Петля

      Всё снова путается в голове. Он не помнит, как оказался здесь, не помнит и то, как именно пришёл сюда, лишь на уровне ощущений осознавая себя и тьму вокруг. В сознании царит полный сумбур, но при этом не было абсолютно никакого страха или паники, словно бы он частично осознавал, что так и должно было произойти. Что то, что с ним происходит — это то, что должно было случиться ещё давным давно, но он сам об этом думал довольно мало и без особого интереса. Словно бы в тот момент у его мозга не был как таково развито чувство страха. Странное спокойствие почти овладело им, как дым обволакивает пространство в горящем помещении. Единственное, что его в тот момент по-настоящему интересовало, так это то, что с ним происходит. Что именно случилось. Ведь он прямо сейчас чётко ощущал непомерную тяжесть в своём теле, словно бы на него навесили сразу же несколько гирь разной весовой категории. В особенности сильно ломило в районе плеч и шеи, но он каким-то образом всё ещё оставался в вертикальном, почти непоколебимом положении. У него оставались силы, даже не смотря на то как горело его горло и грудь. Но отчего? Он не понимал. Более того, не видел и не мог видеть, словно у него не было глаз. Или, не "словно"?.. Ведь он правда не видит. Ничего не видит. Тьма. Одна сплошная тьма, лишь ощущения обостряются с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Возникают силуэты и лишь какие-то намёки на ауры, очертания, но зрения больше нет.       Он знал, что в тот момент почти инстинктивно, даже не задумываясь, потянулся к голове, только чтобы ощупать пологие грани испещрённого коррозией железа. Ни носа, но рта, ни скул. Лишь шершавая поверхность красного металла. Его руки, облаченные в белые перчатки, сжали края пирамидального шлема, пару раз почти на автомате потянув на себя. Зачем? Он и сам не мог сказать, просто чувствовал, что должен был это сделать. Словно бы понимал своим ещё уцелевшим сознанием, что так не должно быть. Но попытка не увенчалась абсолютно никаким успехом: не поддаётся. Сидит слишком плотно. Более того, от неожиданного толчка в сторону его горло загорелось от боли с новой силой, словно бы он попытался выдернуть изнутри жизненно важный орган. Тело выгнулось, и тьму пронзил почти животный рык, когда его пальцы заскребли по металлу в немом акте поражения.       Больно. По-настоящему больно. Ему больно… Нет-нет, что-то не так. Этого не должно быть, но всё было понятно как никогда.       Без сомнения, этот шлем был часть него самого. Впившаяся, словно вросшая в его кожу. Кажется, впервые в тот момент он почувствовал в своем спокойствии нотку замешательства и даже страха. Руки в белых перчатках сжались, опустились по бокам. Тело задрожало, но он до сих пор ничего не понимал.       Что с ним происходит, почему он здесь? В чём смысл? Какой толк?..       От потока неожиданно возникающих вопросов даже появилось несколько отчаянное желание позвать на помощь, спросить, что делать и где он, но он не мог. Ведь когда тот попытался издать простой глубокий вздох, у него ничего не получилось: коридор прорезал жуткий нечеловеческий хрип. Почти булькающий, как у утопающего. Звук, от которого по его телу побежали холодные мурашки. Он не мог говорить. Лишь издавать неясные, нечленораздельные обрывки. Это казалось… неправильным. Но при этом и понятным, словно он уже давно знал, что это было очевидно в его нынешнем положении. Но если он так уверен, то почему он вообще пытался тогда заговорить? Он раньше мог это делать? Но тогда почему он сейчас так ограничен? Не понимает. Точнее, не помнит…       Ничего не помнит. Снова.       Временная петля сделала своё дело, и ему понадобились лишние долгие минуты, чтобы придти в себя. Чтобы осознать кто он и где находится. Ведь это существо действительно раньше могло видеть и говорить куда более отчётливо...

* * *

      "Сколько раз мне ещё тебя убивать?! Уходи, уходи и не возвращайся, не смей возвращаться сюда. Не смей, слышишь? Не смей!"       Его крики безмолвны, но если бы он мог говорить, он точно бы почти вырывал из себя эти слова, обрушивая их на мужчину в зелёной куртке снова и снова, подобно своему тяжёлому клинку ножа. Забавно, что Пирамидоголовый даже не помнит толком, как именно это увесистое оружие появилось у него. Он просто знал, что оно было всегда, и частенько проявлялось в этой петле по-разному, становясь мощным орудием из раза в раз. А ещё постоянно приходилось уворачиваться от отчаянных попыток человека перед собой, что снова и снова пытается победить его. Он чувствует удары, но лишь изредка даёт себе право по-настоящему наброситься на Джеймса, даже схватить за горло, приподнимая над землёй и ударяя о каменный пол. Но это быстро надоедает, как и летящие в его стороны пули. Возможно, когда-то давно он бы испытывал страх, но сейчас Палач их не боится. Они почти не причиняют ему никакого вреда, разве что, немного жгут царапины спустя время, но не критично: пирамидальный шлем защищает его, отчего пули отскакивают каждый раз одна за другой, но Сандерленд быстро учится. И за это Пирамидоголовый испытывает только большую ненависть и раздражение: почему, почему Джеймс просто не может сдаться? Почему он просто не позволит ему убить его? Ему нужна эта смерть как никогда. Он должен умереть. Только так он сможет стать свободным, и перестать видеть этого человека с отчаянным желанием найти свою покойную жену. Только так он уйдёт из этой бесконечной петли.       Джеймс должен умереть. Этот Джеймс обязан сделать это. Обязан.       Он должен умереть.       Красная Пирамида повторяет это себе из раза в раз, и почти без особых эмоций снова с трудом заносит клинок. Скрип железа о камень режет слух, но никто из присутствующих не обращает на это внимание, кружась по комнате, будто в диком вихре танца. Только вместо па – отчаянные движения, почти перекаты в попытке выжить, даже если в тот момент нельзя сказать точно, кто по-настоящему напуган. Ведь Пирамидоголовый мог даже поспорить, что в тот момент ужас испытывал только прошлый он. Ведь если Палач не убьёт... всё может пойти не так.       Впрочем, он в действительности в этом теле оказывается куда сильнее. Он осознаёт это в очередной раз, но без каких-либо сильных эмоций, чувствуя в тот момент лишь желание, чтобы это закончилось. И в какой-то момент их дикий танец на оружии становится роковым движением для мужчины со светлыми волосами. Удар, смешанный с хриплым криком, который в тот момент больше похож на кашель вперемешку с захлёбыванием, как у утопающего, и Палач почти остервенело выдёргивает клинок из искалеченного тела. Кровь обагрила его белые перчатки, его робу, но ему всё равно. Всё равно и на то насколько это бесчеловечно. В тот момент Сандерленд даже не кричит. Больше воет и пытается хоть как-то выразить свой болезненный протест, да и то довольно слабо и недолго. В особенности когда Пирамидоголовый обрушивает вес огромного ножа на него снова. Без эмоций. Без сожаления самому же себе, обрубая чувства. Ведь видеть, как его тело разрывается на куски прямо на глазах, абсолютно неприятное зрелище, и когда-то давно, возможно, его бы бросило в холодный пот. В особенности, конечно, от осознания того, что этим телом когда-то был он же сам. Что он был этим человеком. Но для него это шаг на пути к спасению из этой петли, и из-за этого он готов пойти на подобный шаг снова. Шаг на пути к тому, чтобы перестать быть этим.       Он не может говорить до сих пор. Но рука, в очередной раз сжавшая пирамидальный шлем, как у человека, страдающего от головной боли, говорит всё сама за себя.       "Просто умри. Я хочу уйти отсюда. Мне нужна эта победа."       Но он каким-то образом снова видит его. Снова переживает судьбоносные встречи, снова видит боль и истощение на лице этого упрямца, что готов идти дальше. Готов идти дальше даже тогда, когда ему абсолютно всё маячит горькой правдой перед глазами, а город начинает соблазнять образом жены. Женщина, так сильно похожая на Мэри, предстаёт не образами в сломленном разуме. Мария снова ведёт его по городу, пытается стать новой женой, стать лучше, постепенно вплетая Сандерленда в сети, и это выглядит теперь как настоящая насмешка. В особенности для того, кто снова не смог разорвать порочный круг. Это раздражает, пугает и злит. Сколько раз он ещё увидит всё это? Сколько раз ещё ему придётся убить теперь и её? Сколько ещё ему придётся оборвать ей тот побег? Сколько раз он должен сделать так, чтобы она не мешала ему на пути и дала Джеймсу умереть? Сколько раз он ещё должен наблюдать за тем, как Сандерленд упрямо идёт дальше, даже после того, как Палач добирается до Марии в первый раз, а потом и во второй? Ведь это больше не вызывает никакого восхищения у застрявшего в петле. Лишь боль и ненависть, пока он в очередной раз ищет удобного момента, чтобы продолжать пытаться. Мысли начинают путаться, и ему снова кажется, что всё, что происходит вокруг – лишь в его голове, и он должен перестать пытаться. Но это не так работает. И он знает это, снова чувствуя непомерную тяжесть клинка в его руке, а там и внушительный вес пирамидального шлема на плечах. Лучше бы это действительно было обычным сном. В конце концов, он не так уж и много просит. Ведь так?...       Но тогда почему у него ничего не получается? На каком именно этапе он опять ошибся? Где он просчитался? Почему тот Джеймс не умирает? Почему он сам не вырывается из этой петли и даже нисколько не продвинулся в этом плане? Это слишком похоже на дурацкую компьютерную игру, где он один осознаёт, что главный герой - всего лишь пешка, способная вернуться к последнему сохранению после каждой смерти. И это абсолютно неправильно. Только лишь крепче вплетает новые временные линии, где Сандерленд снова мёртв. Но это не помеха для возвращения. Совсем как сейчас, когда всё снова сбрасывается. Пирамидоголовый прекрасно знает, что будет дальше.

* * *

      Опять тьма. Опять сильный сумбур в голове и решётка перед ним. Он снова просыпается в апартаментах, чувствуя в тот момент больше усталость, чем раздражение или ненависть к новому сбросу и временной петле. Ему даже кажется, что в голове гудит, хотя, по идее, он не должен испытывать никакой боли. Но от этого легче никак не становится. Да и от мыслей об этом в том числе, и не только: ведь он знает, что этот Джеймс опять оказался прямо сейчас у "точки сохранения", и, возможно, снова пытается найти подсказки в этом заброшенном комплексе. Он снова ищет Мэри здесь. Того, кого он сам когда-то очень давно пытался найти, пока не стал частью этого проклятого места. Не стал буквально воплощением жуткого искалеченного разума. Но об этом так не хочется размышлять.... Да и вообще думать. Потому что он снова ошибся. Что-то опять пошло не так. И смерть этого Сандерленда никак не продвинула его освобождение отсюда. Да, он в очередной раз ловит себя на мысли, что не может назвать этого человека в зелёной армейской куртке именно собой. "Тот Джеймс", "Тот Сандерленд", но не простое "я". Наверно, это не очень хорошо, но ему глубоко всё равно.       Петля снова закручивается сильнее, и он видит знакомые эпизоды. Некоторые из них искажены, словно бы подпитывая его воспоминания, а некоторые совсем не похожи на правду. Он видит и то, как молодой мужчина пробегает по коридору, освещая фонарём пространство, толком не оглядываясь на недалеко стоящее существо: настолько сильно занят поиском этих тупых монеток для одного из замков, что аж смешно становится. Хотя сам Пирамидоголовый понимает, что эти сбросы точно не должны были пройти даром даже для этого человека. Возможно, он не помнит этого, но, может, Джеймс тоже что-то чувствует? Хотя бы интуитивно осознаёт, что он здесь не в первый раз, и что его смерти не проходят бесследно? А если так, как знать, может, он по-настоящему боится его, оттого даже не пытается видеть?       Ха. Боится. Да. Конечно... На мгновенье Палач задумывается. Это так забавно видеть, как тот, кто носит твоё лицо, настолько сильно может бояться своего же будущего. Звучит как полный абсурд, но он сам себя в это загнал. Даже злиться нет сил. Да и если так подумать, сил мало не только на это. На простые мысли их тоже не хватает толком.       "Сдался бы ты уже. Мёртвые не пишут писем, так оно и есть. Себе же хуже делаешь."       Но он опять ничего не говорит. Лишь сжимает прутья решётки одной рукой, чувствуя, как чугун немного деформируется под его хваткой. Снова подтверждение его силе, но он не чувствует абсолютно никакого восхищения или страха. Ничего. Лишь усталость. Сильную усталость, которую он в тот момент никак не может контролировать, ведь отдыхать или заниматься какими-то более обыденными делами нет никакой возможности. Да и просто нет и желания как-то отвлекаться, будто он боится, что если сделает это - потеряет надежду, а ещё, что более жутко, последние крупицы разума. Да уж, настолько чётко мыслить он сможет абсолютно недолго, и Палач это прекрасно понимает. Его время ограничено, и он тоже это знает. Не было каких-то чётких рамок на этот счёт, но Пирамидоголовый просто понимает, что неоднократные возвращения к определённой точке не пройдут даром и для него. Надо продолжать пытаться найти выход. Снова, снова, и снова. Надо просто двигаться дальше.       Надо просто... потерпеть.       Потерпеть. Интересно, сколько ещё он будет этим заниматься? В чём именно он должен пересмотреть свою позицию, чтобы дело хоть как-то смогло сдвинуться с мёртвой точки? Снова в голову лезут те догадки, о которых он размышлял ещё раньше, но абсолютно каждая кажется прямо сейчас неимоверно глупой. Не первая, ни вторая, ни третья не подходят. Впрочем, забавно, что все идеи содержат один и тот же подтекст и не вызывают у него никакого сожаления.       Убить на другом этапе? Нет, он уже делал это. Это бесполезно. Убить снова Марию, а затем и Джеймса, чтобы не было никакого шанса? Нет. Тоже делал. Пару раз он даже убивал сначала Сандерленда, а потом и эту чёртову иллюзию, но, опять же, без толку. Это не так работает, и смерти виновника всей этой истории так же ничего не меняют, будто город не хочет отпускать его даже после всего, что произошло. Даже после этого... проклятья? Палач не знает, как объяснить собственный жуткий феномен, но он и не пытается. В конце концов, не столь важно. Важно лишь то, что его попытки в очередной раз не смогли увенчаться успехом. Здесь нужно что-то иное. Только вот, что именно?       Он и сам толком не знает, не может сказать даже сам себе, в немом знаке боли сжимая сильнее прутья решётки.

* * *

      Это снова повторяется. Дикий крик, резко обрывающийся в хрипе и кашле, пронзает длинный коридор от края до края. Джеймс чувствует, что не может как-то ещё выразить свой болезненный протест, отчаянно сжимая двери лифта и чувствуя нарастающую в теле боль. Почти одурманивающую, растекающуюся по его венам, подобно раскалённому железу. Мужчина чувствует, как его глаза наполняются слезами от охватывающего его с каждой секундой онемения: обычный болевой шок, который он в тот момент не способен контролировать. Даже чёткие и понятные слова не выстраиваются, буквально утопая в выступающей на языке крови. Он не может говорить, задыхается, и лишь спустя несколько мучительных секунд осознаёт, что именно произошло. В особенности когда пальцы хватаются за живот, только чтобы нащупать острое окровавленное копьё, пробившее его тело насквозь. Резкое осознание окатывает ледяной волной. Нет.       Нет... нет-нет-нет, это неправильно. Что-то не так. Он отчётливо понимает это, и не только из-за осознания своей же собственной смерти, пускай и довольно спонтанного. Это не похоже на тот самый протест во смерти, когда ты так сильно боишься признать, что всё по-настоящему. Это не похоже и на запоздалую истерику, или воцаряющееся во всём теле онемение, как последние моменты работы мозга. Просто Сандерленд какой-то частью ещё не угасшего от боли сознания понимает, что это далеко не он должен прямо сейчас находиться перед лифтом. Словно бы он уже видел эту разворачивающуюся сцену, и далеко не с такого ракурса. Он уже видел это. Не он должен был быть убит Красной Пирамидой прямо сейчас. Он знает, он должен был успеть забежать в лифт, это Мария не успела. Но тогда, почему?... Почему сейчас он умирает? Где Мария? Почему она не с ним? Почему всё рушится прямо у него на глазах, не совпадая с воспоминаниями?       Но вопросы подобного характера возникают в его голове всё более и более развязно и смутно, по мере того как он умирает в очередной раз. Сандерленд не помнит последующего эпизода, но будто со стороны видит, как сильная рука в белой перчатке буквально отрывает его от полураскрытых дверей элеватора и отбрасывает в сторону, вырывая копьё из плоти. Он не падает, подобно человеку. Обычная тряпичная кукла с выгнутым телом и конечностями, проживающая последние минуты жизни в новой временной линии. Сандерленд больше не кричит. Лишь хрипит, почти воет сквозь зубы, видит угасающим сознанием разворачивающиеся события, которые он должен хранить в своей голове ещё с самого начала, но не в состоянии. Ничего не получается. Словно тот же туман, что угасает вместе с солнцем. Он не может их удержать, сколько бы он не пытался.       Петля снова ломается, закручивается, меняя главных персонажей, прогибаясь под гнётом действующего лица в виде существа с пирамидальным шлемом, но Джеймс осознаёт это слишком слабо. Почти отбрасывает на задворки, не в силах понять это до конца. Но в тот момент, почти перед новым сбросом, он готов кричать. Он не думает о том, что потом снова забудет это. У него даже не возникает таких мыслей, но безмолвный протест прокатывается в его голове подобно настоящему крику. Он не размышляет о том, чтобы достучаться до монстра. Он просто не хочет видеть это снова и переживать. Но, казалось, подобные эмоции в тот момент хоть немного, да привлекли внимание его мучителя.       Потому что впервые за бесчисленное количество сбросов Пирамидоголовый прислушивается не к себе, а к этой копии, носящей его человеческое лицо. К тому, кто прямо сейчас и является для него главной проблемой. Или, он просто хочет так думать в попытке снова сказать себе, что это он заточён и он должен освободиться? Впрочем, неважно. Он просто в этот момент даёт отчёт в своих действиях и прислушивается к умирающему в последние минуты сброса.       Палачу хочется съязвить. Издевательски, почти маниакально спросить "Теперь тебе больно, да?" Словно бы вырывая собственные чувства на этот счёт, в попытке показать, что только он единственный здесь заслуживает освобождения и спасения от этой петли, но сдерживается. Такой простой вопрос не выстраивается даже в осознанных мыслях, и всё потому, что он, кажется, впервые смотрит в тот момент на сложившуюся ситуацию несколько по-другому. Не как на воплощение города, что послано ему, чтобы проходить этот этап снова, снова, и снова. А со стороны живого человека. Кажется, что он впервые замечает поглощающую разум агонию. Потому что этому Джеймсу больно. Страшно. Так сильно, что он почти физически ощущает это, сжимая в руке копьё. Впервые за всё время Пирамидоголовый чувствует это, словно бы на мгновенье становится этим Сандерлендом. Не собой, но человеком, носящим когда-то его имя. Становится снова тем, кто, по идее, и должен был уйти отсюда ещё очень-очень давно. Мужчина не кричит, не может кричать из-за онемевшего горла, но Красная Пирамида знает это: если бы он мог, Джеймс бы просил о помощи. Просил не убивать его. Не делать снова больно, как было до этого снова и снова. Джеймс бы кричал, как он сам когда-то очень давно. Но сейчас он не слышит, не видит этого, лишь очертаниями, аурами и эхом осознавая, что происходит вокруг. Но этого становится для него достаточно. Он понимает, почти физически чувствует ту боль, которую переживал он же сам почти два десятилетия назад.       "Ты тоже это видишь?" – он снова не говорит, но размышляет, сдерживая новый порыв к боли. Сейчас это не кажется правильным. Абсолютно так же, как и увеличение всё новых и новых путей.       "Ты тоже осознаёшь это уже не в первый раз? Но разве ты не устал пытаться? Тогда почему?.."       Впрочем, ответ очевиден, ведь он знает почему Сандерленд делает это. Он тоже искал. Тоже хотел найти, но всё потерял. Забавно, что в тот момент подобный поток мыслей воспроизводится всего лишь на секунду, буквально короткий миг, но это останавливает Палача. Впервые за все эти годы, разы боли, сбросов и убийств, он чувствует не ненависть, а что-то схожее с настоящей... жалостью? Пониманием? Болью не за себя, а за этого человека? Можно ли сказать, что эти чувства возникли именно на фоне общих воспоминаний и цели, страха и провалов? А может, на фоне осознания того, что они оба застряли здесь и понимают концепцию этой петли? Трудно сказать. Да и самой Красной Пирамиде не хочется даже думать, но отношение существа меняется почти кардинально. Возможно, не сразу, и, возможно, Пирамидоголовый сам бы так о себе никак не выразился. Но что-то определённо меняет курс его мыслей в этой новой временной петле, и он знает это, позволяя начаться новому пути.

* * *

      Ужас в глазах мужчины уже не настолько осязаем, как было раньше. Джеймс смотрит на знакомое существо в пирамидальном железном шлеме с толикой усталости и даже какой-то слабости, пока дыхание выравнивается с большим трудом: рана в районе спины кровоточит, горит огнём, но не смертельно. Впрочем, от этого простого осознания ничуть не легче, и Сандерленд прекрасно чувствует, как на лбу выступает холодный пот от попыток стоять прямо и не согнуться. Ведь он знает, прекрасно знает, что если даст прямо сейчас слабину - одной глубокой раной никак не отделается. А припасов для должного лечения у него не так уж и много. Того и гляди, действительно может упасть замертво, если не попытается хоть чуть-чуть рассчитать свои силы. А если этот монстр ещё раз ударит его... нет, даже думать не хочется. Представлять в том числе. Он снова не помнит прошлых смертей, не помнит и того, как его тело буквально разрезали на части, протыкали, но знает где-то на подкорке сознания насколько это больно. Чувствует, как какие-то фантомные остаточные ощущения. И знает насколько жутко умереть, так и не поняв до конца всего происходящего, и так и не найдя правды. Ведь именно сейчас, только сейчас, спустя столько времени, он начинает осознавать: Мэри здесь нет. Её здесь не может быть.       Но тогда... кто? Почему? Зачем его сюда призвали? Сколько раз он уже проходит по туманным улицам? Сколько раз он ещё должен идти здесь, ища то, что кажется ему уже недосягаемым и неправильным? Вопросы без ответа. И нет ни единого намёка на то, что кто-то, кроме самого виновника происходящего, может понять, что происходит. И именно это в очередной раз подталкивает человека идти дальше. Ведь если он не узнает, то кто он такой для своей умершей жены и самого себя? Какой он тогда человек и супруг? Так просто сдаться - не выход. Но какие-либо подсказки так и не всплывают на поверхность. Даже тех, кого он встретил на своём пути, толком не спросить, ведь он пытался. Правда пытался. А сейчас единственным в тот момент живым существом вообще был лишь знакомый монстр. Безмолвный, но не менее от этого устрашающий. Впрочем, как ни странно, а Сандерленд уже не чувствует настолько сильного страха от внушающего образа. Словно бы в тот момент он встретил старого знакомого, пускай сам Джеймс не в состоянии его так назвать даже в своей голове. Да и попросту не верит, что это как-то поможет разрешить ситуацию. Его эмоции и отношение ничего не дадут, какие бы картинки прошлых событий сбросов не всплывали в его голове. В особенности, тогда, когда боль снова его донимает.       Он не осознаёт это сразу, на какой-то миг переставая замечать что-либо вокруг, кроме существа перед собой. А затем мужчина жмурится от спазма и чувствует нарастающую слабость. Он хватается за спину свободной рукой, сильнее сжимая пистолет в другой. Его подташнивает, и Сандерленд моргает пару раз, сглатывает, пытаясь сфокусировать зрение. Он чувствует, как мир начинает размываться, мутнеть прямо в его глазах. Боль одолевает его в очередной раз, как и потеря сознания.       Нет-нет, нельзя отключаться. Ни в коем случае, нет. Джеймс почти шепчет себе под нос, хватаясь за стену. Осталось не так много. Он успеет залечить раны. Если только успеет уйти. Выбраться из лабиринта.       Если только....       Зелёные глаза почти впиваются в остроконечный шлем существа перед собой. Сандерленд не уверен, услышат ли его, но в тот момент он не ожидает ничего кроме резкого удара. В особенности когда взгляд соскальзывает на огромный нож в руке существа. Джеймс знает это. Точно должен помнить, но не может воспроизвести в своей памяти до конца, где именно может ещё раз оборваться его путь. Он должен знать, но не может воспроизвести. Чувствует почти на подсознании страх и агонию. Видит, как Пирамидоголовый заносит свой огромный меч, разрубая тело перед собой на части. Петля снова закручивается сильнее вместе со своими воспоминаниями, путями, болью и смертями, и мужчина с усилием остаётся на ногах.       – Не надо... – слабо шепчет мужчина, чувствуя, как его язык заплетается. Дыхание сбивается, и он понимает, что не может говорить хоть что-то ещё более развёрнутое. Джеймс не приказывает. Но и не просит. Он почти умоляет, смотря на грани вместо головы, подёрнутые коррозией и заляпанные тёмными пятнами крови. Умоляет не трогать его. Дать выжить. Пройти дальше. Пройти этот лабиринт до конца.       Не убивать снова.       – Пожалуйста. Не надо...       Только вот, как не странно, Палач не пытается добить его в этот раз. В отличие от прошлых путей, от прошлых разов, он не пытается не поднять нож, ни замахнуться, ни попытаться ударить грешника по-настоящему, чтобы снова повторить попытку окончательно убить. Он просто стоит, будто наблюдает, не предпринимая абсолютно никаких попыток. Будто лишь выжидая подходящего момента, либо... по-настоящему пропуская его? Да нет же. Нет. Этого просто быть не может, верно? В особенности после всего случившегося. Это слишком спонтанно и красиво, чтобы быть правдой, но в тот момент Сандерленд видит, как Палач не предпринимает ничего. Абсолютно ничего, просто стоя на месте. Он ждёт. И лишь слабый жест свободный рукой, облачённой в белую перчатку, даёт понять, что именно в тот момент желает существо.       Оно пропускает Сандерленда.       Забавно. Смотреть сквозь призму чужого тела на то, как твоё же собственное лицо искажается не болью, а настоящим удивлением вперемешку с благодарностью, довольно занимательное зрелище. Пленник этого даже не отрицает, наблюдая за тем, как мужчина в зелёной армейской куртке уходит, кажется, даже толком не понимая, что только что произошло. Но Палач не ждёт благодарностей за свою доброту. Ведь, что скрывать, тут и нет никакой доброты. Лишь попытка снова что-то изменить, пока он ещё в сознании, и пока человеческие воспоминания ещё каким-то образом циркулируют в его железной голове, как и слова.       Он не может говорить снова. Не может произнести даже понятный звук, но просьба, возникшая в его голове, ясна как никогда. Даже для этого человека.       "Ступай. Попробуй пройти дальше."       Пирамидоголовый не уверен в своём выборе до конца. Впрочем, тогда, когда он убивал Сандерленда из раза в раз, тоже не было абсолютно никакой гарантии. Он делал всё по наитию, основываясь лишь на простой мысли «а что, если?». На самом деле, довольно смешно насколько человек может пускаться в крайности только чтобы прорваться вперёд и перестать топтаться на одном месте. Прекратить существовать в том мире, который он сам же для себя возвёл. А потом и вовсе начинать бояться, когда что-то выбивается, как сейчас. Когда что-то меняется. И почему только он по этому поводу вообще переживает? Ведь пленник уже давно понял, что терять ему нечего. Его существование нельзя назвать чем-то простым, и он даже не пытается это отрицать. Остатки его человеческого разума ещё каким-то образом циркулируют в его голове, и он хватается за них, подобно утопающему, но уже не так ожесточённо. Смирение приходит постепенно вместе с новыми мыслями. Расставаться с воспоминаниями прошлого себя, лицо которого он видит уже какой раз, слишком больно, но... если такова плата, чтобы выбраться из этого порочного круга, он готов пожертвовать своим обличьем в воспоминаниях. Перестать зацикливаться только на себе и своей победе. Пора стать в этой истории чем-то большим, чем просто пленник этого города. Мученик, что расплачивается за своё упрямство. А заодно мучитель этого другого Джеймса. Другого слова он просто не в состоянии подобрать.       Как же снова забавно получается. Теперь он не просто убивает того, кто носит его лицо. Он уже не обрубает любой путь к раскрытию загадок. У него теперь и не так много ненависти к этой копии, что говорит как он, и думает как он. Вместе с желанием изменить историю, он больше не хочет обрывать жизнь этого другого человека. Этого Сандерленда. Это не жалость, и Пирамидоголовый точно понимает это. Это и не симпатия к ситуации, которая схожа один в один с его собственной когда-то очень давно. Это и не желание как-то понять этого Джеймса до конца. Это обычная попытка изменить ход истории и хоть как-то продвинуть своё собственное спасение. Только теперь Пирамидоголовый действует несколько по-другому. Не сразу, далеко не сразу. Но когда-нибудь он должен был выйти за рамки своих установленных понятий правильности, верно? Даже если он не думает, что это может помочь. Но если смерть этой копии ничего не решает, то зачем продолжать пытаться? Зачем снова подавать себе лживую надежду на спасение? Это просто смешно. Впрочем, такое резкое изменение курса тоже. Но, тем не менее, он сдерживает себя в очередной раз, и успокаивает себя тем, что это может помочь, даже если заточённый не верит.       Но попытаться стоит, верно?       Он больше не убивает. По крайней мере, сдерживается от этого, больше не обрывает его путь к спасению, и не разрубает хладнокровно на части, как было уже бесчисленное количество раз. Он и не пытается, говоря себе, что так и надо. Точнее, нет. Не так. Он просто снова успокаивает себя мыслью о том, что отличное от общей картины действие может изменить хотя бы малую часть. Что одной-единственной попытки может быть вполне достаточно, чтобы это могло хотя бы немного продвинуть его спасение и сдвинуть его заточение в этой временной петле. Даже если Палач сам толком не верит, что это может произойти. Не верит, но несколько отчаянно желает, чтобы этот человек в армейской куртке прошёл дальше и… смог найти то, что было ему не подвластно, и то, что сам Пирамидоголовый не желал бы видеть снова. Подсказки, пути, карты, записи. Его же собственные записи, которые Джеймс оставил очень-очень давно. Джеймс, каким он нарекал себя до того, как его голова навеки срослась за этим железным тяжёлым шлемом. Пока не стал этим существом. Как отражение его прошлого, которое больше никогда не вернётся и сгинуло в тумане. А подсказок много. Так много, что Палач даже удивляется этому, издалека наблюдая за проходящим этот путь всё дальше и дальше. Будь проклята эта временная петля, что создала так много событий и путей. Но основное этот Сандерленд сможет найти без проблем, если захочет пройти дальше. А уж пленник надеется на это как никогда. Почти умоляет в мыслях и ждёт. Наблюдает из тени.       Даже забавно насколько в этот раз Пирамидоголовый буквально просит о помощи этого человека таким уж неординарным, косвенным способом. Мыслей много, но он опять не может сказать ни слова. Лишь безмолвно направлять по пути, веря в сообразительность этого Джеймса. Веря в то, что этот мужчина не только упрям, но и умён, и готов прислушаться даже к криво выведенным на бумаге и стенах буквам. А иногда даже и весомым аргументам в виде огромного ножа, который Палач снова обнаруживает в своих руках в определённых моментах петли. Ведь пройти сквозь ту извращённую стену из плоти этот человек не смог бы без него, и Пирамидоголовый это знает. Почти направляет его в очередной раз, указывая и мысленно прося не останавливаться.       "Я помогу тебе, если такова судьба. Но учти, что моя помощь не будет прямой. Находи мои подсказки. Находи записи прошлого себя, кто убивал тебя снова и снова. Прислушайся к ним, если хочешь выжить."       Это теперь не его история. Он в ней больше не главный герой, и он уже давно должен был это признать. Не он должен рваться за свободу, а этот человек, носящий его лицо и знакомую армейскую куртку. Ведь он пережил даже больше, чем сам рождённый Сайлент Хиллом палач. По крайней мере, смотря всё дальше и дальше за Джеймсом, он задумывается об этом лишь крепче. Не его ведь убивали столько раз в попытках вырваться, даже если прямо сейчас Пирамидоголовый не чувствует к себе как таковой жалости. Лишь тихое желание чтобы всё наконец-то закончилось, а уж как именно – для него уже становится неважно. Даже если это означает, что выбраться должна и копия. Но тогда возникает логичный вопрос – а чем для этого Джеймса является свобода? Ведь точно, что не возвращение в своё тело, или откат временной линии, или, может, даже стирание памяти о том, что существо увидело за все эти сбросы. Нет. Но от этого желания Сандерленда не менее важны. Ведь когда-то давно они имели общую цель: принять свою боль, вину. Простить себя за тот тяжкий грех, который они оба совершили и за который расплачиваются. Ведь они – стороны одной монеты. Они едины. И это дополняет желание пленника выбраться отсюда, как и того Джеймса.       Им обоим нужна эта свобода. Дело остаётся лишь за малым – что именно может освободить их, какая именно плата нужна этому миру за спасание расколотой и заблудшей души? Впрочем, Пирамидоголовый осознаёт какая, и это выглядит как сюжет какой-то фэнтези-книги, в которых либо добро побеждает зло, либо неравные силы сражаются друг против друга. Но учитывая то, что роли сменились, и что он сам теперь не главный герой, а лишь проводник и наставник в этом мире – всё сходится, верно? Но в первую очередь он мучитель. И Палач не отрицает этого, понимая, что всё сходится. Так и должно быть. Это выглядит логично-правильно, даже если страх всё ещё присутствует в его сознании почти как живое существо.       Что если не получится? Что если у него не выйдет? Что если он так и не освободится, а лишь поможет этому Джеймсу? Что если он так и останется в этой петле, переживая моменты своих собственных воспоминаний, пока окончательно не потеряет себя? Того Сандерленда? Вопросов так много, что он не в состоянии обдумать каждый. Внутри даже зарождается такой простой, но очень-очень ощутимый страх, от которого блокируются дальнейшие размышления и желание продолжать потакать этому человеку. Может, стоить убить, пока не поздно? Но это уже просто смешно, и никак не похоже на альтернативное решение проблемы. Поступок труса, а не того, кто готов пойти на данный момент как угодно, где угодно, и даже по головам, если понадобится. Впрочем, предлог "даже" тут уже не уместен. Он уже убил столько раз, что он не способен перечесть. Этот Джеймс тоже не вспомнит. Но сейчас не об этом. Главное дать уж этому человеку дойти до конца и... позволить ему победить его.       Да. Именно победить. И ничего больше. У него не осталось других мыслей по этому поводу, даже если страх становится лишь сильнее. Даже если хочется в действительности сорваться и обрубить путь к отступлению, но уже из-за ужаса, который обволакивает его. Из-за банальных мыслей о том, что он может остаться здесь навсегда из-за простой помощи выбраться. Кажется, сейчас, когда дело начинает доходить до конца и полного разрешения этой запутанной истории, он начинает испытывать те эмоции, которые, как казалось ему самому, он уже успел позабыть. Ведь он больше ничего не желает. Даже возвращения воспоминаний, или возвращения своего обличья, или даже отката той самой временной петли, о которой он так много раздумывал. Он по-настоящему боится почти до паники, даже если он никоим образом не способен это показать. Лишь в очередной раз, словно человек, страдающий от головной боли, сжать свободной рукой края шлема.

* * *

      Дикий танец на оружии снова предстаёт перед ним. Их теперь двое, и он до конца не может сказать точно, что именно думать. Но его вина разрастается теперь не только за Мэри, но и за тех, кого он встретил в этом кошмаре. Сандерленд пытался, и он знает, что в действительности хотел это сделать, но не смог помочь ни Анжеле, ни Эдди. Эти мысли прямо сейчас циркулируют в его голове куда сильнее, чем осознание правды. Смерти в голове Джеймса смешиваются, и он чувствует сильную боль в груди от понимания того, что он ещё в середине всех сбросов начинал осознавать: Мэри не просто умерла. Он убил её. Убил по-настоящему, и это заставляет его сердце дрожать. И не только его, но и заточённого человека. Будто вместе с ним он смог разрушить собственный психологический барьер. Смог увидеть истинную сущность. Вспомнить, кто он на самом деле в очередной раз за долгие годы. Но бояться не надо. Страх - не выход. Надо лишь победить, принять эту правду. Дойти до конца. И Пирамидоголовый даёт ему эту возможность. Снова. Просто потому что знает, что это единственный выход отсюда.       Палач действует как один, позволяя Джеймсу принять эту истину. Он не просто даёт этому Сандерленду себя одолеть. Он буквально сам вонзает острое копьё под шлем, и это кажется по-своему правильно. В особенности тогда, когда он ощущает, как пространство рушится вместе с внутренними устоями этого Сандерленда. Верный путь к спасению. Если, конечно, можно так выразиться, ведь сам Палач далеко не уверен в том, что именно произойдёт, когда этот бой закончится. Лишь чувствует, как последние секунды его сознание наполняется болью и настоящей тянущей агонией. И он перестаёт что-либо ощущать. Но совсем ненадолго.       Дождь стучит по стеклу почти убаюкивающе, успокаивая дрожащее от напряжения сердце. Он слышит ударяющиеся о крышу капли сквозь вязкую полудрёму, не до конца осознавая происходящее, но-таки решается приоткрыть глаза. Туманно и почти невидяще, только чтобы осознать через долгие секунды где находится. Тело пребывает в полулежащем положении из-за чуть-чуть откинутой спинки водительского кресла. Вода стекает по стеклу, заливая мостовую и капот, но мужчина осознаёт окружение далеко не сразу. И почему только воспоминания того, как он оказался в машине настолько смутны? Словно бы их вырезали из головы, абсолютно так же как и болезненные ощущения тяжести и жжения в области шеи и плеч. Джеймс невольно хмурится, нащупывая ткань куртки на предплечьях, а там и осторожно касаясь затылка, ожидая почувствовать такое знакомый болезненный импульс, но, на удивление, не ощущает его. Мысли застывают, и он выпрямляется: и почему только он думает об этом? Впрочем, а как ему думать по-другому, если тяжесть преследовала его на протяжении последних двух десятилетий? Стоп. Какие ещё два десятилетия? О чём он вообще? Его мысли так спутаны, что он не может выстроить ни одной целой и ясной идеи. Сандерленд даже чувствует, как его конечности постепенно будто наливаются свинцом, словно он не спал больше суток, а там и двух. Возможно, именно из-за этого он не пытается не встать, ни вглядеться в туман, обволакивающий его машину дождём и холодом. Впрочем, нет особого смысла. Ведь это первый раз за все временные петли, когда он смог наконец-то отдохнуть.       Боли больше нет, абсолютно так же как и всепоглощающей черноты вокруг. Он больше не видит только силуэты и очертания лиц. Не видит перед собой уже приевшиеся до омерзения ауры, линии коридоров лабиринта, больницы, апартаментов, окровавленные стены и искажённые звуки манекенов или лживых фигур. Его зрение в порядке, как и его лицо. Он почти на автомате, даже толком не осознавая этого, прикасается к своему лицу, только чтобы нащупать впалые от усталости глаза, щетину и светлые волосы, а там и морщины, прорезавшие его осунувшееся лицо. И почему ему только кажется, что пряди несколько отросли? И щетина тоже. Да и какие-то детали в его образе будто поменялись, и это не говоря о том, что он больше не чувствует не окровавленной робы, ни перчаток на руках, ни шлема в том числе. Смешно говорить о поменявшемся образе тогда, когда ты больше не ощущаешь то, что стало твоим телом за последние годы. На мгновенье он снова задается вопросом о том откуда он вообще подобное знает и помнит, но осознание приходит почти что сразу как ответ. Но думать дальше получается с таким большим трудом, что Джеймс на мгновенье словно бы отключается. Слишком устал. Так устал.       Он будто видит себя со стороны, и прекрасно осознаёт, что должно произойти. Джеймс чувствует, как сердце дрожит. В груди болит, и это не от измученности или физических нагрузок, вызванных боем или взмахами огромным мечом. Он лишь чувствует, как в груди поднимается сильнейшая, неописуемая тоска, которая была куда сильнее чем физическая агония. Он видит тело Мэри под покрывалом на заднем сидении, видит очертания её лица сквозь тонкую ткань, но не чувствует в тот момент ничего кроме сильной боли. Ладони сжимаются в кулаки. Хочется плакать, но слёзы не идут. Он так сильно морально опустошён, что эмоции не в состоянии вырваться из этой оболочки. Но почему-то в тот момент он даже рад, что испытывает эту боль. Это даёт понять, что он жив. По-настоящему жив, а не испытывает их, будучи заточённым в не самом поворотливом теле. Только вот...       Руки почти на автомате потянулись к рулю, к ключу зажигания, и это заставляет его окончательно проснуться. Словно бы он повторно открывает глаза от затяжного сна. Его тело почти что прожигает страх, настоящий ужас от того насколько он в тот момент теряет голову, и его рука отдёргивается, как от горячей плиты. Сознание погружается в туман, и Джеймс лишь отдаленно осознаёт, что его взгляд затуманивается слезами. Непролитыми, но такими болезненными, что он не может опомниться первые секунды. Он сжимает зубы, прокусывает губу до крови, но ему всё равно на боль именно физическую. Агония утихнет, в груди перестанет быть так больно. Слёзы могут литься сколько он захочет, и это не признак слабости. Но в сторону озера Толука с подобным намерением ни в коем случае нельзя смотреть. Не такого исхода он ждёт, нет.       Это неправильно. Не так должно всё закончиться. Его жизнь не может так оборваться. Он не может так умереть. Не после всего, что он прошёл. Не после помощи тому Джеймсу. И этот Джеймс, коим он стал теперь, тоже не умрёт. Они едины, а значит закончат эту историю до конца. И ни коим образом не на дне. Свобода... чёртова свобода не в самоубийстве!       Да, он более чем уверен, что уже видел эту картинку когда-то очень давно. Он знает, что именно должно произойти, но сейчас он готов в последний раз нарушить привычный ход новой временной линии. Он готов, как он делал тысячи раз Пирамидоголовым, разорвать привычный ход. Но в этот раз он предотвращает смерть. Изменяет свою же судьбу. Временная линия не даст ему умереть именно таким образом. Город больше не будет держать его. Сандерленд уже знает, что такое свобода. И знает, какая именно свобода ему нужна. Его освобождение - не смерть. Смерть ничего никогда не решает. Смерть не является выходом и никогда таковой не была. И он сделает всё, чтобы эта жизнь больше не была напрасна. И смерь Мэри тоже. А он исполнит её последнее желание. Желание своей покойной жены. На мгновенье он задумывается, мысленно спрашивая себя - а какое у неё было желание? Будто спрашивая в тот момент даже не свои затуманенный петлёй разум, а часть того Джеймса, что помнит до конца каждую деталь. Ответ приходит на ум хоть и не сразу, но вполне точно.       Жить дальше. Почтить её память. Удочерить маленькую девочку, которую сама Мэри ещё в больнице оберегала как свою родную дочь. Ответы просты. И этого достаточно.       – Лора! Лора! – он резко выходит из машины, почти падая на холодный асфальт. Его тело с непривычки кажется почти невесомым, а лёгкие горят от холодного воздуха. Он не помнил точно, но, кажется, в тот момент почти на автомате запахнулся посильнее в армейскую куртку, пытаясь застегнуть её. Руки касаются обычной серой рубашки, и Джеймс на мгновенье останавливается: и куда только делась его полосатая кофта? А нашивки где? Ботинки тоже другие. Это и есть изменения двадцатилетней давности? Смешно даже как-то. Но в тот момент он не зацикливается на своей внешности. Надо найти Лору: какая-то часть его сознания, до сих пор пребывающая в Сайлент Хилл под пирамидальным шлемом, прекрасно знает, что маленькая девочка находится прямо сейчас недалеко от кладбища. Будто он уже видел этот фрагмент, но со стороны, и достаточно смутно, чтобы по-настоящему запомнить все детали. Но он знает, знает, что она совсем рядом. И он больше никогда не вернётся в этот чёртов город и временную петлю.       Больше не будет боли. И больше не будет смертей. Больше не будет глупых ошибок, которые он сам же и совершил. Этот Джеймс, как и он сам, должен жить. И он сделает всё для этого, а заодно для воли Мэри. Эта временная линия теперь не оборвётся так скоро. И он доведёт её до конца, во что бы то ни стало.