Сладких апельсинов

\ Сейчас У Арсения что-то обрывается в груди. Он нелепо прижимает руку к солнечному сплетению, чувствуя, как сначала весь холодеет, а потом, наоборот, заливается теплым масляным стыдом. Какой ужас, господи. Другая рука держится за край стола, как будто этот стол у Арсения вот-вот отнимут. Кто бы сказал ему неделю назад, что он будет вот так обмирать от случайно услышанных слов. Кто бы сказал ему, что в кармане сидящих в облипку джинс у него будет лежать оральная смазка с согревающим эффектом, но чувствовать он себя будет не то что не секси-кошечкой, а неотесанной и неадекватной дубиной. Которая ни-че-гошеньки в этой жизни не поняла. Первый порыв, если честно — зарыться куда-нибудь под землю, утопиться в луже, уехать в Питер, в общем, слинять от нахлынувшего стыда, как он делал всю жизнь, и просто переждать где-нибудь, пока оно само все не вырулит или не потеряет актуальность. Но в этот раз сопровождает стыд иное, совсем противоположной природы чувство. \ Неделя до Антон целует ногу, которая только что игриво от него отпихивалась, но попалась в крепкий захват. Хихикая, Арсений жадно смотрит, как исчезают по очереди его тщательно намытые пальцы меж чужих широких губ, и слегка извивается. Ощущения от языка, скользящего между пальцами, очень приятны, но каждый раз как легенький удар электричеством. Он боится щекотки, и такое удовольствие — на грани того, что он может вытерпеть, и от этого кажется особенно острым. И если еще Арсению нравится сам факт, что ему облизывают ноги — что ж, расстреляйте его за это. — Антон, — торопит он, елозя поясницей по сбившемуся покрывалу, — Антон, Антон… — Ну тихо, — Антон жмет мокрую ступню к щетинистой щеке и смотрит на него, чуть сдвинув брови, — кончишь опять быстро, а я куда? — Я ничего не быстро, — возмущается Арсений, — когда это я быстрее тебя кончал? — Да практически каждый раз. Разомлеешь потом, уснешь мне еще… — Спорим, я тебя заласкаю эффективнее, чем ты меня? Антон хмыкает: — «Заласкаю»? Это из какого раздела журнала Кул? Хотя там больше про петтинг было. Я, кстати, в детстве считал, что… Арсений затыкает его поцелуем — про журналы ему неинтересно. Рука проворно скользит Антону под резинку пижамных штанов — вот там все интересно, хотя есть над чем поработать. Запястье быстро устает. Антон пыхтит в ответ весьма воодушевляюще — но Арсений перестарался вчера с планкой, и его мышцы гудят. Быстрее будет ртом. Ухмыльнувшись и воображая себя красивой и очень роковой девушкой Бонда, Арсений ящеркой скользит по Антонову телу вниз и деловито сует напряженный член себе за щеку, сразу отодвигая языком крайнюю плоть и оголяя нежную головку для дальнейших измывательств. Антон охает и вплетает пальцы Арсению в шевелюру, принимаясь почесывать так, как Арсению нравится. Никакие попытки Антона продержаться подольше тут не помогут — у Арсения есть цель, и он прет к ней, точно лось сквозь лес. Язык по уздечке, пальцы помогают у основания, горло расслабляется и пропускает пульсирующий член внутрь — раз, другой, третий — и вскоре Антон мычит и жмет его к себе, потерявшись в оргазменных ощущениях. Довольно облизываясь, роковая девушка Бонда ползет обратно наверх и торжествующе заявляет «один — ноль». \ Сейчас — Это все хуйня, — бормочет Арсений, повторяя одними только губами то, что сказал ему Сережа, и Сережа, конечно, прав — да вот только. Вот только спать перестало получаться, хотя вроде бы ничего такого, но организм не спрашивает — выбрал, может быть, сущую ерунду — и, как принято нынче говорить, загнался по полной. И гримеры цокали языками, и маме надо было ответить на голосовое еще на прошлой неделе, и на пробежку он не вышел. Сегодня. Вчера. Позавчера тоже не вышел. Арсений кусает губу и морщится, но не жалеет себя. Потому что он мудак — он все-таки уехал в Питер. И сидит нихуя не делает из того, что был должен, а завтра все равно в Москву обратно, а там ждет неизбежная неизбежность. От недосыпа, рваного сна и зыбучепесковых неприятных пробуждений, когда затягивает обратно в реальность, как бы ты ни хотел оставаться там, где был, адреналин в крови ебашит в самые непонятные моменты, и кажутся вдруг яркими желтые листья на деревьях и четкими контуры кухонной мебели, какими давно уже с его зрением не казались. Четкости зато никакой нет в голове, там все еще царствует завеса стыда. В какой-то момент ему снилось, что Шаст написал «нам надо расстаться», а после такого только звонить и проваливаться в теплый голос, но Арсений мудак, и сидит в Питере, и никому вообще после Сережи не звонит. \ За полгода до Они сидели в ирландском пабе в Нижнем, счастливые и чертовски уставшие. Почему счастливые — кто разберет, но что-то звенело между ними особенно нежно в тот вечер. И впервые Антон пожурил его за прошлое: Арс, а ты помнишь, каким был ебланом, тогда, в самом начале. И Арсений, разомлевший от пива и любви, не стал в кои-то веки на дыбы, а согласился: помню. Прочел тогда тебе целую речь, Антон, о том, что я человек самых свободных взглядов, и девушка-то у меня была лесбиянка, и подруга-то выкладывает в инстаграм одних только женщин, и в театре-то всегда находились те, кто предлагали что-то интимным шепотом после спектаклей, но… Я ведь, честно, если бы кто-то, то ты, Антон, но я совсем-совсем не смог бы. Я бы не смог. Речь столь же страстную, сколь и нелепую, хотя считал, что вроде как говорит правду. Вполне пылко себе прочел. Закончилось объятиями, потому что Антон оказался до ужаса неловок и забыл спросить, можно ли. И Арсений вдруг замер. От уверенных рук вокруг своих локтей, от запаха, от тепла. Сердце забилось чаще, и против всего того, что только что сам же и наговорил, Арсений первым повернул тогда голову. У Антона оказались мягкие губы, воротник его кожаной куртки пах сигаретами, а волоски на руках смешно взъерошились, когда Арсений потянулся и обнять его тоже. Наверное, окончательно расписываясь в постыдном «меня можно не слушать, кстати». — Моя до-ужаса-неловкость, значит, тогда вывезла, — смеялся Антон, а Арсений про себя подумал: ты даже не представляешь, насколько это хорошо, что ты не всегда продумываешь свои действия. \ Неделя до — Ты, конечно, кончил, — сердится Арсений, подставляя свой зад половчее под Антоновы ладони, — но я-то, а? Ладони скользят, куда надо, хотя в ответном взгляде Арсению на мгновение чудится меланхолия: — Мой хороший, — а тон, наоборот, ласков, как Антон редко умеет с людьми в трезвом виде. Горячая, согретая специально смазка — как Арсений любит — льется щедро, но чтобы не запачкать простыню. Антон давит основанием ладони, целует сначала везде мягко, и только потом вводит пальцы внутрь. Арсений подгребает под себя колени и довольно сопит в подушку, поудобнее укладывая голову. Раздвигает ноги шире. — Поцелуй в шею? Антон накрывает собой тяжело — не вынимая руки — лижет по загривку, прям по волоскам, а потом наклоняет голову и послушно целует по бьющимся по бокам шеи жилкам. — Вот так, да… Вторая рука скользит по бедру и переползает на внутреннюю его сторону. Арсению жарко и очень хорошо, ноги от колена выше — сплошная его эрогенная зона, как и шея. И уши — Антон как раз переключился на левое, наверняка раскрасневшееся, тоже хорошо вымытое накануне, Арсений всегда следит за такими вещами. Жаркое дыхание и запретное ощущение скользкого языка. Хочется, чтобы Антон взял в руку и член, но Арсений знает, что до этого может даже и не дойти. \ Сейчас Ранним вечером он отправляется в парк, потому что перед утренним сапсаном надо выспаться, и он надеется утомить себя хотя бы пробежкой. Ноги ехидно отзываются гудением, потому что он не бегал, наверное, с начала месяца. Но он упрямо отстукивает кроссовками сначала по дорожке, а потом добегает до поворота на тропинку и углубляется в лес. Асфальт вреден для коленей. Тут и народу меньше. Он паркуется всегда у самой дальней части, и сейчас вокруг почти никого, и звуков мало, осень — только одинокий дятел долбит высохшее дерево где-то на верхотуре. Арсений с сожалением думает «не сфоткать», но даже эта мысль сразу ускользает в пучину печали, все не отпускающей его. Чтобы отвлечься, он смотрит на дорогу, на мелкие травинки и камешки, разлетающиеся из-под его найков. В детстве мир жужелиц и муравьев на дачных тропинках казался удивительно близким, а сейчас еле разглядишь — и виной тут не столько зрение, сколько рост, увеличившийся с тех пор чуть не втрое. И еще течение времени, которое стало бежать тоже — втрое быстрее. Какие уж там жужелицы теперь, их не впишешь в гугл-календарь. Дятел все долбит, и он, конечно, не имеет в виду «ты дурак и не справляешься с элементарным», но Арсений слышит именно это. Тогда он включает в наушниках музыку, торопливо перещелкивает трек Загайского на что-то другое и ускоряется, стараясь войти в тот роботический темп, где волнует уже только собственное дыхание. В середине пути он вдруг понимает с пугающей ясностью: он больше не может, и, главное, не хочет — так, он хочет войти в этот пиздец не в одиночку, а вместе с Антоном. И пусть тот не разберется сходу, или даже вообще не разберется никогда, все равно, надо — так. С ним. \ Завтра — А ты уверен в том, что услышал правильно? — спокойно спрашивает Антон. Он затягивается и выпускает клуб дыма изо рта, мягко разглядывая Арсения. Тот сидит напротив нахохленным скворцом, мокрые осенние перья торчат во все стороны, улетать пора, да некуда, этот скворец домашний. Оказывается. — Не знаю. — А почему испугался? — Мы редко разговариваем, — напряженно произносит Арсений, — и мне вдруг показалось… Антон не торопит, продолжая курить. Арсению хочется забраться под эту руку в потертом худи, привалиться к боку, но он сбежал на четыре дня и не брал трубку, так что у него нет сейчас никаких прав. Арсений ждет, что Антон скажет: а кто в этом виноват? Скажет: тебе никто не мешал начинать самому. Скажет: я терпеть не могу весь этот терапи-ток. И будет во всем прав. — Что бы ты ни имел в виду тогда, — пробует заново Арсений, — да, может, я все не так понял. Не важно. Но меня вдруг прошибло осознанием, что ты можешь все не так видеть, как я, и то, что я считаю за основу — вообще в твоей голове по-другому устроено. Понимаешь? Он говорит еще; говорит взахлеб и рвано, путаясь в предложениях, и в какой-то момент с ужасом понимает, что вот-вот заревет. Тогда он все-таки пробирается под бок, жмется к знакомым острым ребрам, и Антон тихонько гладит его расслабленной рукой по волосам, по шее и по плечу. — Я не хочу, чтобы опять ты меня утешал, — икает Арсений, хотя так и не заплакал. Просто сводит горло дурацкой судорогой. — Я не жаловался ей на тебя, Арс, — Антон шмыгает носом, привычным родным звуком, — я, вообще, не должен был рассказывать ничего. Но случился этот разнос с курьером, ну, из секс-шопа. И я упомянул, как прикол, потому что сам не отошел еще, и она спросила, а в чем суть вашего соревнования?.. И оно пришлось к слову, к шутке, понимаешь? — Ты сказал… — Да ничего я особо и не сказал, Арс. Ну да, у нас так с тобой заведено, что — ну, условно ноги тебе я целую, но меня это совершенно… — Ты сказал, — снова приходится побеждать спазм, прежде чем продолжить, — что не ждешь от меня ничего такого. Ожиданий — ноль, ты так сказал. Ты сказал, — он спотыкается о собственные повторы слов и замирает. — Обиделся? Арсений вжимается лицом в его шею. Как же сделать так, чтобы он понял. — Я охуел. — Прости, — быстро просит Антон, — звучало оно так себе, но я же не знал, что ты слушаешь. Мы просто фигней перебрасывались всякой. В контексте шутки оно было ни о чем, Арс. — Я охуел, — повторяет Арсений, — потому что я вдруг понял, что ты действительно можешь это так видеть, и… — он набирает в грудь воздуха, — и я могу быть не в шутку мудак, а взаправду мудак. И тогда зачем все это? Зачем тогда — тебе — все это? — уточняет он, и голос его падает до шепота. — А ты, просто — знаешь, ну, ты плохо, может быть, понимаешь, насколько я люблю тебя. На несколько секунд повисает тишина, и Арсений слышит только стук собственного сердца. Они не говорят друг другу такого, только не всерьез. Это подразумевается, конечно, но… — Я знаю, — у Антона тоже чуть садится голос, — я знаю это, Арс. — И я тоже могу целовать твои ноги. — Не надо. Я боюсь щекотки. И у меня пятки сухие. — Плевать, — Арсений выворачивается из-под его руки и садится к Антону на колени, — мне плевать, понимаешь? — Ты брезгливый, — усмехается Антон, задирая голову и смотря на него снизу вверх каким-то новым взглядом. — Не в этом, — может быть, слишком страстно возражает Арсений, но Антон только улыбается шире. Они сидят так молча еще несколько секунд, и Арсений чувствует, как впервые за эти дни ему становится тепло. — У меня есть план, — говорит Арсений. — Ну еще бы, — вздыхает Антон, не прекращая улыбаться. — Сегодня ты не будешь делать ничего. Совсем ничего. А я буду тебя гладить. И целовать. Долго. Хорошо? — Хорошо, Арс, — Антон подбадривающе тыкается ему лбом в грудь, — давай. — Буду рассказывать, за что люблю каждую… — Ой нет, — он толкается лбом сильнее, — вот этого не надо. — Молча целовать? Я могу молча. Просто передам все свое восхищение выражением лица. Я же актер. — Договорились, — Антон откидывается на диванные подушки и разводит свои непомерно длинные руки в стороны. Щеки его подернулись румянцем, а дыхание участилось. А ведь Арсений еще даже не начал. Ух, ну что сейчас будет, — я готов. Fin