Die Erinnerung

Удивительно, но первым промелькнувшим моментом в сознании Штирлица было их знакомство. Такое спонтанное, впрочем, не дало ему и доли ответов на вопросы, крывшиеся в невероятно выразительных глазах этого человека. Ни капли его настоящей личности, стороны не открылось ему тогда. Лишь эта улыбка, мягкий, хитроватый лисий прищур и нарочитая светлость ума, голоса и искренности. Искренность — какое замечательное слово это было тогда. Теперь же оно не значило ничего. Попадя под его постоянное попечение, он не стал видеть больше, даже глядя на него тет-а-тет. Оставаясь дождливыми вечерами у него в кабинете, на чашку "Вы знаете, что кофе не стоит на ночь?" или же "Штирлиц, нам с вами нужно срочно обсудить детали отчёта", он не мог устоять. Хотя и сам не знал почему. Быть может, в этом состояла основная точка его цели, а может, напудренный чужими ожиданиями мозг наотрез отказывался воспринимать то, что было прямо перед глазами, перед его глазами, такими необъятными, необъяснимыми для него. Отто погибал, чувствуя что не сможет разгадать загадку, скрытую в них, и воскресал, чувствуя почтительное удовольствие и восклицание его имени в кабинете, и везде-везде, в целой вселенной. Они, казалось бы, были людьми двух разных миров. Не из той заскучной литературы XIX века, где милейшая крестьянка испытывает нежные чувства к наследственному принцу, а где двух грешников разлучают в самом конце их пути, оставляя лишь воспоминания, невесомое лелеяние чужих пальцев в своей онемевшей от холода ладони. В Москве было холодно. Прошел год. И новый пройдёт, а там и пройдет полвека, когда даже восклицания детских, трезвонящих голосков, топот крохотных ножек, разорванные страницы дневников, слезы, крики, хлопающие двери и даже мир пройдет мимо него, оставляя в своей тени старенькую советскую квартирку. В которой будет проживать Максим Исаев, согласно договору. А согласно сердцу он останется с ним, с умершим воспоминанием, сейчас смело и резко глядящим на него сквозь стеклянную рамку.

***

Максим пробудился, словно вынырнув из леденящей костяшки проруби, пробивая толстый слой корки льда и захлёбываясь в страстном желании жить. Он покачнулся в кресле, удерживая недочитанную книгу, и отложив томик на место, поднялся, оставляя в повиснувшей тишине гулкий вздох. Тихими шагами он подобрался к навесной полке на стене рядом, обращая свой взор к фотографии двух молодых мужчин, удало сверкающих и щеголяющих своей непокорной молодостью и ритмичностью, жаром охватывая словно пламя и погружая в воспоминания. Он взял фотографию слегка шершавыми и бледными кончиками пальцев, отмечая оттянутый галстук, взлохмаченные волосы и сверкающие улыбки, посланные людям по ту сторону вселенной, смягчило взгляд его морщинистых глаз, и невольно, будто стараясь подольше держать этот образ, вжать его в себя и никогда больше не упускать, кончиками пальцев он нечаянно помял старое, хрупкое фото. Он сглотнул, чувствуя, как в ушах зазвенело. В голове лишь было — "Прости.. Прости.. Прости меня.." Время заходило заполночь. Максим устроился на кухоньке, спрятавшись в мраке, приглушенном свету, сбегая от более освещенных участков квартиры. Душный воздух прогнал леденящий порыв январского ветра, а его последствия совсем не смущали мужчину, сгорбившегося спиной к открытому окну и отбрасывающего тень от затухшей свечи, пускающей тонкую линию дыма, поднимающегося вверх. Мысли его прояснились, но нагнал, такой же свирепый и беспощадный поток воспоминаний, спустя года казавшихся такими нереальными, внеорбитными, даже лживыми. Дереализация образов, чужих улыбок, чужих глаз сбивала его с толку, и тогда он решил обратиться к более достоверным источникам. И сейчас, сидя в полумраке перед прочитанной кладезью прошлого, он задумался о собственных важных жизненных решениях. О их последствиях, о их влияниях на других людей.

***

      Шелленберг часто говорил ему, что жизнь не подчиняется определённому установленному порядку правил, как бы людям не хотелось держать все в своих грубых и мозоленных от опыта руках. Замечая как Штирлиц порой стерилен в вопросах принятия решений, поначалу он молчал, с интересом наблюдая за педантичностью и холодным рассчетом, как за стандартной картиной идеального образа, картины, превосходящей все остальные, а затем ему захотелось внести свои штрихи. Будто испортить. И раз, и два, проводить на ровном белом напудренном холсте краской смольного цвета, вырисовывая на ней разнообразные узоры, случайные прикосновения, тихий шепот среди ночи. Таким же шёпотом, однажды, когда было уже очень и очень поздно, он посоветовал ему хотя бы относительно близких людей не придерживаться ни принципов, ни стандартов. Пусть это не будет являться правильным, пусть будет противоречить принципам. Он шептал, практически шипел ему на ухо, пристроившись где то рядом, губами будто обводя пространство вокруг них и защищая ото всех мирских внешних угорз. А Штирлиц закрыв глаза слушал, как сказку на ночь, ведь посчитал что их взгляды косвенно различаются, разумом тогда отвергнув данное предложение, что въелось не в мозг, а в самую душу, закравшись в самое сердце. —Ах, Макс, всегда ли вы будете столь идеальным подчинённым? - Из его уст это шуточное выражение звучало как правдивый, любопытный вопрос, будто заглядывающий в будущее. Он будто задумчиво сложил руки, наблюдая за каждым морганием его ресниц, жестом и вздохом. —Мы с вами определённо расходимся во мнениях уже сейчас. — Отто Фон Штирлиц кротко усмехнулся, слегка протирая переносицу и переводя давление со спины, и слегка откинулся на мягкую спинку дивана, сохраняя прежнюю элегантность. — Но я не могу запрещать вам делать прогнозы.. —Не смеете. — кивнул Шелленберг. — И мне, знаете ли, определённо нравится эта позиция. Он игриво пожал плечами, отпуская поток мыслей и будто завершая небольшой диалог в перерывах между отчетами и встречами.

***

Кипящий чайник вывел его из дурмана. Вскочив и исправив ситуацию, он налил кипяток, задерживая ладонь над клубами пара, поддерживающими температуру в чашке. Он не держал дома ни сахар, ни чего либо из сладостей, за исключением, кажется, горького шоколада, попавшего к нему по нелепой случайности. Пройдя к верхнему шкафу, он хмуро прищурился, и найдя то что искал, быстро захлопнул его. Отломив небольшую дольку и перехватив тонкую фарфоровую чашку двумя пальцами он довольно резво переместился вновь за стол, выдыхая и согревая холодные ладони ее искусственным теплом. Все еще лежащий перед ним островок прошлого пробудил новые воспоминания.

***

Зима в Берлине редко когда выдавалась по-настоящему холодной, что скрыто печалило Исаева в первые годы, привыкшего с детства украдкой ловить снежинки кончиками пальцев или заглядываться на кружащийся снежный вальс или на танцующих на ледяном катке людей, самозабвенных и незамечаюших ничего в этот момент. Между тем он мало предпочитал компанию людей в зимнюю пору, ведь его вместо осенней одолевала то декабрьская, то февральская хандра. С возрастом на смену искреннему детскому счастью от малых, но приятных вещей этого казавшегося невыносимым времени года пришли обыденные привычки. Когда нелюдимый, словно котенок мальчишкой забивался он в угол комнаты рядом с настоящей, настоящей хвойной елью, только что из леса, он благоговенно вдыхал ее аромат, прячась в успокаивающих и скрывающих ото всех ветвях. В ее изумрдно-малахитовом цвете он терялся, представляя как бежит по тёмной чаще, среди миллионов таких, как навеки покидает все, что тяготило его или обременяло, и сердцу становилось на долю легче. Даже не имея коньков он выходил на лед, неуклюже выставляя руки по бокам и упорно стараясь не стушеваться от насмешливых взглядов некоторых прохожих или ровесников. Он любил заваренные в только что кипяченной воде шишки и сушеные травы, и ягоды с лета, завернутый в несколько плотных одеял и свергнутый очередной простудой. С годами маленькие приятности заменялись, сменялись, изменялись и исчезали, как тает шестигранная снежинка в тёплых ладонях с только что снятыми с них варежкам. И когда Вальтер Шелленберг предложил ему в первый раз провести праздничные зимние вечера в его компании он подумывал отказать. —Не думаю, что это полагает мне по статусу. — Макс сдержанно отвел взгляд, стараясь не засматриваться в не отводящего от него глаз шефа уже на протяжении долгого времени. —Бросьте, Макс, вы действительно предпочитаете мою компанию бокалу глинтвейна, или может быть грога? — Улыбка Шелленберга стала шире, замечая как Штирлиц не решается углубляться в эту, казалось бы, излюбленную тему для большинства людей, касающуюся праздников. —Не любите Рождество? Шелленберг подпер рукой подбородок. Вокруг, за дверьми кабинета сновали люди, звонили телефоны и шуршало десяток тысяч документов, но Максу внезапно показалось, что они остались совсем одни. –Это спорный вопрос для меня, как немца. — Отто все еще предпочёл не отвечать, словно упрямый ребенок, с внутренним недовольством отмечая свои чувства от наступления зимы каждый год. —А как человека? — Вальтер будто невзначай быстро ответил ему, слегка наклоняя голову правее, и ловя взгляд его уставших зрачков и с легкими морщинками прищура. —Что же, я действительно не стремлюсь к его празднованию. —Я настаиваю! Штирлиц не мог не сдаться, ведь это того и не подразумевало в их отношениях. И видя его сияющее своим легким превосходством выражение лица, с таящимися искринками хитрости и опасности внутри, ему никогда и не хотелось иметь какое-либо неподчинение. Лишь отстаивание собственной позиции. –Чем же вы тогда пожелали бы заняться? — Со вздохом побежденного ответил Отто довольному как кот Шелленбергу. В ту зиму, а затем и во все последующие он получил незабываемость. Незабываемые чувства, эмоции, яркость и их мощность, их солнечность и искренность сияла сквозь года, когда казалось бы, все должно было давно стереться, потеряться в закоулках подсознания и лишь изредка сниться в неясных образах, всплывая на поверхность. Дела тогда доходили и до горячих профилактирующих заболевания алкогольные и безалкогольные напитки, и до охоты в глухой чаще, и до бесконечности длящегося отмокания у камина, до историй и неожиданных завершений, до взглядов и до поцелуев, до множества "до", не все из которых когда-либо смогли бы быть напечатаны в приличной биографии.

***

Макс, Максим Исаев не имел больше не близких, ни родных людей на окраине собственной жизни, не имел, но знал что в глубине души, в том далеком прошлом, оставившем после себя одно из самых ценных инструментов в жизни человека — память, тот, о ком тот вспоминает ежедневно, навсегда останется в его сердце смеющимся холеным мужчиной на хрупкой фотографии.