Dug up by rage & hate

      Сванте всегда говорил, что комната Габриэля выглядит так, как будто он вот-вот — и уедет, и уже даже собрал вещи. Так и случилось. Особо ни с кем не прощаясь и только зайдя к Луксу, Ловец призраков, уложил всё в чемодан и уехал учиться на другой конец земного шара настолько не дрогнув душой, как будто ехал в соседний город на выходные. Проучился год, посмотрел мир, а теперь сидел на лавке в поезде, везущим его в Стокгольм. Опять.       К югу и к большому городу заметно теплело, и мысли из острых камней сожалений, плавясь от этого противного тепла, превращались в вязкую резину. И когда он перестанет об этом всём думать?..       «Ну я это… Немного не из Стокгольма…» — поверх мягкого ровного голоса информатора едва слышно скрипел Госта. А ведь, если разматывать этот клубок из жёстких проводов событий, можно было прийти к тому, что Госта сам был виноват в смерти своей и своего несостоявшегося друга Сванте. А насколько несостоявшегося? От Госты было ничего не добиться, а Сванте был настолько себе на уме, что оскорблением для него был бы сам факт вопроса, что он делал вчера вечером. Может они дружили?.. Как бы то ни было: не соври Госта ему тогда, Габриэль бы не поехал в Стокгольм. Не поедь Габриэль в Стокгольм, он был не встретил Сигурда. Не встреть Габриэль Сигурда, он бы не натворил со своей жизнью глупостей. Не натвори бы он со своей жизнью глупостей, он знал бы настоящего Ловца Призраков, а не маску строгого и скучного Габриэля Фалька. Знай все настоящего Ловца призраков, Сванте не решил бы, что нигде не успел. Если бы Сванте не решил, что нигде не успел, ни за кем не пришли бы лесные призраки, оскорбившие отчуждённостью за ними наблюдающего.       Если бы только эта встреча состоялась… Габриэль тогда очень много себе придумал. Они вместе придумали. Тогда, в буквах и размазанных пикселях, они строили большое историческое путешествие. Не то, от намёка на которое даже у Лукса лицо перекашивало в отвращении к несочетаемости метала с заунывными лекциями, а настоящее приключение с ловлей призраков.       — Вот и помер деда Йон… — Габриэль едва заметно обернулся, услышав позади себя визгливую кашляющую речь, звучавшую со стороны обступивших какие-то грязные баулы мигрантов, — добро пожаловать в столицу, мать его.       Начинать он хотел как раз со Стокгольмского пригорода и поиска могилы известного слуги Дьявола, но сначала как-то обострился конфликт с родителями, из-за чего в назначенное под это дело лето пришлось искать работу, а потом в глазах Скейпгота стало так пусто, но при этом ещё оставалось так много самого Госты, что Габриэль не смог уговорить себя не обижаться на больного и спрятал карту в самый дальний ящик.       Карта лежала и даже не пылилась, а может её и вовсе когда-то давно выбросили, но выбросить из головы маршрут Габриэль не мог.       Думая об этом на учёбе, Габриэль всегда забывался, и в мысли закрадывалось раздражённо-взволнованное: «Опять же он начнёт выделываться и нести чушь. Следи ещё за ним.» Чужой голос, говоривший его собственным тембром, разбивался о воспоминание об одинокой могиле на кладбище за полицейским участком непростительно медленно. Габриэль хотел бы вместо этого слышать выстрел. Считая падальщиком Госту и ставя ему это в вину, Ловец призраков и сам был не прочь сейчас полакомиться мертвечиной, с циничной досадой понимая, что за собственными криками о неверии тогда, в те мгновения, когда он мог ни о чём не думать, ему не досталось одной самой важной смерти.       Воспоминания расплывались и перетекали одно в другое, как солнечная рябь на воде за окном. Много всего успело случиться за те пару лет, которые в моменте Габриэль считал суетливой пустышкой. Вот и какая-то случайная встреча в кафе, и новая школа, и первый побег из дома… Даже брелок, висевший у него на рюкзаке, и тот был частью чего-то очень-очень важного: чего только стоило пьяным в слезах и синяках прийти к музыкальному магазину и наткнуться на как раз уходящего продавца явно без надежды, что спустя полчаса он будет сидеть у него дома, качественно перевязанный и накормленный, и смотреть самый душевный на свете ужастик.       А всё-таки, Сванте нигде не успел, и жестоким лукавством было убеждать его в обратном. У них вообще было много классных традиций, пускай они пятеро были вместе всего лишь чуть больше двух лет. А Сванте даже не рассказали, что у них когда-то уже был пятый, а также почему Калле такой злой, откуда у всех взялась привычка перешагивать порог исключительно левой ногой, кого и при каких обстоятельствах дразнили «вилка и бутылка» и в чём был смысл ритуального прослушивания НСБМа перед дальней дорогой. Габриэль отказывался признавать, но лучшие времена для их компании были именно тогда, когда с ними был Йеспер. Не слишком яркий, не слишком загадочный, без особенного стиля или фишек и даже не холостяк, но почему-то именно за счёт его присутствия и какой-то особой непричастности к интересам всех остальных всё и держалось. Куда делся Йеспер? Габриэль предпочитал не думать. Наверное, он просто переехал с родителями, а может нашёл себе новую компанию или даже послушал свою девушку, которой так не нравились его тусовки с местными дьяволятами, но Ловец Призраков для себя решил, что он просто умер. Ушёл в лес и потерялся, а может его сбила машина, или даже он, проникнувшись всем, что делали его друзья, наложил на себя руки. Лучше уже так, чем как Аке. Пускай будет так, что Йеспер просто умер, даже если иногда мельком Габриэль видел его где-то в продуктовом.       Потом всё посыпалось. Госта начал пить свои чёртовы таблетки, Лукс поменял работу и тоже сник, а Калле с выпученными глазами кричал, что нет более отстойной идеи, чем им вчетвером играть в группе. До того, как Габриэль, собрав все моральные силы, посмел предложить и до того, как ему отказали, его слушал Йеспер. Йеспер ничего не понимал ни в блэк метале, ни в музыке в целом, но именно его вкусу Габриэль доверял выбор рифов, до сих пор так и оставшихся лежать в крепко перетянутом резинкой блокноте, как до скрипа стиснутые зубы. Группы не случилось, зато случился Аке. Неприятный тип, каких проще пристрелить, чем пытаться вытащить; впрочем, ни идейно, ни музыкально из этого не могло выйти ничего путного, а потому Габриэль уговорил себя, что терять было нечего. Ничего не складывалось, и единственное, что оставалось у них у каждого, но не у них вместе — мрачно-пёстрый магазинчик «Стальная акула» вниз по улице от площади. Смотря на Снорре, всякий посетитель начинал терять страх повзрослеть и стать скучным, но чем больше этот страх слабел, тем чаще Габриэль замечал в своих некогда приятелях неверность. Да, у того же Ингмара получилось сочетать серьёзную музыку с тем, что обычно ассоциировалось с размеренной скучной взрослой жизнью, но ошибкой было то, что это начинали считать правилом, а не исключением. Те, кто некогда боялся, теряли страх и начинали лезть туда, куда не нужно.       « — Да ладно тебе, подумаешь подстригся, — Габриэль не помнил, как его звали, но они познакомились случайно на школьной дискотеке и пошли вместе до ларька, — Так больше шансов, что меня на хорошую работу возьмут. А где хорошая работа — там новая крутая гитара.       — Да что это за работа такая? — фыркнул Габриэль, — Ты себя не уважаешь. Они будут дёргать тебя в выходные и дрючить за пятнышко на костюме. Гитара тебе уже не нужна будет, когда на неё заработаешь.       — Да ну тебя, Гейб. Только выглядишь серьёзным, а на деле сопляк сопляком.       Габриэль замер под фонарём и посмотрел на него так, как будто готов был прямо сейчас выпустить кишки.       — Это мы ещё посмотрим.»       Габриэль был бы очень рад тогда ошибиться. Тогда, и ещё в паре десятков случаев, которые начинали повторяться всё чаще и чаще с тем, как близилось окончание школы. Сам Гостхантер ждал этот день с надеждой и выдохнул, когда ему наконец вручили злосчастный аттестат, только вот почему-то никто не понимал, что ответственность свободы и добровольное обретение её противоположности — это не одно и то же. Однако фатальная безвыходная несовместимость полноценной работы и полноценной жизни пугать его не переставала.       А потом магазин закрылся и ничего не осталось. Ну не преступлением ли было бы рассказать несчастному Сванте, что он такое пропустил? Они всегда собирались под Хэллоуин, Снорре судил конкурс костюмов и раздавал конфеты с сюрпризами, а в какой-то момент, когда Калле в принудительно-расстрельном порядке заставили сидеть с братьями и ему пришлось тащить их с собой на праздник, ежегодной традицией стало замерять рост Пелле и делать ставки, на столько он вырос в этот раз. Сам же Габриэль, никому не говоря, уезжал на целые сутки к неизвестному кладбищу в первый день зимы, до сих пор не зная, как объяснить, почему именно туда. А Лукс, последний, кто остался верен этим их традициям, всем при знакомстве показывал Зловещих мертвецов, но для Сванте решил сделать исключение, чтобы это не превращалось в очень неловкий сеанс коллективного просмотра порнографии.       Объявили центральную станцию. Габриэль потянулся, взял чемодан и вышел, уже не пытаясь делать вид, что не узнаёт знакомый город.       — Извините, вы не знаете, как пройти к остановке Тегельбакен? — Габриэля окликнула какая-то растерянная женщина с ребёнком.       — Под эстакаду, через парк в сторону пристани и налево, там будет большой перекрёсток и в центре ресторан. Вы тут впервые?       — Ой, спасибо вам! Да, вывезла дочку на каникулы. Она хотела на море, но обстановка в южных странах, сами понимаете…       — Убивал бы их всех, уж простите, что при ребёнке, — проворчал Габриэль, косо поглядывая на особо приметных обитателей вокзала, — хорошего отдыха вам. Обязательно загляните в магазин с лакрицей.       Габриэль был общительным, кому-то даже казалось, что сверх меры. Правда, как только прошёл ударный период панического страха одиночества после потери всех друзей, Габриэль не то, чтобы закрылся, но больше времени начал уделять разговорам с собой. Прежде считая себя излишне предсказуемым, задним числом он начинал понимать, сколько всего в себе не успел увидеть. Чёрт возьми, он даже до прошлого месяца сам не знал, как относится к эпизоду, когда Сванте попытался его убить! Впрочем, нельзя было сказать, что навсегда потерялись все до единого, кого он знал — Лукс оказался в тюрьме, но остался Луксом. Настолько, что сам же и забыл, что думал просить всех, кто не Снорре, начать называть его Ярве.       «Габриэль тяжело выдохнул и Лукс поморщился, отдёргивая от уха телефонную трубку.       — Ну как ты?       Лукс, будто уже все без слов понимая, мягко улыбнулся.       — Научился играть в баскетбол. А вот песни писать так и не выходит.       Повисла неловкая пауза.       — Калле приходил к тебе?       Лукс тяжело уставился на свои руки. Осунулся, растерялся — Габриэль никогда не видел его таким, но видел это в нём. Зная, кто когда и с кем поссорится, он мало подстраивал что-то нарочно, скорее наблюдал и видел слабые места, и первой очевидной последней натянутой нитью для него стала дружба Лукса и Калле.       — Нет, только Снорре. У Калле своих дел полно. У Олле какой-то острый психоз, судя по всему. Да и… Знаешь, слишком много напоминаний.       — Будь так — я бы бросил блэк только от того, что Сигурд когда-то был жив.       — Был? — Лукс напрягся так, будто Габриэль намеревался составить ему компанию.       — Я имею в виду, что у меня в памяти осталось то, что он слушал блэк, — Габриэль брезгливо поморщился. Прежде словоохотливый и любящий объяснять, теперь Гостхантер стал испытывать отвращение при любой попытке истолковать словами то, что надо было чувствовать сердцем. Стальная улыбка начала неуловимо отдавать мудрой добротой, какую обычно Лукс видел в глазах у Снорре: та самая мудрая доброта старого металиста, который понял, что никогда не вырастет из этого бешеного драйва. Габриэль не то, чтобы начал стареть, но искренне рад был, что перестал слышать от старших знакомых, что увлечение его жизни это «всего лишь фаза». Сложно было назвать «всего лишь фазой» то, от чего ты не отрёкся после того, как оно унесло и поломало жизни всех твоих друзей.       С Луксом было говорить тяжело. В мыслях крутилось, вопреки всем их прошлым разногласиям и теперешнему необъяснимому страху одно-единственное «а его-то за что?» При всём при том, что творилось внутри и снаружи, Габриэль отчего-то уверен был, что вот Лукс выйдет — и всё будет как раньше, но именно по нему в своих мыслях горевал так, будто это он умер, а не Сванте с Гостой.       — Эй, — Лукс подмигнул задумавшемуся Габриэлю, — не спи. И не грусти.       — А вот тебе не мешало бы получше отсыпаться, — Гостхантер устало усмехнулся, — я тебе передал кстати маску для сна и твои любимые леденцы.       Время беседы неумолимо выходило.       — Ну ладно, — Габриэль опередил часы, чтобы не усугублять ощущение несвободы, — давай. Зажжем ещё.       Лукс кивнул.       Нужно же было на что-то надеяться. Ведь так?..»

***

      — Эй, — Габриэль осторожно потянул на себя подозрительно приоткрытую дверь и заглянул в квартиру, — войду?       — Так я тебе и открыл.       Габриэль удивлённо усмехнулся и исподлобья глянул на подошедшего Сигуда, пока развязывал шнурки. Он не то, чтобы сильно изменился — только татуировку на шее набил и сбрил бороду. И, судя по смысловому содержанию татуировки, от абстрактного рубилова перешёл в НСБМ.       — Так я тебе не звонил, что подхожу, — Габриэль аккуратно сложил кеды в угол и пожал Сигурду руку. На этот раз так крепко, как должен был это сделать, когда они только познакомились на злосчастном вокзале, — Только скинул номер рейса.       — Сколько там регламент ответа у службы охотников за привидениями? Двадцать шесть минут при хорошей погоде. Я засекал.       — Да пошёл ты, — Габриэль дерзко, но беззлобно оскалился и пихнул Сигурда в плечо, — Я оставлю у тебя вещи?       — Оставляй, я как раз разобрал балкон. А чего так?       — Не хочу к родакам заходить. Машину заберу и сразу оттуда в путь. Через неделю вернусь сюда.       — И не лень пилить? — в глазах Сигурда ясно читалось желание напроситься с Гостхантером, но тот нарочно игнорировал.       — Нет. Я это лето с девятого класса планировал. Пришлю открытку.       — Только не ошибись в заголовке как в тот раз.       Габриэль даже глаза закатывать не стал.       — Если сделать шесть ошибок в слове «Сигурд», получится «мудень», но смысл всё равно не изменится.       — Справедливо, — хмыкнул Сигурд, неспешно проходя на кухню. Габриэль скользнул за ним и уселся на стул у холодильника, поджав ноги. Сигурд поставил чайник.       — Что в самолёте делал?       — Смотрел Скуби-ду на болгарском.       — Что?       — Что?       — Да просто знаешь, не в твоём духе. Скорее этого твоего, который отдал душу родной полиции, — ощутив спиной убийственный взгляд Гостхантера, Сигурд быстро сменил тему, — Хаотичное зло. Ладно… А в университете что?       — Тухлятина.       — Что, вот прям совсем ничего?       — Совсем, прикинь.       Габриэль не глядя отхлебнул из протянутой ему чашки и уставился в стену. Он простил Сигурда и сумел разглядеть, каким он стал, когда вырос из дразнилок для восьмиклассников, но про самое важное всё равно соврал.              « — И почему я не могу написать это, если мне так хочется? — Габриэль вздохнул и принялся шататься по комнате, сжимая в руках листок, — Нет больше ни Госты, угарающего по старью, ни Сванте, который еще ничего не знает, но уже любит…       Сванте, который ничего не знал, ничего не просил и нигде не успел. Габриэля как по голове ударили и в глазах больно защипало, едва он успел уткнуться лицом себе в рукав и вцепиться зубами в противно скрипящую ткань.       Гостхантер закрывал глаза и видел бьющий прямо в череп искусственный свет, бросающий тени на знакомое серьёзно-растерянное лицо. Сванте сидел на бетонном полу, растрёпанный и очень радостный, и держал в руках любимую гитару Ловца Призраков. Сванте ни на чём не играл, ничего не умел, ни с кем не соревновался, ничего не просил, и чёрт, если бы только не это проклятое болото, если бы не эти усталые люди, запуганные чужой надрывной честностью, если бы только не… Если бы только не этот Габриэль.       Он бы не стал его учить, отыгрываясь за издевательства учителей музыки, не стал бы выпендриваться, как много всего узнал сам, не стал бы дежурно ворчать, что он только зря расстроит инструмент — он бы просто дал ему поиграть. И почему он этого не сделал, только отгоняя от давно выпотрошенной святыни тех, кто был пободрее и понаглее? Сванте бы точно бы придумал самый надрывный и злой риф на свете.       Сванте никогда не показывал, как он злится, никого ни в чём не винил и только прятался глубже внутрь себя, но Габриэль видел, как отчаянно плохо ему было от каждого неосторожно брошенного слова. «Неосторожно» — как казалось Сванте. Ловец призраков едва ли сам мог сказать себе, зачем он тогда делал это. Зачем нарочно бросал в самый ответственный момент, зачем показывал несуществующие равнодушие и зачем пытался проверить его на прочность. Сломается, признается?..       — «Память не останется, Глазки закрываются. Кто не испугается? Кто не испугается?» — Габриэля за сердце схватило. Госта. Самое глупое и самое искреннее письмо, которое он когда-либо писал, продолжая клясться, что не умеет писать стихи. Хотел было выдать за потерянную реликвию тёмных ритуалов прошлого, или вовсе подкинуть анонимно, а потом выведывать, что да как, но в итоге просто положил между тетрадных листов и забыл навсегда.       Госта.       Госта.       Госта.       Габриэль пришёл к развалинам, ровно в тот момент, когда оказался готов принять то, чем они были до того, как всё в один момент рухнуло. У него ведь всё это было, и дело было даже не в каких-то иллюзиях доступности успеха, разбившиеся о горькие примеры старших товарищей. У него был Госта, который хотел уберечь его от самой мерзкой в жизни ошибки. У него был Йеспер, который был самым благодарным слушателем на свете. У него был Лукс, который мог из всего сделать сказку. У него были его дом, его школа, зачатки дружбы с родителями и много-много планов на будущее. У него был Сванте, как новая надежда на то, что всё это ещё можно разглядеть, не ослепив себя похоронной луной.       Таинственная запись Некроласта не давала покоя не только пользователям глубин интернета, но и самому Габриэлю, пускай признавать это он упорно отказывался. Вдохнув пару раз, Гостхантер закрыл глаза, надел наушники и нажал кнопку «плэй».       Как с моста спиной вперёд прыгать.       — Ничего особенного, — выдохнул в привычной манере Габриэль и с размаху упал на кровать, когда стихли последние ноты. Потолок рябил искрами в глазах, а воздух в комнате противно застоялся несмотря на распахнутое окно и щель под дверью. Отвратительный климат. Душно, как в собственном сердце.       Ничего особенного, но он дрожащей рукой выдернул наушники, за секунду до того, как песня пошла по кругу.       Скрипнуло окно. На улице кто-то пробежался с громким сбивчивым топотом. Габриэля ни с чего бросило в холодный пот. Сванте называл это ощущение «пластилиновостью»: оно возникало исключительно в школе с первыми желтеющими листьями в закатных лучах, когда занятия заканчивались и все шли домой; лето в этих местах было долгим и изнурительным, поэтому тревожно-волнующий сентябрь наступил только ближе к ноябрю. Тем лучше было: Габриэль успел освоиться, выучить наизусть расписание, нажить себе врагов и построить по росту соседей в общежитии, а значит теперь можно было полностью себя отпустить и пугаться до страшного не страшных вещей.       Пластилиновость схватила за сердце и замерла, зажала ему рот рукой и скребла изнутри головы по глазам.       Вдох. Выдох. Держаться.       Габриэль дышал тихо-тихо и старался не моргать, чувствуя, что напряжение, неотличимое от гула синтезированной гитары, ещё немного и разорвёт ему все мышцы. По потолку прокатился сквозняк. С верхней полки рухнула тетрадь. У Габриэля рухнуло сердце. Пастилиновость отпустила.       Он закричал. Так закричал, что не узнал собственного голоса. Слёзы туманили взгляд и не давали дышать, и перед глазами вместо голых стен общажной комнаты мелькали яркие кадры ушедшего года. Огни душной клубной сцены, бутылочное стекло на ярком солнце, шахматные полы в кафе, краска на старой почте, то, что было и чего не было, о чём мечтал и о чём мечтать боялся, и будто…       Выключенная запись отозвалась призрачным шепотом, напевающим ему колыбельную.       Габриэль мечтал похоронить все свои воспоминания. Выкопанные яростью и ненавистью, воспоминания обретали жизнь.»       — …Пойду я, — Габриэль скинул ноги на пол и торопливо встал.       — Даже бутерброд не съешь, детка? — по лицу Сигурда было видно, что он от всей души расстроился, так и застыв в руках с тюбиком, из которого на пол капала рыбная паста.       — Худею, сладенький, — огрызнулся Гостхантер, задвигая стул.       — Нет, серьёзно, тебе настолько не понравилось? Я конечно тоже не любил учиться, но ты из любой компании можешь выжать себе развлекуху.       — Да чего там выжимать? — Габриэль залпом допил чай, вышел в коридор и принялся обуваться, — От этой Америки одни проблемы. Сколько всего плохого случилось просто потому что какие-то наивные идиоты насмотрелись на обертку западной культуры?       — Какой ты умный, — язвительно пробубнил Сигурд, явно не довольный, каким Габриэль вернулся с учёбы.       — А то.       Рюкзак, ключи, документы. Не прощаясь, Габриэль по-старому растерянно кивнул Сигурду и закрыл входную дверь.       — Ну вот и всё. Пожалуй, пора.       « — Пожалуй, пора.       Габриэль стоял на краю крыши, задумчиво прижимая к губам пальцы, державшие сигарету. Что произойдёт в момент, когда он сделает шаг? Он прежде никогда не думал об этом. Что в мире поменяется, если он сделает шаг? Что будет последним, что он запомнит? Вопросы о том, что останется, были такими пафосно-пустыми, что делалось скучно. Каждый мог навоображать себе тревожные выпуски новостей, твердящие об ужасной потере для общества, плачущего директора школы и мемориал из комнатного хлама, но мало кто думал, что на самом деле произойдёт после. Пожалуй, ничем, кроме собственной достаточно громкой смерти (и то если повезёт!) в текущие дни прославиться было нельзя, а потому о прижизненном наследии речи не шло. Но что будет с ним самим, когда всё закончится?       В волосы упал и потерялся огненный осенний лист. Габриэль прищурился, и резкий порыв удушливого ветра смахнул слезу с его лица. Душно и холодно — как в гробу. Правда, почему-то Габриэлю казалось, что по ту сторону была только свежесть весеннего леса и приятно леденящие объятия тумана.       Они никогда не были для Габриэля домом, но сейчас как никогда хотелось домой. Дома у Ловца призраков не было ни в физическом смысле, ни в самом возвышенном. У всех был, а он один бродил без отдыха и цели, лишь бы не уснуть там, где не проснёшься больше, сирота даже под крылом отца Сатаны.       — Я ведь и правда почти не помню, — пробормотал Гостхантер, сам не понимая, о чём, когда перед глазами туманной вспышкой мелькнуло изрешеченное пирсингом растерянное лицо, — я не помню, как ты выглядишь. Я не помню, как пахли твои сигареты и перебрал все, которые нашёл на другом конце земного шара, чтобы найти похожие. Не нашёл, — Ветер стих, а Габриэль поёжился от холода, — я не помню, какая у тебя любимая песня и как ты разговариваешь. Кажется, какой-то смешной дефект речи, — он странно хихикнул и попытался изобразить. Не подходит, всё не то, — Я ведь просил об этом. Я ведь хотел забыть. Хотел, чтоб мы забыли друг друга и встретились заново, думая, что мне уже всё приелось.       Габриэль выдохнул тяжелый клубок дыма и подошёл ещё ближе к краю. Так, что носки свешивались в пустоту под шестым этажом и пыль с них сыпалась и растворялась в ночном воздухе.       Сердце заходилось так, как будто ему было четырнадцать. Фантомный запах дешевого морозильника в магазинчике на заправке, и яркие огоньки, будто единственный кусочек спокойствия посреди полночного шоссе… И тепло длинных рукавов толстовки, куда прячешь окоченевшие пальцы. И тревожный звук школьного звонка, который слышишь ещё из утренней темноты декабря, подбегая ко входу в школу позже на две фатальные минуты. И первые строчки своей самой интересной на свете истории в трех томах одинаковых зелёных толстых тетрадей, которую он ещё не знает, что бросит на посмешище вместо принесения в жертву своего физического тела. И странные мелодии в голове, прослушивание которых он позже припишет не трудно догадаться кому… Чёрт. Чёрт.       — К чёрту это всё, — Габриэль покачал головой и выбросил бычок. Подогнул хлипкие колени, сел на шершавый рубероид и одними глазами посмотрел вниз. Наклоняться рано. Наклоняться рано, — Рано ещё. Они поспешили, но разве за это судят? — Габриэль поболтал ногой. Ночная темнота плескалась как холодная вода у причала, а деревья от ветра гнулись так, что почти доставали до его макушки. Почти доставали, но не касались — так выглядело одиночество; и только один человек мог преодолеть его, дотянувшись по эту сторону до призраков. Стало быть, мог и оттуда — до людей?       Габриэль откинулся назад и скрестил руки на груди как покойник. Жить, пожалуй, стоило только ради того, чтобы иногда бывать мёртвым. А кто у него ещё был, кроме мёртвых?»

***

      «Чёрт, да где же?»       Могилу Сванте искали все. Искали так активно, что Габриэля пополам складывало от нервного смеха каждый раз, как он видел возле городского кладбища разодетых в чёрное школьниц. Хотел даже устроиться вместо кафетерия могильным смотрителем, чтобы их оттуда гонять, но священник, приглядывающий за этим местом, ему отказал.       Ловец призраков осторожно обошёл каменную глыбу посреди кладбища и направился в дальнюю часть, выходящую оградой на дорогу.       «Да где же тебя прикопали…»       Чувствуя, как уже начинает пропитываться будничной кладбищенской серостью, Габриэль свернул с дорожки и пошёл между могилами и забором. По таким местам надо было ходить ночью, а не днём, потому что не было ничего хуже, чем пытаться смешивать тайну с обыденностью. Габриэль всегда винил в этом Госту, не понимая и не веря, что у тайны могло и не быть особенного времени, и уж тем более — что время это могло тянуться в бесконечность. Стараясь всё-таки слишком много о таком не рассуждать, Габриэль потерял внимание и обо что-то споткнулся.       Едва устояв на ногах, Гостхантер испуганно посмотрел на небо. Ушиб он ногу, а болела почему-то душа.       «А если это труп?» — Габриэль вдруг безумно усмехнулся, и хотел было порадоваться внезапной выдумке, как вдруг ему стало невыдуманно страшно опускать глаза. Постоял, посчитал искорки на ярко-серой глади, и посмотрел.       Камень. Конечно же, просто камень.       — Эй, смотри, куда наступаешь!       Габриэля в холодный пот прошибло, когда он снова посмотрел вперёд и уже хотел было сделать шаг.       — Что?!       — Что слышал, — на земле неуклюже расселся некто явно очень несвежего вида в драных полуподгнивших одёжках. С костяшек его пальцев уже полностью слезла вся органическая ткань, однако в лице, лишь слегка раздутом от трупного отёка, всё ещё легко было узнать несчастного Сванте Йонссона. Вернее, уже вполне счастливого.       — Извини, — Габриэль помотал головой и всё, что смог сделать — стоять и смотреть на своего вылезшего из могилы друга. Йеспер говорил, что на такой случай нужно держать лопату, но Ловец Призраков сначала делал вид, что не верит в такую чушь, а потом решил избрать своей тактикой безоружность.       — Классный цвет кстати, — Сванте кивнул на волосы Габриэля и у него чуть челюсть не отвалилась. Буквально.       — Спасибо.       — Ну, что будем делать? — интонация Сванте всё ещё оставалась его собственной, но будто приобрела тот потусторонний оттенок, который нельзя было описать, но который узнаёшь мгновенно, когда видишь во сне.       — Чипсы, приставка, сходим к Снорре?       Зомби-Сванте издал какой-то скучающий зомби-звук.       — Не. Не пойдёт. Эй, может откусить тебе сам-знаешь-что?       Гостхантер смиренно выдохнул и развёл руками.       — Из песни слово не выкинешь. Валяй.       Габриэль пришёл в себя ровно в тот момент, когда потерял равновесие и ударился бедром об скамейку так, что отдавало в пах реалистично по тексту.       — Чёрт… — Габриэль кое-как сел и нездорово рассмеялся, — ну дела… — посмотрев на то место, где только что сидел Сванте, Габриэль не увидел абсолютно ничего примечательного, — ясно, аккуратный как стадо ювелиров.       Понимая, что сядет за руль не раньше утра, Габриэль открыл тяжеленный рюкзак и достал оттуда бутылку пива. Крышка эффектно отлетела от удара по острому краю скамеечной ручки и Гостхантер залпом проглотил половину. Не ел с самого самолёта, в голову било хорошо. Мысли крутились, как от той непонятной песни, которую он знал, но не помнил… И ощущение будто провалился между временем.       Ударенный какой-то непонятной силой, Габриэль прямо с рюкзаком перескочил через забор и чуть отбежал.       — Да пошло оно… — Гостхантер размахнулся и бросил бутылку, — всё, — он развернулся и пнул какую-то забытую доску, та разломилась, впиваясь щепкой ему в штанину, и упала в яму, — к чёрту!!!       В какой-то момент Габриэль остановился и замер, окутанный жаром. Стоял и смотрел то куда-то в никуда, чувствуя, как оглушает собственное дыхание, то между деревьев далеко впереди.       Габриэль смотрел между деревьев и у него в сердце холодело от волнения.       — Аве Сатанас, Сванте.

***

      — Чёртово лето, — Габриэль опустил расшатанный козырёк от солнца на лобовое стекло и проморгался. Деревья впереди слипались в одну слепящую массу и стекали на дорогу, мешая видеть. Машина грелась так, что было горячо дышать, отчего перед глазами только больше мутнело. С очередным вздохом Габриэлю обожгло носоглотку низким солнцем, ударило в оба глаза и дёрнуло за волосы, зацепив прядь за сочленение в руле. Он включил аварийку, остановился на обочине и вышел из машины, — чёртовы суицидники, чёртова Норвегия, чёртов румынский автопром! — Ловца призраков обступили раскалённые деревья по обе стороны дороги. Они царапали распаренные облака и источали густой душный запах смолы и древесины. Как волосы забегавшегося Сванте. Чёрт. Чёрт. Не надо об этом.       « — Добро пожаловать домой, Сванте, — Габриэль вздрогнул и повернул голову. Он видел знакомую дорогу, знакомый прокуренно-изгвазданный салон машины Ингмара и знакомое лицо с вечно недовольной ухмылкой. Своё лицо, — Знаешь, я кажется скучал по тебе. Когда еще не знал тебя.       Лёгкая загадочная улыбка была похожа на призрачную, и Габриэлю совсем не хотелось спрашивать, потому так происходит. Может, он правда уже умер? Может, он был мёртв уже тогда?..»       Машина стояла в тени, а Габриэль, упершись носками кед в разметку — напротив окна в чащу, приоткрывшегося между двумя кустами лещины. И дедушка Госты, и Ингмар, и Аке говорили, что плохая идея сразу ехать на новой машине куда-то дальше десяти километров, но Габриэлю было надо. Границу проехал, заправился — не кашляет, заглохла всего трижды, и то из-за дурацких светофоров на подъёме, а стучит только то, о чём его предупреждали при покупке. Пожалуй, это чудо техники было далеко не чудом даже за свои скромные деньги, а единственным преимуществом, как описал бывший владелец, было то, что все пешеходы, бросавшиеся под колёса этой ласточки, не получили ни царапины.       А перешагивать линию было страшно.       Габриэль стоял как истукан, пока ему в лицо не подул первый за этот вечер прохладный ветерок. Габриэль вздохнул, качнулся, как осина, и вышел на пустую дорогу.       — «Something's calling me back It's a light in the black, — Габриэль не понимал, слышит он это где-то в голове, у машины коротнула магнитола или он сам это напевал, и хаотично шатался по асфальту туда-сюда. И будто солнечные засветы подхватывали его под руки, — Am I ready to go? I'm coming home…»       Все они, конечно же, говорили об абстрактном «доме», который все представляли после смерти. Представляли так не вдумчиво, относились к этой мысли настолько как к должному, что она теряла весь, превращаясь в пустой шум. Как много искренности было спрятано за тем, что Габриэль так долго считал просто шумом? Сам он тогда в упор не видел, где это «домой», и не видел сейчас, но прекрасно знал, что кто-то всё-таки туда попал.       — «All my life it seems Just a crazy dream Reaching for somebody's star…» — у Габриэля кружилась голова и сам он кружился от одного пересвечено-белого края дороги к другому. Волосы падали ему на лицо и вспыхивали с каждым спазмом странного смеха, подозрительно похожего на слёзы. Заевшая в сердце пластинка закручивалась в бесконечность.       — «Can't forget his face, What a lonely place…» — Габриэль споткнулся о собственную ногу, упал в придорожную пыль и свернулся, издав протяжный вздох. Перед закрытыми глазами тут же всплывало знакомое лицо, обрамлённое светлыми пушистыми волосами. И улыбка у него такая добрая, нежная, глуповатая…       — Сванте… — всхлипнул Ловец призраков, бессильно протягивая руку вперёд себя, как будто видел там кого-то, — Сванте, прости меня!..

***

      — …Простите? — Габриэля окликнул какой-то пожилой мужчина.       — Я уже ухожу! — растерянно бросил Ловец призраков, быстрым шагом возвращаясь к машине. Чёрт, вот же облом.       Сарая нигде не было. Вернее, сарай был, но его едва ли можно было назвать сараем: всё ровно покрашено, ни одно окно не выбито, нет зарослей сорняков во дворе, крыша не поросла перегнойной слизью и свет внутри горит.       Когда Сванте начинал рассказывать, откуда он приехал, Габриэль тут же начал рисовать у себя в голове картины жутких заброшенных зданий где-то в глуши, как в старом кино, и неподдельно расстроился, когда выяснилось, что архитектура там была такая же правильная, идеальная и вылизанная, как в любом другом уголке Скандинавии. Естественно, до Сванте эти сведения не дошли.       — Плохой идеей было подбросить ему свой дневник. Я думал, он хотя бы начнёт расспрашивать про Сигурда, — Габриэль сам не понимал, с кем разговаривает, но собеседник точно был достойный, — хотя… Что уже сейчас говорить? Сейчас уже надо говорить не словами. А ещё я очень мощно проебался.       — Ну ты, конечно, гений… Хоть бы в гугл картах посмотрел, что тут теперь на этом месте, — ответил кто-то, и Габриэль мог поклясться, что почувствовал, как кто-то в этот момент приятельски похлопал его по плечу.       — А так не интересно, — может, это был он сам пару лет назад, а может с ним наконец-то заговорили мёртвые лесные призраки, — так меньше вероятность провалиться в астральную трещину.       Отойдя достаточно далеко, Габриэль сел на поваленное дерево и уставился на кроваво-красный торец дома со стороны, где не было окон. Время было беспощадно милосердным, и Гостхантеру страшно делалось от того, насколько быстро оно равняло самые острые пики, кровью и потом оставленные на земле её самыми неравнодушными детьми. И ведь никому не придёт в голову не ходить в тот лес, где повесился брат Сванте, или всерьёз бояться «таинственной записи», вопросами о которой завалили его старую электронную почту, или заикаться где-то в интернете о школьных стрелках. Интересно, а как видели это время те, кто о времени тогда не беспокоился?       «…Дэд ерзал на прогнившей подушке садовых качелей и очень напряженно вздыхал, Ойстейн — считал удары спинки о стену сарая и периодически вытаскивал из своих волос облупившуюся краску. Обоим хотелось есть, а ещё задница промокла и с леса дуло так промозгло, что, казалось, где-то за парой рядов деревьев спрятали северный океан.       — Как думаешь, что останется у блэка после нас? — Пер внезапно повернулся и успел вытащить ногу из-под качелей за мгновение до того как её переломило бы железной рамой.       — Ну… — Ойстен задумчиво потёр подбородок, — Я думаю, что нас все запомнят. Не то, что надолго — навсегда. Представляешь: мы выйдем на сцену через десять, двадцать, пятьдесят лет! И с каждым годом всё больше избранных будут пробуждать в себе огонь тьмы… И начнётся всё с мирового тура! А потом, когда о нас узнают достаточно, ты, скажем, возьмёшь и…       — Да ну его на хер, — Дэд вдруг вскочил и начал шататься, будто готовился ударить, — скажи, что так не будет!       — Что, что тебе не так?! — Евронимус даже испугался, — мы хотели стать всемирно известными, ну! Ещё пять, мать их, секунд назад!       — А если про меня будут после смерти гадости в местных журналах писать?       — Готов забиться, что все журналы будут на компьютерах и гадости про тебя будет писать весь мир, — Ойстейн засмеялся, встал, и с издевательской улыбкой похлопал Пера по плечу, — Тебя ничто не спасёт!       — Правда?! — он аж закашлялся.       — Правда, правда, — Евронимус кивал с лицом прожженного фантаста, — Сейчас вот все их покупают, чтобы с друзьями похихикать и забыть… А в Интернете каждый сможет писать, что думает, под каждой журнальной страницей, и все это увидят. И оно там останется навсегда, записанное на огромную дискету суперкомпьютера! Вот ляпнет кто-то, не знаю, что ты ешь только салатные листья и женское бельё носишь — а там как снежный ком! И там всё будет оставаться, пока не случится апокалипсис и во всем мире электричество не отрубят!..       — Если этот компьютерный ад случится раньше, чем я сдохну, я каждого найду и хлеборезку начищу! — Пер выпучил глаза и от злости пнул гнилую бочку, — И что, все будут знать и помнить, как я проебался на той неделе?!       — И напечатают твои пьяные фотки в трусах себе на футболки, ага. А маленькие девочки будут заваливать тебя письмами, где купить шампунь, которым ты полоскаешь патлы! — Ойстейн пошёл в разнос, продолжая качаться и зловеще посмеиваться, — И перерисовывать твои рисунки, выдавая за свои, или нет! Твой скан паспорта, а потом клеить на это дело розовые наклейки с блёстками!..»       — «Розовые наклейки с блёстками»… — Габриэль как следует проморгался и зевнул, чувствуя, как от такого количества кислорода в голове мутнеет, — на пинтересте и не такое увидишь.       Габриэль, после того, как разрешилась самым ярким способом та ситуация, вообще перестал пользоваться интернетом, ограничиваясь парой сообщений по делу. Сейчас травля в интернете была неслыханной роскошью, но при этом мечтать о травле было явно ниже достоинства Ловца Призраков, а желать иного внимания — слишком наивно. Молчание, молчание, молчание. Раз уж все молчат, почему бы не воспользоваться случаем и не начать говорить самому?       — Именем Дьявола я проклинаю всех бездушных!..       Лес будто ахнул и окатил Габриэля волной сырого ветра. Чувствуя свою силу, он поднялся на ноги и принялся кружиться вокруг деревьев, невзначай касаясь руками обросшей мягким мхом коры.       Кто угодно, и он сам первый, назвал бы это глупостью. Громкими словами пафосно-мрачного подростка (или как там сейчас обычно называли позёров?), но не было на свете и в аду ничего твёрже, чем слово Габриэля в это мгновение.       Кружился, кружился, кружился и сел обратно. Прислонился к трухлявому мягкому пню, пытаясь себя простить. Сказать, что всё это время он знал самую страшную тайну самой злой в мире музыки. Что не может быть так, что все между собой договорились, что это всё одна большая отвратительная шутка. Деревья рассказывали ему сказки, но никогда не лгали о самом важном.       « — …Да я из могилы вылезу и их всех перережу, если они оскорбят Священную Тьму!       Пер сплюнул на землю, увидел кровь, поморщился и лег прямо в мокрые грязные листья.       — Хреново же у тебя получается. Я тебя едва толкнул, а ты!..       — …Серьёзно, меня даже призывать не надо будет!       — «Выкопан яростью и ненавистью»… Не хочешь добавить своим песням большого сюжета?       — Да ну… А если задумаю что-то… — Пер сделал замысловатый жест руками, — такое, а всё развалится? Если меня позовут, а ничего ещё не будет готово? Так и останется валяться где-то в тетрадке. А оно ведь такое важное!       — А если это потом опубликуют в Интернете? У тебя будет твоё личное нематериальное кладбище со всем, что сейчас издать не получается.       — Но если там будет одно название, а это передадут этим сраным «потомкам», а они свой текст под него напишут и всё исковеркают!..       — …Тогда ты и вылезешь из могилы и всех перережешь, потому что они оскорбляют Священную Тьму. Круто же!»       Габриэль не был бы Габриэлем, если бы у него не было запасного плана. Едва не потерявшись в паре уже знакомых деревьев, он вышел через бурелом к машине и достал из багажника пятилитровую канистру воды и рюкзак с палаткой. Для англоговорящего человека здешнее слово «палатка» почему-то звучало как что-то очень вкусное и из песочного теста, и сколько раз Габриэль объяснял Расселу разницу между палатками и тарталетками, столько он убегал в столовую и возвращался обязательно с чем-нибудь из выпечки. Круассаны с фисташками — то ещё извращение, но Габриэль ел, ни то из уважения к щедрости Рассела, ни то из мазохизма, ни то потому что он был типичного цвета зомби, каким Снорре на Хэллоуин красил головы из папье-маше.       « — А ты где был ночью? Я хотел уже к коменданту идти.       Рассел украдкой посмотрел на запястье Габриэля, обычно всегда скрытое рукавом водолазки, и его взгляд зацепился за свежий шрам. Гостхантер заметил. Гостхантер специально не поправил рукав.       — Гулял, — Габриэль спрятал за волосами задорную ухмылку. Отчего-то очень приятно было спрятать свою тёмную тайну, да так, чтобы интересно было искать.       — Ничёсе ты гуляешь конечно. У тебя порез свежий каждую прогулку, — Рассел протянул Габриэлю ставший традицией отвратительный круассан, — это у вас у всех так принято или ты один такой жесткий?       — Я гражданин страны, где на уровне государственных символов закреплено, что замёрзнуть насмерть в сугробе — это благое дело, — Габриэль сделал каменное лицо, медленно и очень надменно поднимая бровь, — вопросы?»       Вспоминая ненавистную любимую учёбу, Габриэль набрёл на поляну. Поставил палатку как учили в лагере, натянул гамак между деревьев и каким-то чудом развёл костёр на сырых поленьях.       И всё-таки, Габриэль ничуть не жалел, что самое большое и злое путешествие в его жизни пошло не по плану. И потому что будут ещё большие злые путешествия, и потому, что его чудо было в том, что никто не знал, что взбредёт им в головы на новом месте. А в том, что всё ещё «им» — Габриэль не сомневался.       Отличная ночь. Холодная, густая, будто укутывает одеялом. И луну слышно над деревьями. И тяжелый скрежет качающихся стволов.       Вдалеке за спиной раздался идущий странными помехами смех. Габриэль встал, посмотрел сквозь сосновые ветви на тусклый сиреневатый огонёк и плеснул немного пива в костёр.       — За блэк, — Ловец Призраков сделал глоток и крепко зажмурился, распростертый перед тайной, что появится, когда он снова откроет глаза.       — За блэк.