Ебаться - хуйня затея.

      Он прижимает язык к нижнему ряду зубов, закрыв глаза. С невероятно спокойным выражением лица, чуть ли не как у трупа, откидывается на диван. От марки, вкинутой полчаса назад, немеет губа, а недавняя тревога медленно переходит в эйфорию.       Вид расслабленного парня сильно бесит, поэтому Сидорин быстро обходит диван и становится на колени перед журнальным столиком. Андрей приоткрывает глаза на скрежет по столу и видит то, что видел уже не раз: как тот мельчит кристаллики. Слышит звук снега, пока картинка становится ярче. Долго смотрит, кажется, клетка на чужой рубашке начинает меняться. Федорович закусывает губу, когда по комнате разносится глубокий вдох. Серафим откидывается назад, падая на пол и кладя голову вплотную к колену Андрея, вытирает проступившие слезы. Последний запускает пальцы в чёрные кудри, чтоб самому не потеряться. Собственная рука плывёт яркими полосками, и он наслаждается цветами, мягкостью волос и теплотой, исходящей от чужого тела.       Проходит пара минут, которыми Федорович наслаждался как мог. Потому что они были умиротворенными, а из звуков только редкие шмыги. Но время прошло, и Серафим тоже получает вход. Начинает говорить, тараторить так, что пропускает слова и прикусывает язык, а вычленить общую тему невозможно. Ну и не то чтобы кто-то пытался. Андрей концентрируется не на словах, а на звуках. Как тот время от времени делает вдохи, зажевывает окончания слов, на каждой букве «ш» останавливается, потому что не может быстро произнести, как простанывает, когда не может сформулировать мысль, теряет контроль над громкостью и мыслями. Ему некуда деть руки, из-за чего страдает линолеум, низ рубашки, в конце концов, носок Федоровича и собственный пирсинг. Серафим сдерживается, чтобы не встать и не начать ходить по комнате. Хочется, безумно хочется выплеснуть энергию, уломать парня пойти погулять, но он знает, что нужен здесь, под рукой. Как всегда.       Андрей терпеливо ждёт, когда Сидорин привыкнет к ощущениям ускоренности. Хочется заткнуть его хоть как-нибудь, даже если тот обидится. — Си-и-им, — он растягивает гласную, обращая на себя хотя бы частичку рассеянного внимания. Его голос хриплый от долгого молчания, но слышно, что он улыбается. Все-таки толерантность эффекты не отменяет. — Завали ебало, залезай, — хлопает рукой по коленям.       Серафиму смешно со всего. С обращения, с мата, с перспективы сесть к нему. — Бля, ахаха, Сима это как кота., — Сидорин неприлично громко смеётся в тишине гостиной, забирается на диван, а потом, недолго, даже, скорее всего, вообще не думая, перекидывает одну ногу через чужие колени. Смотрит в глаза и не видит радужки. Это делает взгляд пустым, но он не пугается. Скрещивает руки, кладёт локти на чужие плечи и почти касается своим носом его. Не успевает разогнать слова про кота, потому что Андрей прижимается к его губам в мягком поцелуе. Но сейчас мягко — это точно не про Серафима. Он сразу подключает язык, облизывая всё, что может. Быстро чувствуется вкус железа. Не привкус, а яркий вкус, который мешается с горьким остатком марки. Федорович опять прокусил онемевшую губу, но не замечает этого. Андрей прижимает его грудью к себе, заставляя убрать руки ему за шею. Сидорину нужно двигаться, нужно что-то делать, поэтому он ерошит чужие волосы, агрессивно целуется и ëрзает. Серафима нереально бесит чужая медлительность, что тот вмазанный, в самом прямом смысле слова. Он трётся онемевшим носом об его щеку, шмыгает и тяжело выдыхает. Съезжает на одно бедро, переставляя колено на диван между ног Андрея, слегка надавливает. Федорович шикает на него. — Сука, ты что делаешь, — по его голосу понятно — Сидорин не рассчитал силы. Последний только хихикает, но таки заменяет ногу на руку. Чужой образ в глазах Андрея плывёт от движения пальцев сквозь ткань. С каждой секундой он видит настоящее все хуже, но чувствует подробнее. Кислота подкидывает новые ощущения и иллюстрации: видит лицо Серафима, хоть тот и давно положил голову на его плечо, чувствует, словно мешающих штанов нет, а парень приятно царапает его своими чёрными ноготками.       Сидорин пытается одной рукой расстегнуть ремень, но она трясётся и скользит. Бесится, шепчет под нос оскорбления, Андрей, кажется, ничего из этого не замечает. Серафим отстраняется, чтоб посмотреть почему у него не получается, но зрение тоже подводит. Оно будто не успевает за движением головой, разводы по бокам ещё больше мешают сфокусироваться. Теперь он двумя руками старается вынуть ремень из застёжки. — Бля-я, ну и зачем тебе это? , — Федорович стонет, чувствуя как у него встаёт. — Слушал бы ты… бы бля меня, сука, отсосать тебе, блять, хочу, пока у меня горло онемело, говорил же- бля второй раз говорю, — слова снова путаются, а сложные конструкции разваливаются под натиском мата.       Андрей секс под наркотиками не поощрял в принципе, но когда он под ЛСД — это отдельный запрет. Когда Сидорин, на удивление, вытаскивает ремень, Федорович перехватывает его руку, хотящую уже залезть дальше. — Нет, блять, Серафим! Это бессмысленно. Я либо кончу через 1 минуту, либо не кончу вообще. Давай, когда я трезвым буду, хорошо? , — пытаясь достучаться, последнее слово он говорит особенно ласково, даже если начинал с агрессией. Не хочет экспериментировать. Не то чтобы Андрей сейчас может оценить минет по достоинству. — Ой блять, — Сидорин театрально закатывает глаза и цокает, возвращаясь к столику. И только появляется мысль, что он всë понял, успокоился, может обиделся, только Федорович закрывает глаза, как чувствует руку на колене. А потом на бедре. А потом в штанах, которые не удосужился застегнуть после посягательства. Серафим удобно устраивается у него в ногах, раздвинув их и приложив голову к внутренней стороне ляжки. Медленно приходит осознание, что тот просто догнался, а не принял поражение. Андрей не может не посмотреть в мокрые глаза парня, который, видимо, так и не привык к чувству порошка в носоглотке. Пальцы кое-как находят резинку трусов и тянут вниз, но мешают как минимум штаны, как максимум то, что Федорович сидит. — Помоги… — Сидорин говорит так, будто не закончил фразу, и поднимает взгляд вверх. Андрей кладёт руку ему на щеку, поглаживая скулу и пирсинг в брови большим пальцем. Обдумывает, поддаваться ли на соблазнение Серафима, смотрящего на него снизу-вверх и так чисто просящего снять штаны. Они сидят так пару минут, оба наслаждаясь моментом (Андрей просто выпал в трип, а Серафим послушно ждёт), пока глаза Федоровича случайно не оказываются на губах напротив. Неосознанно пропихивает большой палец между ними, остальной ладонью держа подбородок, давит на язык и случайно царапает его ногтем. Сидорин стонет, вываливая язык, пока Андрей подушечкой обводит весь рот, якобы прицениваясь. Плавится от теплоты и мягкости, контрастирующей с дерзким покусыванием его пальца. Когда Серафим втягивает щëки, Федоровича снова вставляет: стены и лицо, так охуенно приятное внутри прямо сейчас, плывут полосками. Закрывает глаза — боится смотреть. Не хочет видеть искаженного Серафима — только реального и, желательно, трезвого. Хотя бы один из них пробел. Это была его последняя сознательная мысль, дальше — пробелы в памяти. Не помнит, как все-таки снял штаны и как на ощупь тянул к себе Сидорина. Зато помнит чувство первых прикосновений к члену.       У Серафима же сознание более чистое, он покорно поддаётся на подталкивание руки в его волосах. Берёт его в кулак у основания, ждя пока он окрепнет и облизывая губы. Гиперчувствительный из-за кислоты Андрей дрожит только от этого. Попытки Сидорина контролировать силу кажутся жалкими, ведь терпение на исходе. Серафим припадает открытыми губами к середине, рукой придерживая ближе к головке и наклоняя в бок. Андрей выгибает спину, толкаясь бёдрами вперёд. Мажет членом по чужому лицу, размазывая предъэякулят по щеке, и Слава Богу, что закрыл глаза — кончил бы мгновенно, если бы увидел. Если бы увидел, как Сидорин собирает это безымянным пальцем. — Я слизал, если что, — Серафим игриво делится подробностями, дразнится. По голосу слышно — лыбу давит. А Андрей давится собственным стоном. Голова кипит от кислотных иллюстраций, которые не собираются кончаться и отпускать такую интересную картинку. Как Серафим собирает языком белесые капли , как вываливает язык, показывая, что проглотил. Федорович открывает глаза, но смотрит далеко не на Сидорина, член в руке которого наконец-то окреп, а в потолок. Пытается поймать взглядом битые пиксели, которые троятся приятными цветами, лишь бы отвлечься и не кончить раньше начала.       Начинает Серафим с низа, с открытым ртом целует, предварительно облизав губы. Стоит ему подняться на сантиметр выше — старые слюнявые следы начинают холодить. Из-за этого Андрей почти неосознанно дёргает кудри, сам не понимая, пытается оттолкнуть или притянуть. Сидорин посмеивается, подключая язык, а после дуя на влажное место, сложив губы уточкой. Чувствует каждую чужую эмоцию, считывая по движениям пальцев в волосах. Те грубо натягивают, но он не чувствует боли. Сам льнëт поближе, поддаётся на любой намёк, но внутри боится. Боится осознания, что это секс под наркотиками, но не останавливается. Горячий член под рукой и стонущий Андрей просто напросто не дают этого сделать. Серафим, расслабив язык, облизывает головку, собирая всё, что вытекло, и глотая. Федорович откликается на звук глотка и наконец смотрит вниз, на что получает показательную игривую улыбку. Смотрит на всё сразу, на губы, на пирсинг, на высунутый язык. Отмечает блеск кольца в чужом носу и слюны на своём члене. Глаза косятся, соединяя белые точки света, и невольно хочется усмехнуться от вида этих созвездий. Андрей рукой резко притягивает парня ближе к своему паху, чтобы «звëзды» приобрели новые формы. Добавляется металлический отблеск от прокола брови и маленьких слезинок в голубых глазах. Похоже на Aquila или козерога… Серафим скулит, пытаясь добиться внимания от расфокусированного взгляда. Жмурит глаза, заставляя капли скатиться по щекам, и молится, лишь бы ему не вырвала волосы чужая хватка. Руки хватаются за колени Андрея, ещё чуть-чуть и зубы начнут скрежетать. Федорович в последний момент отпускает парня, за мгновение до того, как Серафим бы дал отпор. — Прости, Сим, я… я видел кита, понимаешь? Небо, звëзды… — Понимаю, понимаю. Больше не «уплывай» в трип, хорошо? , — Сидорин нагло лжёт, ни хера он не понимает. Не понимает страсть к кислоте, наслаждение трипами и, черт бы его побрал, страданиями, которое это приносит обоим. Он вытирает слëзы и возвращается к обещанному минету. Хочется быстрее закончить, послать всё и отдохнуть. Серафим медленно трезвеет, в горле сушит, а возбуждение убежало куда подальше. Андрей держит руки на диванных подушках, в качестве извинений больше не лезет. Серафим благодарен и за это — настолько низкая планка теперь. Он быстро надрачивает ему, возвращая член в боевую позицию. Облизывает везде, где дотягивается, чтобы потом он легче проскользнул в рот. Сидорин почти давится от скорости своих действий, но втягивает щëки. Андрей, который всё ещё чувствует реальность в трёх измерениях, задыхается, подёргивая бёдрами. Не сознательно, а конвульсиями. Серафим равнодушен к этому, слишком много насыпалось за последние пару минут. Ему нужен стакан воды, девять часов спокойного сна в объятиях трезвого любимого и три часа одиночества на размышления о своей бренной судьбе. Член между губ неловко пульсирует, напоминая о своём состоянии. Пара пробных заглатываний и он втягивает щеки, набирая темп. Федорович чётко чувствует каждую мышцу, пусть она и существует только в его голове, каждое сокращение и каждый грёбаный вкусовой сосочек на чужом языке. Перед глазами калейдоскоп, стимуляция члена добавляет лишние кусочки битого стекла и его тошнит почти так же, как и Серафима прямо сейчас. — Стой… меня хуевит. И я не могу кончить, — слова даются с тяжким трудом, у Андрея ощущение, что он их говорит через рвоту, хотя его даже не вырвало.       Серафим молча встаёт и уходит.