как тёчет вода в реке. Он видел перед собой тёмные и злые глаза Эстебана, его плотно сжатые губы. Тёплый и влажный пол под ногами казался ненадёжным, как трясина, Ричарду чудилось, что он падает, у него кружилась голова, всё утратило цельность и прочность. Привычные вещи не узнавались — холщовая занавеска, отделявшая ванну, выглядела клоком тумана, тёмная вода с бликом от факела напоминала чернила. — Шевелись, — резко сказал Эстебан над плечом и подтолкнул Ричарда вперёд. — Почему это непременно должен быть ты? — Я возмущён не меньше вашего, сударь! Ричард схватился за край ванны, он оказался неожиданно твёрдым и настоящим. — Поласковее, унар Эстебан, — ментор отодвинул занавеску. — Проявите должное рвение. В поединке побеждает тот, кто причинит вред противнику, а в постели — тот, кто заставит любовника забыться от наслаждения. Деревянная круглая ванна была достаточно большой, чтобы они поместились в неё оба, но недостаточно, чтоб они друг друга не касались. Правая икра Ричарда прижималась к бедру Эстебана, левую ногу никак не получалось пристроить. Из-за боковых занавесок доносились плеск и смешки. Ричард услышал весёлый голос Арно и позавидовал — тому хотя бы достался Валентин, и ментора не было рядом. — …и чтобы добиться успеха, необходимо изучить чужое тело, как своё собственное. На лице Эстебана вполне определённо читалось обещание смерти, а не наслаждения, и всё же он вытянул руку и положил горячую ладонь на предплечье Ричарда. — Ближе. Смелее. Ментор одобрительно кивнул и отвернулся от них. — Не сиди просто так, — зашипел Эстебан. — Я словно статую трогаю. — Чего ты от меня хочешь? — возмутился Ричард в ответ, забыв о всякой вежливости. — Неужели ты с девицами никогда не был? — Не в купальне! И никто не смотрел… Признаваться, что никаких девиц прежде в его жизни не было, Ричард не собирался. Эстебан презрительно закатил глаза и придвинулся ближе. Обдал горячим шёпотом ухо: — А знаешь, почему он смотрит? Говорят, что некоторые эры так делают. Велят ублажать себя на глазах у своей жены или друзей. Или делятся оруженосцами. Они столкнулись коленями. Так сидеть было неудобно, тесно, Ричард прижимался спиной к стенке ванны и не знал, куда девать руки. Эстебан свои положил ему на плечи. — Это неправда, — собственный голос показался Ричарду ломким и слабым. — Не может быть правдой! Мой эр… Люди Чести не поступают так недостойно! Эстебан усмехнулся, криво и зло. Его ладонь скользнула вниз по груди Ричарда, накрыла сосок, замерла — и Ричард замер тоже. Это должно было вызывать отвращение! Но сердце в груди билось часто и быстро, словно хотело выпрыгнуть прямо в руку Эстебана, а по чреслам разливался знакомый жар. — Люди Чести, — Эстебан фыркнул. — Хочешь знать, что говорят в Олларии о братьях Ариго? — Я не желаю… слушать гнусную ложь и грязные сплетни! — Ричард дёрнулся, вода плеснула на пол, но вскочить не получилось, помешали сплетённые конечности и Эстебан, с силой надавивший на бёдра. — Сиди и слушай, потому что это не сплетни. А древние традиции твоих высокородных предков. Остатки гальтарских обычаев, так нам говорили, — Эстебан отвернулся, и Ричард теперь видел его профиль, напрягшуюся челюсть и каплю пота на виске. — Мне не говорили, — тихо сказал он, — никогда. Не могло быть в Великой Талигойе таких обычаев! Окделлы всегда получали приглашения в Лаик. И Савиньяки, и Придды, и проклятый Рокэ Алва… Отец был оруженосцем Мориса Эр-При, он рассказывал об этом с гордостью, а маленький Ричард сидел у него на колене и мечтал. Эстебан отпустил его бёдра, провёл руками вверх по животу, по груди, медленно, всё ещё не глядя на него. За занавесками кто-то застонал. Пальцы Эстебана прошлись по ключицам, поднялись выше, и Ричард запрокинул голову, подставляя горло. Мысли об отце отдавали горечью — Ричарду хотелось думать, что отец не стал бы лгать и утаивать… а может быть, он добился бы отмены этой традиции, свергнув Олларов? Теперь уже не узнать. Теперь следует тренировать терпение и притворяться — ради благого дела, так велел эр Август. Влажные кончики пальцев скользнули по его челюсти — подставлять горло врагу было страшно и мучительно-сладко одновременно, как вести по ладони острым кинжалом. — Сядь ко мне спиной, — голос Эстебана прозвучал странно, словно сдавленно, и Ричард открыл глаза. Веки Эстебана потяжелели, и оттого взгляд больше не казался дерзким, дыхание участилось. Ричард собирался отказаться, но к ним возвращался ментор, и он послушался, с трудом повернулся в ванне, снова плеснув на пол воды. Опёрся спиной на Эстебана и замер, когда тот опустил ладонь на его колено, а вторую опять устроил на груди. В поясницу ему упиралось что-то подозрительно твёрдое. — Учти, мне это не нравится, — сбивчиво зашептал Эстебан на ухо, обжигая шею своим дыханием, касаясь губами кожи. — Я делаю это совсем не ради тебя. Шёпот и прикосновения отдавались покалываниями в затылке, заставляя выгибаться, вжиматься сильнее. — Я учту, — сказал Ричард пересохшими губами. — Мне тоже… не нравится. Лгать было невыносимо, признать правду — невозможно. Ему так хотелось скинуть руки Эстебана и так же сильно требовалось, чтобы они остались там же и продолжали гладить и трогать. Чужие пальцы слегка сжали сосок, ладонь обхватила член — и тот дёрнулся. — Я вижу, господа, тёплая вода сделала своё дело, и вы пришли к взаимопониманию, — ментор прижал сложенные вместе ладони к щеке и одобрительно улыбнулся. — Однако это лишь первая часть упражнения. Для второй части ванну пришлось покинуть. Ричард чуть не поскользнулся на залитом водой полу, неловко ухватился за ванну, стараясь не поворачиваться к остальным передом. Но повернуться ко всем спиной означало смотреть на Эстебана. Обнажённого и возбуждённого Эстебана. Который возбудился, потому что трогал его, Ричарда. — Для первого раза будет лучше, если вы сядете, унар Ричард, — заботливо сказал ментор, и Ричард послушно сел на лавку у стены, не в состоянии ни возмущаться, ни действовать, ни думать. Эстебан встал перед ним на колени на расстеленное полотенце. Поднял на него глаза и тут же торопливо отвёл. — Не для тебя, — напомнил он и облизнул губы. — Не для меня, — отозвался Ричард. Ладонь Эстебана снова обхватила его член, провела сверху вниз, обнажая головку. — Не торопитесь, унар Эстебан. Здесь нет обязательной последовательности, вам лишь следует выяснить свои сильные стороны и предпочтения вашего партнёра. Попробуйте языком. Вот так… Какой великолепный клинок, вы чувствуете, унар Эстебан? Голос ментора раздражал, не позволял сосредоточиться на ощущениях. Левая рука Эстебана лежала на бедре Ричарда, и тот ощущал, как подрагивают пальцы. Он накрыл их своей ладонью и закрыл глаза. Головку обволокло влажное, тугое тепло, кончик языка потрогал уздечку — и Ричард не смог сдержать стона. — Прекрасно, унар Эстебан, продолжайте. А вы, унар Ричард, постарайтесь запомнить. Ментор замолчал, а потом Ричард услышал его снова, в отдалении. Он с трудом открыл глаза и сжал пальцы Эстебана. — Он ушёл. Тебе необязательно… Эстебан посмотрел на него снизу вверх — губы обхватывают член, длинные ресницы слиплись, в глазах густая тьма — и Ричард не удержался, не успел ни предупредить, ни оттолкнуть. Он излился в чужое тело — и это было невероятно, совершенно не сравнимо с торопливым, постыдным семяизвержением в собственную руку под одеялом. Эстебан поднялся, вытирая рот ладонью, а Ричард остался на лавке, опустошённый, утративший на время дар речи и самое себя тоже утративший. Под отяжелевшими веками вспыхивали и гасли звёзды, по телу разлилась истома, а губы неудержимо раздвигались в улыбке. — Это всегда так? — спросил он, когда Эстебан вернулся и сел рядом. — Я всегда лучший. Сегодня тебе повезло, — привычным высокомерным тоном отозвался тот, толкнул плечом и тихо, почему-то совершенно не обидно фыркнул: — А вот мне нет. Возмутиться не получалось, Ричард всё ещё плыл в сладостном тумане удовольствия, и ему хотелось делиться. — Люди Чести всегда отдают свои долги, — сказал он и бросил взгляд на пах Эстебана. — Закатные твари, Окделл, — Эстебан обхватил свой член рукой, словно пряча от Ричарда. — Я справлюсь без твоих неуклюжих попыток. Стоит только представить, и у меня пропадает всё желание. Он лукавил — член его торчал гордо и не собирался смягчаться, налитая головка блестела, и Ричарду вдруг захотелось её рассмотреть поближе. Он наклонился вперёд — Эстебан отодвинулся, но лавка была короткая, а Ричард поймал его за колено. — Это смешно. Отпусти. — Боишься, что откушу? Привычное раздражение всё никак не хотело возвращаться, Ричарду вдруг стало легко, и слова выскакивали сами: — Или ты боишься, что тебе понравится? — Что? — Эстебан стряхнул его руку, перебросил ногу через лавку и откинулся назад. — Неужели ты надеешься меня впечатлить? Мне есть с кем сравнить. Вызов в его голосе окончательно пробудил истинно надорское упрямство, теперь Ричард не мог отступить, не доказав, что справится. Он забыл, где они находятся, забыл о менторе, об однокорытниках за занавесями. Перед ним был бледный живот с овальным пупком и узкой полоской тёмных волос и чужой член, ровный, чуть длиннее его собственного, но не толще. Ричард медленно провёл руками по ногам Эстебана, от колен вверх, по внутренней стороне, осторожно коснулся пальцами мошонки. Он ждал насмешки, но Эстебан шумно втянул воздух сквозь зубы и замер. Ричард наклонился, обдавая член дыханием, потрогал снова, увереннее — и тот выдохнул резко и рвано. — Собираешься только смотреть? О, такое я не забу… Он заткнулся, когда Ричард лизнул головку. Вкус был солоноватый, не противный, как он опасался, и он лизнул снова, провёл языком по кругу, как делал Эстебан и неторопливо втянул головку в рот. Он ожидал, что на него обрушится стыд, отвращение к самому себе — вместо этого его переполняло ощущение восторга и весёлого страха, как бывает, когда делаешь что-то запретное. Рука Эстебана легла на его макушку, пальцы запутались в волосах. — Зубы, — слабо сказал Эстебан. — Убери… вытяни губы… Ричард попробовал последовать совету, получилось не сразу, но когда получилось, он понял тотчас — по низкому приглушённому стону. От этого звука его собственный вялый член шевельнулся, и Ричард повторил ещё и ещё, осмелел и обхватил ладонью яйца. Эстебан сдавленно выругался, впился пальцами в затылок, подталкивая его вперёд. Чужой член заполнил рот. Слюны было слишком много, головка болезненно упиралась в заднюю стенку. Ричард подумал, что вот-вот задохнётся, потом — что его стошнит, но Эстебан не стал толкаться снова, вытащил член, провёл им по губам. — Замри так, — шепнул Эстебан. — Ах, к кошкам, Окделл… Семя на губах было густым и липким. Ричард стёр его влажным полотенцем, но капельку всё же слизнул украдкой, чтобы ощутить вкус. Кто знает, что нравится его эру?

***

«Обязанностей у вас нет и не будет», — первым делом сообщил Ричарду его эр. Ричарда затопило облегчение, густо смешанное с досадой. Неужели он зря так страдал, так старательно учился доставлять наслаждение — руками, ртом и иным местом, о котором даже подумать стыдно? На площади, осознав, кто назвал его имя, Ричард по привычке нашёл глазами Эстебана — тот смотрел с неприкрытой яростью. Они изучили тела друг друга за эту неделю, но вражда никуда не делаcь, она тлела между ними, как лесной пожар таится под слоем дёрна, превращая постельные утехи в войну и придавая им острый привкус опасности. Килеана ур-Ломбаха Ричард невзлюбил с первого взгляда. Этот трусливый человек не решился взять к себе оруженосцем герцога Окделла, предал дело Великой Талигойи, а теперь угождает «навозникам». Невозможно было представить, как Эстебан будет ласкать это тощее некрасивое тело! Эстебан, который мечтал стать оруженосцем Первого маршала… А Первый маршал выбрал себе Ричарда. И не собирается от него ничего требовать. Опасения эра Августа не сбывались. Ночь за ночью Ричард проводил в одиночестве, довольствуясь собственной рукой для усмирения плоти. Каждый раз воображение переносило его в купальни Лаик, рисовало тёмные злые глаза Эстебана, полуоткрытый рот, прогиб поясницы — и Ричард изливался в кулак. Теперь любое случайное столкновение с Эстебаном могло обернуться вызовом. Но Ричард боялся не дуэли, а неизбежной неловкости при встрече, того, что он не сумеет скрыть свои постыдные желания и мысли. А Эстебан поймёт и высмеет его в присутствии других. В «Солнце Кагеты» Ричард почти лишился дара речи, когда Эстебан остановился рядом с ними. Если бы Наль не пинал его под столом, он бы мог вообще отмолчаться самым невежливым образом. Потому что пока голова его вспоминала подходящие слова, тело хотело прижать Эстебана к ближайшей стенке. Следить за разговором у Ричарда получалось с трудом. Кажется, Эстебан их куда-то приглашал — и лицо Наля намекало, что соглашаться не стоило. — …Ричард, нынче все Окделлы стали осторожны и добродетельны, как улитки? — Эстебан улыбался Ричарду непривычной любезной улыбкой, острой и холодной. — Неужели вашему эру не по нраву ваши обычные пылкость и бесстрашие? Поэтому вы проводите вечера в городе? Ричард вскочил. Наль что-то говорил, но он видел только красивое лицо Эстебана, его бешеные глаза и возбуждённо приоткрытый рот. Стук кружек по столам, гомон посетителей, заливистый смех подавальщицы — все звуки таверны отодвинулись куда-то далеко, стали неважными. — А вы, — сказал Ричард, дрожащим от ярости и желания голосом, — вы почему проводите вечера в городе? И ищете моей компании? Неужели вашему эру это по нраву? Эстебан резко выдохнул и подался вперёд, к самому уху Ричарда. Волосы Эстебана почти касались его щеки, Ричарду казалось, что он чувствует невесомое прикосновение и слабый лимонный запах. — Мой эр предпочитает компанию прекрасных дам, — сообщил он негромко и вкрадчиво, и от знакомого тона Ричарда повело, как от крепкого вина. — А мой — гитару и кэналлийское, — одними губами отозвался он, не сознавая, что говорит. Невыносимо хотелось повернуть голову, зарыться носом в эти волосы, вдохнуть запах Эстебана. В Лаик они не пользовались благовониями и духами, только травяным монастырским мылом. — Какая жалость, — Эстебан отстранился, его улыбка почему-то стала довольной. — Не смею вас дольше задерживать, господа. Но обещайте мне, Ричард, что мы ещё встретимся. — Договорились. — Как хорошо, что ты сумел отказаться, Дикон, — зашептал Наль, когда Эстебан вернулся в компанию своих приятелей. — Когда ты вскочил, я решил, что дело кончится скверно… Ты же не будешь с ним снова встречаться? — Я дал слово, — Ричард упал обратно на лавку, заглянул в свою пустую кружку. — Не обращай внимания. Мы всё равно встретимся с ним во дворце или ещё где-нибудь. Записку от Эстебана принесли в особняк на улице Мимоз на следующее утро. Ричард сломал печать, ожидая подвоха. «Наша случайная встреча в «Солнце Кагеты», — писал Эстебан, — произвела на меня должное впечатление. Возможно, вас заинтересует постоялый двор «Золотая лань» на Вдовьей улице. Мне сообщили, что кровати там достаточно широкие и прочные, ужин сносный, а прислуга не отличается болтливостью. Мы могли бы проверить истинность этого утверждения вместе сегодня после седьмого удара колокола». Записку доставил совсем юный паж в цветах ур-Ломбаха. Ответа он дожидаться не стал, ловко поймал брошенную ему монетку и убежал. Ричард перечитал записку несколько раз. Эр Август или Наль сказали бы, что это ловушка и идти не стоит. Эстебан просто хочет посмеяться над ним. Ричард не сомневался, что приятелям тот ничего не рассказывал, но ведь Заль и Манро были в Лаик вместе с ними, они знали! Ричард решил, что не пойдёт, скомкал записку и выбросил. И тут же опомнился, подобрал, расправил и спрятал в кошель — вдруг ему понадобится доказательство Эстебанова вероломства? Записка не давала Ричарду покоя весь день. Ему хотелось то достать и перечитать еë снова, то напротив спрятать подальше, а лучше сжечь. И забыть. Какая-то слабая, крошечная часть его души надеялась, что Эстебан действительно желает его увидеть. И не только увидеть. Ричард вспоминал его горячее дыхание у самого уха и резкий выдох — с таким же звуком прежде он седлал колени Ричарда, обнажëнный и злой. Когда колокола начали отбивать седьмой час, он стоял перед дверью «Золотой лани», полный сомнений и решимости получить от Эстебана ответы. Он был готов к тому, что внутри его встретят глумливым смехом приятели Колиньяра. Но посетители постоялого двора едва заметили его появление. От волнения все лица сливались в одно, плохо различимое и незнакомое. Ричард обратился к человеку в белом фартуке. Тот окинул внимательным взглядом его синий колет, поймал за ухо трактирного мальчишку: — Проводи господина наверх, во угловую комнату, — и равнодушно отвернулся. Никаких лишних вопросов — в этом Эстебан не обманул. Ричард с колотящимся сердцем поднимался по ступеням, уговаривая себя, что это ничего ещё не означало. В животе словно образовался огромный кусок льда. Ладони вспотели, и он сдёрнул перчатки. Толкнул дверь. Эстебан в зелёно-голубом колете стоял у окна. Длинные пальцы отбивали беспокойную дробь по раме. В комнате он был один. Дверь за спиной Ричарда глухо стукнула. Эстебан обернулся на звук, уголок рта неуверенно дёрнулся. — Ты пришел, Окделл, — сказал Эстебан почти удивленно. Они шагнули навстречу одновременно и так же одновременно спохватились и замерли, не отводя глаз — так кружат друг вокруг друга фехтовальщики, высматривая слабости, прежде чем скрестить клинки, так танцоры сближаются с партнëром. Мгновение длилось, вмещая в себя вечность, — все сказанное и несказанное, сырые камни Лаик, чëрно-белые плиты площади Святого Фабиана, рваное дыхание — одно на двоих. Ричард не мог этого вынести. — Ты меня позвал, — слова липли к пересохшему нëбу. — Ты всегда идëшь, куда позовут? Эстебан ринулся вперëд, и они столкнулись посреди комнаты — локти, колени, бëдра, губы, зубы. Жадные ладони на спине, на пояснице шарили, сминали одежду, присваивали себе. Острый хрупкий кадык на длинной шее — Ричард не удержался, впился зубами, а потом провëл языком по наливавшемуся багрянцем следу. Эстебан сжал пальцами затылок больно и до ошеломления правильно. Именно так, как Ричарду было нужно. — Ненавижу, — зло шептал Эстебан, роняя Ричарда на кровать, обрушиваясь на него всей тяжестью, вжимаясь между разведёнными ногами. — Зачем ты пришёл? Зачем ты… такой, Окделл? Его пальцы шарили слепо и неловко, путались в завязках штанов, и Ричард нетерпеливо ёрзал под ним, пытаясь помочь. Лёд в животе растаял, сменившись жаром, — он знал, как будет хорошо, когда Эстебан наконец войдёт в него, растянет, наполнит собой, резкими толчками загонит на самый пик удовольствия. Туда, где не остаётся ни ненависти, ни любви, а только сотрясающая всё тело невыносимая и сладостная дрожь и звёздные сполохи под веками. И Ричард позволяет Эстебану себя ненавидеть: потом, позже, он сам уткнёт того лицом в пахнущие лавандой подушки и возьмёт так, как ему — им обоим — нравится.