хендай солярис, талончик и переработки

***

      Короче, Джисон сдох.       Ну, типа, скончался. Совсем. Вот прям окончательно.              Это подтверждает и посмертный эпикриз, и то, что Джисон попал в какое-то очко, где нужно ждать своей очереди херову тучу лет (столетий???? так ему сказал дед в очереди). Не то чтобы Джисона в принципе ебала очередь длиной до самого горизонта, потому что, ну, он умер, и ему торопиться некуда (ахуеть. в смысле умер???), но вообще-то повозмущаться можно, потому что после смерти (нет, серьезно? правда-правда умер или по приколу?) всякие земные примочки никуда не деваются, и ноги затекают, и жарко, и душно, и еще кто-то в очереди пернул (Господь, как воняет-то), и вообще…       И вообще — какого хуя?       Нет, Джисон примерно помнит, как все произошло. Это было вот буквально несколько часов назад: он вышел с работы, весь заебанный, злой и обиженный на день и начальство, с мыслями о том, что все они будут прокляты бесконечным поносом за вынужденные сверхурочные без оплаты, из-за которых Джисон мог пропустить свой автобус, и когда он увидел свой автобус на другой стороне улицы, он побежал, оттягивая галстук на шее, чтобы не задохнуться от духоты и бега и…       И сраный хендай солярис желтого цвета, будь он трижды неладен.       Понабирали по объявлениям, водить, сука, не умеют. А люди потом подыхают и в очередях стоят.       Собаки.       Короче, Джисон помнит визгливый скрип шин, звуки умирающей машинной подвески, вскрикнувших людей и себя, ахуевшего в моменте от боли и злости (очень странно понимать, что последние твои мысли при жизни были типа «да куда ты, сука, прешь!»), а потом все урывками, вспышками и кадрами, и кажется…       Ну, не справился реаниматолог. И такое бывает. Джисон надеется, что он не сильно расстроился и не словил кризис выгорания.       Хотя мог бы и лучше стараться, наверное.       Короче, у Джисона талончик — четыреста двадцать пять тысячный шестьсот семьдесят восьмой номер, и Джисон смотрит на него периодически, перетаптываясь в очереди и раздувая щеки, потому что духота стоит страшная, и у них помещение, кажется, не проветриваемое, потому что чернота вокруг (везде: наверху, сбоку, сзади, даже под ногами) не намекает ни на окна, ни на двери, и только где-то далеко-о-о далеко впереди виднеется какая-то светлая точка, и ему еще…       Ему еще очень-очень долго стоять в ебаной очереди.       Сука. Даже после смерти ебаная бюрократия не отстает.       Где-то впереди орет грудной ребенок, и Джисону даже в моменте становится жаль, потому что, ну, ясен хер, как он сюда попал, но с другой стороны — ну покачайте вы его лучше, что ли, потому что стоять столько времени в этом нескончаемом крике очень не улыбается, а вместе с духотой и ожиданием голова совсем раскалывается, и Джисон уже готов сам пойти и покачать этого ребенка, поулюлюкать с ним, че-то там поделать, что с детьми обычно делают, чтобы они успокоились и прекратили орать, но…       Но Джисон стоит в очереди. И стоит, и стоит, и стоит…       — Следующий! — объявляет гнусавое старушечье эхо в шипящий громкоговоритель, и очередь пингвиньей проходкой проходит вперед еще на несколько сантиметров в порядке домино.       Черт. В этой очереди сдохнуть можно.       (Ха-ха, Хан Джисон, ты такой шутник).       Ожидание убивает (Джисон…), и самое ужасное во всей этой ситуации, что другого варианта, кроме как ждать, ни у кого тут нет. Потому что никуда не пойдешь, не сядешь, не махнешь рукой с мыслями «в пизду, лучше зайду завтра», потому что никакого «завтра» тут нет, да и времени вообще нет, потому что часы на запястье Джисона встали в семь тринадцать (время, когда он бежал на автобус), а он стоит тут уже, по ощущениям, часов пять, поэтому Джисон перебирает в уме все свои мысли, начиная той, что он умер (нет, реально? прикол…), заканчивая той, что нужно, наверное, подумать о своей жизни. Ну как там говорят? Подумать, что ты успел сделать за жизнь, не зря ли прожил свои двадцать восемь лет, что полезного сделал для общества, достаточно ли любил, сделал ли кого-то счастливым и так далее.       Почему-то Джисон думает о том, что у него утром толчок не смывался, и не было времени решать проблему, и когда его арендодатель придет в квартиру, будет немножечко неловко, потому что, ну…       — Следующий!       Нет, если так подумать, то Джисон свою жизнь прожил не зря. За двадцать восемь лет (серьезно?! всего двадцать восемь?! ахуеть, ну это, вообще-то, обидно!) он сделал много всего хорошего. Например, в тринадцать помог бабушке донести пакеты из магазина аж до самого подъезда, за что она долго его благодарила и даже угостила яблоками. В восемнадцать подобрал кота на улице, отдал, правда, быстро в другую семью, но ведь по факту — спас же? Спас. Это определенно плюсик в карму.       Еще у него есть пара грамот из школы и даже благодарственное письмо от ректора университета за помощь с организацией концерта. Концерт получился херовый, если честно, да и Джисон не то чтобы старался, но письмо дали. Так что тоже плюс балл.       История с отношениями с тем парнем, который в итоге ушел от Джисона… Нет, это, скорее, минус балл. Вычеркиваем.       Короче, Джисону есть чем гордиться, наверное. Может, его хорошие дела были по мелочи и не такие уж и значительные, но они ведь были? Были.       А значит — все не зря.       На самом деле Джисон немного нервничает. Он не знает, что будет там, в конце очереди, но если верить всем тем рассказам, Библии, Корану и прочим священным писаниям, то там что-то вроде страшного суда? Ну, сидит там такая итоговая комиссия, обложившись кучей бумаг, и бубнит себе под нос «Хан Джисон, Хан Джисон… двух тысячного года рождения… Где-то был, точно видела… Хан Джисон…», а там в бумажках — все его косяки и достижения за жизнь, и сидят бабки в очках, считают его прегрешения, где кого обидел, где богохульствовал, где лишний раз Бога всуе помянул, где завидовал, чревоугодил и пошло мыслил и…       Надо было почистить историю браузера, конечно. Кто ж знал.       Блядский хендай солярис.       — Следующий!       Но если в целом — все не так уж и плохо. По крайней мере, Джисон не слишком нервничает. Так, сглатывает иногда периодически, но ожидание страшного суда мало чем отличается от того ощущения, что он испытывал, когда смотрел списки на зачисление в университет. Ладони потеют, мысли дурацкие крутятся, но в целом — не так уж и плохо.       По крайней мере, над Джисоном не стоит страшный великий дядька, загробным голосом объявляющий ему о том, что «ты грешник, Хан Джисон, и будешь гореть в Аду».       Ну, даже если и будет. Вряд ли на него будут орать.       — Следующий!!!       А очередь-то, кажется, быстрее пошла…       После десятитысячного «следующий!» Джисон видит точку лучше — насчет дверей он был не прав, дверь есть, и в нее периодически кто-то заходит, но никто не выходит. Наверное, там происходит распределение между Раем и Адом, или, может, кого-то в чистилище отправляют или типа того.             Интересно, а тут есть такое, ну, как на Земле — вам в другое окошко, оно сегодня не работает?       Блять, если его снова отправят стоять в очереди, он…       — Эй.       Джисон дергается на голос сбоку.       — Мне нужен доброволец. Есть желающие поработать напоследок?       Джисон даже не успевает понять, что происходит, когда вскрикивает «я волонтер!».       Черт. Ну вот вечно он влипает в какое-то дерьмо. Мама всегда говорила, что язык его — враг его.       Блядство.       Парень довольно кивает — да, это какой-то парень, официальный такой, в черной рубашке с закатанными рукавами, в туфлях, в брюках — ну как на выборы прям. Улыбается дружелюбно и манит за собой рукой, и Джисон неуверенно выходит из очереди, семеня за ним следом, обходя недовольную толпу под пристальными взглядами.       Ну, ребята, что поделать. Надо быть быстрее.       Джисон вот успел вписаться в какой-то движ, понять бы, правда, какой, но да ладно. Все лучше, чем стоять в очереди еще четыреста сорок три тысячи восемьсот два человека.       Безумие.       Парень ведет его вперед, к началу толпы, прямо к светлой двери. Идут они долго, и Джисон неуверенно ежится под косыми взглядами, потому что люди в очередях злобны и инстинктивны, попробуй занять их место — с зубами накинутся, но Джисон торопится за парнем, который идет бодрым уверенным шагом прямо к двери, и старается не отставать.       Парень открывает ему белую дверь, из которой бьет слепящий свет, и по-джентельменски пропускает вперед себя.       Ну да. Сидит комиссия.       За дверью — светлый холл, куча людей, снующих туда-сюда, и совершенно рутинная суета. Кто-то потерялся с талончиком и не понимает, куда ему идти, а кто-то тяжело вздыхает у приемного окошка, когда ему объясняют, что ему не хватает выписки из домовой книжки для портфолио.       Боже. У Джисона ведь тоже нет выписки…       Тем не менее, парень ведет его уверенным шагом сквозь хаотичные звуки, разговоры, писк принтеров и толпу неприкаянных душ, которые пытаются понять, где здесь туалет и как получить справку УМЕР-021, и заводит в еще одно помещение, поменьше и поспокойнее.       Короче, в какой-то кабинет.       — У нас аншлаг, как видишь, — парень хмыкает, усаживаясь за большой стол, заваленный бумагами, и вводит пароль на компьютере, — а рук не хватает. Если поможешь, обещаю, оформлю без очереди.       — А баллы? — Джисон спохватывается, присаживаясь на стул, и смачивает губы.       Нет, он выторгует себе все плюшки, которые только сможет, это даже не обсуждается.       Парень отрывается от компа и вздергивает бровь.       — Баллы?       — Ну, что там у вас в качестве итоговой контрольной? Молитвы, благие дела, сколько денег дал бомжу у метро?..       Парень закатывает глаза. Упирается локтем в стол, прикрывает глаза и смеется.       Поглядывает искоса.       — И сколько дал бомжу у метро?       — Э-э, — Джисон переминается на попе и напрягается. — В сумме? Или как единоразовый жест благотворительности? В сумме, наверное, тысяч триста вон…       — Триста тысяч? — парень хихикает. — За всю жизнь?       — Так, это много или мало? Я не понимаю, мне нервничать или радоваться? Нет, можно еще посчитать пожертвования в собачий приют, я переводил пару раз…       Нет, а хули он смеется? Это что значит? Этого недостаточно, чтобы получить хорошую оценку?       — Расслабься, — парень поправляет рубашку и берет в руки стопку бумаг с края стола. — Мне не нужно знать, сколько денег ты жертвовал на благотворительность. Тут все немного иначе работает.       Джисон придвигается ближе. Ему надо знать.       — А как?       — Кверху каком, если честно, — парень вздыхает. О, этот вздох Джисон узнает из тысячи — это вздох заебавшегося от работы человека. Тем не менее, заебавшийся человек продолжает работать, снова смотрит что-то в компе и облизывает губы.       Обращается к Джисону.       — Дай талончик.       Джисон дает. Парень вбивает что-то в компе. Щурится, приглядываясь. Видимо, зрение посадил за компом.       Как знакомо.       — Хан Джисон, четырнадцатое сентября, двухтысячный год, верно?       Джисон кивает.       — Верно.       — Я Ли Минхо, сотрудник приемного отделения, — Ли Минхо протягивает руку, и Джисон здоровается привычным жестом. — У тебя очередь еще не скоро, так что поможешь мне свести баланс прибывших и отбывших, а потом тебя оформим. По рукам?       — По рукам, — Джисон улыбается на улыбку в ответ. — Только…       — Только?       — А мне плюхи за это какие-то будут?       Ли Минхо поджимает губы, моргает несколько раз подряд и молчит несколько секунд.       — А какие ты хочешь?       Бля, да если бы Джисон знал…       — А какие можно?       — Ты на интим намекаешь? — Ли Минхо подозрительно щурится, и Джисон, если бы в это время пил, все бы, нахуй, выплюнул, потому что Господи Боже!       Они буквально у Бога под носом!       — Что?! Нет, нет! — Джисон отмахивается, пытаясь прокашляться. — Нет, конечно, как ты… Господи, нет, я имел в виду, ну, знаешь, какие-то штуки, словечко там замолвить, пометочку оставить, типа, Хан Джисон хороший парень, не тыкайте его вилами в котле…       Ли Минхо вздыхает и снова закатывает глаза.       Хмурится и перебирает листы на столе.       — Никто не будет тыкать тебя вилами в котле, — он трет веки и недовольно бурчит. — Кто-то еще верит в эту хрень?       Джисон неловко ежится.       — Лярдов шесть, я думаю… — под осуждающим взглядом он ежится сильнее и добавляет тише: — Если вычеркнуть тех, кто не ходит в церковь, то поменьше…       Смотрят на Джисона как на дебила. Нет, с другой стороны, а что он хотел? Джисон навскидку сказал…       — Короче, — он двигает стопку бумаг Джисону и усаживается на кресле удобнее, поворачиваясь к компу. Джисон неуклюже подхватывает кипу и кладет себе на колени. Тяжелая, зараза. — Мне надо свести баланс и проверить списки. Делаем так: ты читаешь мне имя и дату рождения с бумаг — я сверяю данные в базе. Окей?       — Окей, понял и принял. Итак, Джонатан Сми-       — Погоди, я еще не открыл.       Обреченный вздох. Подкатывания рукавов. Клацание мышки и клавиатуры. Поехали.       Джисон читает имена и фамилии из списка, парень из приемного отдела угукает, клацая по нужным кнопкам, и хмурит брови от сосредоточенности. Работа не сложная, так что Джисон ни капли не жалеет о своем решении. Все лучше, чем прозябать в очереди с талончиком четыреста тысяч хуй знает какой номер.       Так Джисон думает первые сто тридцать восемь листов.       — Клавдия Шейтфайер, четвертое марта девяносто пятого. Иммануил Оберфилт, девятое января две тысячи второго. Маруф Фатият, двадцать девятое марта восемьдесят второго. Мариус Йо. Ёрг… Господи, что за имена, ЙЁР-ген-сен…       — Норвежец, — кивает Минхо уставше, клацая по мышке. — Нормально, это еще прочитать можно, иногда такая залупа встречается…       — Не жалеет их жизнь…       — Никого она не жалеет, — Минхо вздыхает, трет бровь и щурится в экран. — Давай дальше.       Джисон идет дальше по списку. И дальше. И дальше. И дальше…       Когда ему кажется, что конец уже вот, родимый, близко — осталось каких-то двадцать-тридцать листочков — дверь в кабинет открывается с громким хлопком об стену.       Джисон замирает, глядя на незнакомца.       — Еще пул, — еще один парень, высокий, в белой рубашке и с собранными в хвост волосами, заносит стопку бумаг и бесцеремонно плюхает ее на стол Минхо. Минхо же смотрит на него так, будто эту стопку засунет ему в жопу, как в шредер для бумаги, и даже не по частям, а всю целиком и сразу.       Впрочем, парня это не смущает. Зато смущает Джисон, сидящий с бумагами на стуле.       — Ты опять? — его тон звучит укоризненно, и он складывает руки на груди, ногой прикрывая дверь. — Тебя в прошлый раз оштрафовали, снова хочешь нарваться?       Минхо фыркает, возвращаясь к компу.       — Пусть штрафуют.       — И выговор сделают.       — И премии лишат, да.       — И выходных.       — Очень смешно, — Минхо цокает, пока Джисон бегает глазами от одного к другому, пытаясь притвориться пылью на стопках макулатуры. — Как будто у меня тут есть выходные.       — Минхо! Нельзя просто приводить души в офис и припахивать их к работе!       Минхо не оборачивается. Работает.       — Пусть мне напарника дадут, а потом говорят, что и где мне нельзя. Я один пашу за двоих. А то результат они хотят, отчеты хотят, чтобы все работало хотят, а условия для этого создать — не хотят.       — Тебе зарплату повысили.       — Прекрасно, — Минхо вздыхает. — Мне повысили зарплату, которую я трачу на обеды и кофе на работе, потому что у меня нет времени тратить ее ни на что другое.       Повисает тишина. Джисон надеется, что он все-таки похож на офисную пыль.       Незнакомец смотрит на него мельком, вздыхает и берется за дверную ручку. Потом оборачивается и говорит напоследок:       — Я тебя прикрывать не буду. Спалят — сам виноват.       — Иди уже, — Минхо отмахивается, склонившись над компом. — Мы работаем.       Когда дверь закрывается, в кабинете наступает напряженная тишина.       Джисон ведет плечами и мнется на стуле. Жопа затекла.              — Жестко тут у вас…       — Прости. Обычные рабочие моменты.       — Такой перегруз, да?       — Пиздец, — Минхо вздыхает и роняет лицо в раскрытые ладони, бубня туда что-то матерное. — Я не помню, когда в последний раз отдыхал.       — Понимаю, — Джисон хихикает, сортируя остатки бумаг у себя на коленях. У него тут уже свой рабочий порядок нарисовался: отработанные бумаги — направо, задником вверх, чтобы не перепутать последовательность. Еще не просмотренные — слева кучкой. Те, что не нашлись в базе — на край стола. Все аккуратно, все по полочкам, все как полагается. — Я тоже зашивался последние месяцы.       — Работа никогда не кончается, — поддерживает Минхо, все еще бубня себе в ладони. — Я сижу тут вечность.       — Это херово, правда. Так у многих. Я вот недавно сидел, делал-делал, делал-делал, а как будто, знаешь, конца и края нет и…       — Нет, Джисон, — Минхо вздыхает, выпрямляется и с какой-то кринжовой улыбкой смотрит в глаза. — Я буквально работаю вечность.       А. Э-э-э…       О.       Джисон не сразу находится, что сказать. Точнее, вообще не находится. Поэтому мычит что-то невнятное.       — Мне жаль?.. То есть, ты буквально… Ох, черт, чувак…       Минхо отмахивается.       — Забей. Не забивай голову.       — Нет, серьезно? — Джисон сглатывает. — Типа, я понимаю, вы тут, вероятно, бессмертные, но… вечность?       Наверное, у Джисона слишком ахуевший взгляд, но Минхо просто улыбается, разводя руки в стороны, мол — вот, смотри, какой кабинетик — и Джисон понимает, наконец, что все бумаги на всех поверхностях мебели — это работа.       Ебаный ты свет.       — Пресвятой Иисус…       — Ага, он, — Минхо фыркает, снова пересаживаясь в кресле удобнее, и зачесывает волосы рукой. — Ну что, едем дальше? Кто там был, Аиша?       Джисон продолжает перебирать бумаги и диктовать имена, но уже с каким-то обреченным чувством безысходности.       И с кучей блядских вопросов в голове.       — Нет, погоди, — он откладывает очередной лист в сторону и упирается подбородком в кулак. — Ты хоть иногда делаешь перерывы?       — Ты устал?       — Я не про себя спрашиваю, а про тебя.       — Ну, — Минхо откидывается на спинку, вытягивая руки и хрустя позвонками. Кажется, Джисон услышал пару щелчков. — На обед я не хожу, потому что времени нет, но за кофе успеваю сбегать и взять перекус в столовке. Так что…       — Ты серьезно?       — В смысле?       — Ты даже домой не уходишь?       — Джисон, — Минхо наклоняет голову и хлопает ресницами, снова улыбаясь этой кринжовой улыбкой с поджатыми губами. — Время тик-так, работа не ждет, давай дальше.       Джисон пару секунд смотрит ему в глаза, потом под глаза, потом вокруг себя — и этого хватает для того, чтобы принять решение.       — Вставай.       Минхо хлопает на него глазами, когда Джисон откладывает бумаги и охает от того, как затекшие ноги пытаются функционировать.       — Куда?       — Ты сказал, что ходишь за кофе. Пойдем бахнем кофеина.       — Сначала надо доделать.       — Доделать что? Вот это? — Джисон показывает на остатки бумаг из своей папки. — Или вот это? Или вот это? Или это, это и это, или вон то, и вот эти, и это еще, точно, и — ах да! — это тоже!..       Наверное, со стороны Джисона это немного нагло — лезть куда не следует — но он пиздец как доволен собой, когда Минхо ведет его через холл по коридору, где людей меньше, и выводит к буфету, где Минхо пробивает им два латте и пару круассанов. Ему даже удается уломать Минхо поесть за столом, а не возвращаться обратно, чтобы пить кофе над ворохом бумаг.       Кажется, Минхо тоже этому рад.       Потом они, конечно, возвращаются, и когда приканчивают ту пачку бумаг, которую Минхо всучил ему первой, сразу приступают ко второй. И к третьей. И к четвертой…       На пятой Джисон откидывается на спинку, прикрывает веки и говорит:       — Уж лучше в котле вариться.       Минхо на это обреченно хихикает и скрепляет степлером новые листы.       Такая вот рутина.       Джисон не знает, сколько проходит времени, но по ощущением — сутки и больше (после смерти ощущение времени сильно притупляется), и он чувствует себя таким выжатым, выебанным и потасканным, что в какой-то момент не выдерживает и засыпает, пока Минхо просматривает новые бумаги от Хенджина — так зовут того высокого чела в белой рубашке, который приносит Минхо работу.       Удивительно, но души тоже могут засыпать от усталости.       Когда Джисон разлепляет глаза, Минхо все еще работает. Обложился стопками бумаг со всех сторон, одной рукой переворачивает страницы, другой — клацает мышкой.       И щурится, щурится, щурится.       — Устал? — он бегло осматривает Джисона и возвращается к бумагам, не давая ответить. — Я могу тебя отпустить. Ты сильно помог мне, спасибо. Я тебя замучил.       Джисон потягивается и усмехается.       Дурной.       — Куда отпустить? Стоять в очереди?       — Нет, — Минхо смотрит на него и качает головой. — Без очереди. Я же говорил — я тебя и так оформлю. Пойдешь дальше.       О.       Точно.       Джисон подбирается и прочищает горло.       — Пойду… куда?       — Туда, — Минхо кивает головой на дверь. — Отнесешь документы в окно восемьсот четыре, там тебя проштампуют — и все. Пойдешь на перерождение.       — Это типа вторая жизнь? Кармический круг и все такое?       — Типа, — Минхо согласно жмет плечом, снова листая страницы. — Только без кармы. Просто перерождение. Никаких баллов, учета грехов и прочего. Просто переродишься. Само собой, помнить ты ничего не будешь. Родишься по новой в новом теле, в каком — рандом.       — Человеком?       — Хуй его знает, — Минхо отвечает честно. — Как получится.       Джисон озадачен мыслью, что переродиться он может в лесного клеща. Это… интригует.       Впрочем…       Это ведь все равно неизбежно, да? Не то, что он будет клещом. А перерождение.       Это же рано или поздно с ним случится, независимо от того, сколько он здесь просидит?       Джисон не знает, как относится к этой мысли. Это немного страшно? Он, вроде как, уже умер, но он все еще Джисон, а дальше — он ведь не будет им, и это все равно что окончательно умереть? Конечно, он переродится заново, но какая разница, если он не будет помнить о том, что когда-то он был Джисоном?       Наверное, он слишком долго молчит, потому что голос подает Минхо.       — Не загоняйся так, — он подпирает голову рукой и смотрит в глаза. — Это правда не страшно, не больно и все такое.       — Да я понимаю, просто, — Джисон врет. Он не понимает. — Жутковато как-то…       — Наверное. Но все через это проходят. И не по одному разу.       Джисон вздыхает.       Нет. Кажется, он еще не готов.       — Давай я еще тебе помогу, — он улыбается и сам берет со стола новую стопку бумаг — увесистую и плотную. Минхо на это ничего не говорит, только жмет плечом и разворачивается к компу.       И они продолжают работать.       Потом снова приходит Хенджин и говорит, что у них там аврал — опять бахнул очаг эпидемии в Африке, так что все зашиваются и, Минхо, пожалуйста, сведи баланс прихода — и Минхо воет лицом в стол, потом выпрямляется, разминает шею, бьет себя по щекам, открывает на компе ворд (ого, винда существует и после смерти), и работает, работает, работает…       До тех пор, пока Джисон насильно не вытаскивает его из кабинета.       На этот раз он не ограничился одним кофе. Джисон заставил его погулять по коридорам, а потом увидел — нихуя себе! — окно, и, типа, за окном улица, дома, деревья…       — Пошли на воздух, — Джисон идет к выходу в конце коридора и даже не слушает, что Минхо ему материт, говоря, что время поджимает.       Минхо упирается, но что Джисону терять? Не убьет же он его.       (Господи, Джисон, прекрати).       Они прогуливаются вокруг офиса, вокруг ходят люди, и Джисон думает, что это ничем не отличается от Сеула. По планировке похоже на тот район, где он работал — тоже офисные здания, светофоры, кафе и магазинчики. Джисон про все спрашивает, типа, а тут был, а тут, а сюда заходил, и Минхо на все качает головой.       Нет, не заходил. Некогда было.       В итоге они возвращаются в кабинет, наболтавшиеся и нагулявшиеся, и снова работают.       И работают. И работают. И работают.       Джисон не знает, сколько прошло времени, но Минхо говорит, что все в порядке — его очередь еще не пришла.       Поэтому они все так же разбирают листы, сверяют данные, Джисон помогает Минхо с отчетами. Джисон находит тактику, как выманивать Минхо на перерывы, поэтому за кофе они прогуливаются все чаще и чаще, а еще Джисон периодически спит на диванчике в кабинете. Периодически заходит Хенджин, приносит и уносит документы, а потом Джисон и его вытаскивает на улицу за кофе, и они сидят на низком заборчике возле офиса, пьют ореховый латте, и Джисон рассказывает, как тупо его сбил хендай солярис, и они смеются, потому что «ты реально послал на хуй водилу?».       Ну а что еще делать под колесами хендай соляриса?       В какой-то момент этой рутины в кабинет заходит новый персонаж, и в этот момент уже сам Минхо пытается прикинуться офисной пылью, потому что человек, которого он называет Чан, оказывается его непосредственным начальником, и Чан говорит, что Минхо ахуел, и едва ли не силой уводит Джисона из кабинета.       Джисон упирается и кричит, что не хочет на переработку.       — Я не пластиковый мусор, отстань! Минхо, ну закрой ты дверь на ключ, не знаю! Тихо, не трогайте эту стопку, там все разложено!       А потом приходит Хенджин — и становится еще громче.       В итоге все кончается тем, что их троих — вместе с Хенджином — уводят в кабинет Чана, где они сидят, как обоссавшиеся котята, и ждут, когда их отлупят тапком.       Чан не лупит их тапком, но говорит, что это пиздец. Если узнает кто выше — всех нахуй выпорят.       — Сколько он с тобой просидел, Минхо? — Чан хмурится и покачивает ручку в пальцах. — Много, верно?       — Я не пропустил очередь, если что.       Чан посмотрел на него так, что Джисон прикусил язык.       Чан предлагает два варианта.       — Первый — мы притворяемся, что никто ничего не знает, и быстро оформляем Джисона на перерождение. Второй, — он вздыхает и смотрит на Минхо, — ну, ты говорил, что тебе нужен напарник?       Глаза Минхо расширяются не то от счастья, не то от испуга, и он смотрит то на Чана, то на Джисона, то на Чана, то на Джисона, то на Чана…       Джисон не успевает даже обдумать, что происходит, как выпаливает «я согласен».       Ну вот. Опять.       Джисону дают рубашку, бейджик, комплект документов и пропуск. Чан гоняет его по задачам до седьмого пота, и Минхо смотрит из-за соседнего стола с сочувствием и благодарностью, а когда Чан уходит по делам, вскакивает, подбегает к Джисону и смачно целует его в лоб, обхватывая за затылок.       Джисон показательно выдирается, глуша смешки, и говорит, мол, не мешай работать.       Через три тысячи двадцать три листа Минхо впервые за вечность выходит на улицу со сделанной работой, чтобы пойти домой.

***

      «Работа — не волк» — говорит Минхо, когда Хенджин снова приносит им в кабинет кипу бумаг.       Джисон выключает компьютер, подхватывает пиджак со спинки стула и берет за руку Минхо, который уже ждет его у выхода, чтобы закончить рабочий день и пойти жить свою посмертную жизнь на свои посмертно заработанные деньги, как бы странно это ни звучало. Впрочем, даже если это странно звучит — кому какая разница?       У Джисона впереди — целая рабочая вечность, которая закончится только тогда, когда он решит уволиться и — как и полагается всем душам — уйдет на перерождение. Такая вот незамысловатая жизнь после смерти.       Никаких страшных судов, никаких молитв, наказаний и поощрений за хорошо или плохо прожитую жизнь. Может, это к лучшему, а может и к худшему — кто его знает.       Минхо как-то сказал, что если бы они действительно вели учет прегрешений и плохих дел, то Джисон бы точно собрал грешное бинго. Но с другой стороны — так сказал Минхо:       — Ты спас целую душу от запертой вечности. Я бы зачел это в плюсик.       Джисон на это посмеялся и двинул его локтем в живот. За что потом сам же и извинялся.       В общем, как-то так.       Да прибудет со всеми Господь, как говорится.       И терпение в очередях.