prima nocta

Он начинает с её волос — золотисто-русых, теперь ставших шелковистыми благодаря маслам и шампуням, доступным лишь знати, и они струятся сквозь его пальцы, как вода. Вернее, он так говорит — говорит так восхищëнно, так задумчиво, так меланхолично. Сними платье, говорит он ей. Она повинуется. Её пальцы замирают на пуговках, крошечных и перламутровых; пальцы, огрубевшие от работы, неловко царапают мягкую ткань, и он неодобрительно хмыкает. Берёт её руки и осматривает их на предмет несовершенств, удивляясь, как их не заметил его сын. Ах да, говорит он. Ты же была в перчатках. Воздух в покоях его величества прохладный, но не совсем холодный, и мурашки бегут по её обнажённым рукам. У неё хорошая кожа, замечает он. Не слишком бледная, тëплая, словно персики и сливки, и мягкая, хотя у неё и руки служанки. Кожу всего остального тела, говорит он, можно принять за кожу аристократки. Это комплимент, уточняет он. Она так и не осмеливается взглянуть на него, еë глаза щиплют непролитые слёзы. Он — король. Она не может ослушаться. Впрочем, Золушка привыкла подчиняться. Вернее, теперь Элла. Во дворце нет золы. И глаза у неё красивые, говорит он. Голубые, как озёра, голубые, как у ангела, а черты лица — правильные, тонко очерченные, весьма прелестные. Его величество любуется очертаниями её мягких губ, прежде чем просунуть между ними пальцы и заставить Золушку открыть рот, чтобы осмотреть её зубы. Такие ровные, удивляется он, у большинства простолюдинов они пожелтевшие или испорченные. И дыхание у неё сладкое, хвалит он. Золушка видела, как таким образом осматривают лошадей, и заливается краской. Он говорит, что румянец оживляет её личико, и осторожно вытирает руку об одежду, прежде чем продолжить осмотр. Сними бельё, велит он, и сложи его куда-нибудь. Только не на кровать, говорит он. Она нам ещё понадобится. Теперь она беззвучно плачет. Она чувствует, как мокро её лицо, когда шëлк сорочки скользит через её голову. Она никогда в жизни не раздевалась перед кем-то, не раздевалась догола. Даже мыши и птицы позволяли ей уединиться, позволяли ей прятать свою наготу, но не король, который внимательно смотрит на неё. Он следит, как падает её одежда, обнажая голую кожу, округлые очертания груди, её ничем не прикрытые укромные места. Прекрасно, говорит король и усаживает её на кровать. Твой живот совсем плоский, замечает он, надеюсь, скоро он наполнится моими внуками. Он нежно похлопывает её по животу. Нежно и собственнически. От этого прикосновения и подобного замечания она вздрагивает. Впрочем, неважно, говорит он и проводит руками по её телу, обхватив её грудь и поглаживая пальцами её соски, пока они не твердеют. Превосходная форма, говорит он, такие круглые, упругие, крепкие, не какие-то вислые мешки. А какие маленькие, яркие соски, говорит он и нежно щëлкает по одному из них пальцем. Сосок чувствительный, и это больно, хотя и согревает влажную пустоту меж её ног. От этого ей тоже хочется плакать, но она лишь вцепляется пальцами в простыни и сжимает свои кулачки. Золушка думает, что ей должно быть позволено кричать. Она должна оттолкнуть его, заплакать, зарыдать. Вместо этого она молчит. Её король, её будущий отец приказывает ей повиноваться. Её живот болезненно скручивает, и она стискивает простыни до побелевших костяшек, пока он ласкает её груди, весело заметив, как они ему нравятся, как они необыкновенно прелестны, порозовевшие и нежно тяжёлые в его руках. Ложись, велит он мягко и оценивающе обхватывает её бёдра. Широкие — это хорошо, говорит он. Золушке кажется, что потолок кружится перед её глазами. Король раздвигает её ноги, словно она рожает, а он хочет её подготовить. Она не может заставить себя смотреть на это, но всë равно чувствует, как он тискает её ягодицы, сжимает их, щиплет, а затем, довольный, переходит к мягким складкам кожи между её ног. Он ласкает их довольно нежно, неторопливо трëт большим пальцем вверх и вниз, пока она не чувствует себя влажной и тёплой, почти пылающей. Она дрожит. Всем телом. Дрожат её ноги, руки и пальцы, стиснувшие простыни. Дрожит даже её дыхание, сбившееся и прерывистое. Золушка пытается думать о тишине, о покое, о том, как она скребëт каменные полы, моет тарелки, заваривает чай. Что угодно, лишь бы не лежать здесь, безвольная и распластанная, пока прикосновения короля и его настойчивые пальцы заставляют её таять. Кричи, если хочется, девочка, говорит он, и ей хочется, когда он трогает её где-то, где… где так… она не в силах описать, каково. Ужасно. Остро. И почему-то приятно, так же приятно, как выпасть в окно и чувствовать, как впиваются в тело осколки. Что-то горячее разливается в её щели. Она ахает, издав слабый, незнакомый даже ей самой звук, похожий на кошачий. Хорошо, говорит король, возясь с чем-то, хорошо. Просто лежи смирно, девочка. Да не бойся ты так. Он берёт какую-то торчащую штуку, ту штуку, которая есть у мужчин, и засовывает в неё — не грубо, но и не нежно. Она проскальзывает внутрь, твëрдая и настойчивая, заполняя её и пробуждая глубокую, зияющую боль, и Золушка задыхается. Она слабо сопротивляется, её руки дëргаются, губы приоткрываются. Тише, говорит король и крепко сжимает её запястья. Нет, повторяет она, плача, нет. Успокойся, девочка. Успокойся. Нет ничего, кроме мягкого, бархатного балдахина над его кроватью, и его тихих похрюкиваний да прерывистых вздохов. Ничего, кроме трения, толчков и скольжения в ней чего-то толстого, чужеродного и пронзительно-острого. (Ахх-а-а-ах, ух…ух…ах, а-ах… да, да… ухх… да, да, славная девочка, хорошая… ух-у-у-хорошая-а! а!) Как и её, его пробивает дрожь. Он находит её руки, стискивает их и низко стонет. Затем выдыхает, словно сбросил с плеч какую-то тяжесть, и его торчащая штука выскальзывает из неё, а сам он отстраняется. Золушка закрывает глаза и отворачивается. Сдвигает ноги, обнажённая в королевской постели. Обнажённая и обесчещенная. Ей придётся называть этого мужчину своим отцом. Ей придётся стоять рядом с ним при дворе. Из тебя выйдет замечательная королева, дорогая моя, говорит король и целует её — отцовским, любящим поцелуем в лоб. Хватит плакать, говорит он. Из тебя выйдет превосходная королева.