Le Soleil et la Pluie

      — Поль Верлен, — говорит ему мягкий голос. — Тебе по душе это имя?       Он смотрит на странного человека перед собой. Змеиным, немигающим взглядом.       Человек улыбается. Искренне и, кажется, без злого умысла. Так светло, что хочется поверить ему, протянуть руку и пойти следом.       Он кивает. Если имя — настоящее имя, с фамилией, а не набор цифр, — приблизит его к тайне человечности, он готов на него откликаться. Столько, сколько будет нужно.       Он попробует ужиться с людьми и понять их.       Они идут рука об руку. Сквозь города, сквозь секретные объекты, сквозь снежные горы и непроходимые леса. Сквозь жизнь и смерть — вдвоём.       Они идут вдоль закатов и рассветов, идут под благодатным теплом дневного светила и под лунной неясностью. Идут среди людей и по мëртвым пустыням, где лишь ветер завывает над песчаными барханами.       Среди людей, кажется, гораздо более одиноко. Они сцеплены друг с другом связью крепче, чем дерево — корнями с землëй. Они смеются и плачут, рождаются и умирают — не просто так, но ради чего-то и кого-то.       Они с Рембо идут вдвоëм мимо всего. Мимо людей и их судеб. Надевают и сбрасывают придуманные личины-однодневки — мимикрию под обычного, имеющего корни человека, нужную лишь для миссий. Маскарад, под которым — всë то же одиночество, разделëнное на двоих.       Их руки переплетены, под большим пальцем еле ощутимо пульсирует чужая вена.       — Я понимаю, — говорит ему вдруг Рембо. — Я тоже один.       Верлен замирает и вглядывается в блестящий — отчего-то — янтарь его радужки. Ищет подвох. Там — боль потерь, призраки прошлого, отголоски былого довольства и безмятежности, омрачëнные жизненными бурями. Там — человеческое горе и воспоминания о человеческом счастье.       Верлен выпускает его руку и не говорит ничего.       Иметь, но потерять — совсем не то же самое, что не иметь никогда.       Тепло губ посреди бушующей осенней ночи ощущается странно. Холод и влага жестокой стихии, сносящей золото и алый бархат с деревьев, прожигающей кожу, словно кислота; незаслуженная нежность и мягкие, бережные прикосновения пальцев, скрытых перчатками, к замëрзшему лицу.       — Ты больше не будешь одинок, — шепчет Рембо прямо ему в губы и прикрывает глаза, — обещаю. Я с тобой.       Верлен качает головой. Рембо этого не видит, но наверняка ощущает. Верлен еле сдерживает горький, полный невысказанной иронии смешок.       Он чувствует влажные губы, он чувствует чужое дыхание. И больше не чувствует ничего.       Там, в затëртых книгах, притащенных из библиотек и с развалов, глупые человеческие поэты писали что-то о бабочках. О тепле в сердце, о желании стать одним целым с другим существом.       Он слушает себя изнутри. Отчаянно хочет услышать шелест крылатых насекомых, почувствовать связь, сравнимую с сильнейшей из известных ему — межатомным притяжением.       И слышит только плач осенней ночи, и чувствует только чёрную бездну между ними.       — Поль.       Тёмные ресницы часто трепещут в такт сбитому дыханию. Голос тихий, переходящий на шëпот, уже чуть осипший, ломающийся.       Обнажённый Рембо восседает на его бёдрах, запрокидывает голову, открывая беззащитную шею, и мелко подрагивает — на этот раз не от вездесущего холода.       Взгляд Рембо — нежный и тёплый, такой невероятно тёплый, — направлен прямо на него. В нëм — вязкий мëд, и летнее полуденное солнце, и сама жизнь.       — Поль, — шепчет Рембо совсем близко, низко наклонясь к его лицу и оставляя на коже быстрые, невесомые, чуть щекотные поцелуи. Словно бабочка касается крыльями, — люблю.       Верлен закрывает глаза и молчит. В груди поднимается волна тëмной, закипающей лавы: не закрой он глаза — выплеснется сквозь них наружу и сожжëт всë на своëм пути. Глупое, неосторожное слово — словно заклинание, пробудившее внутреннего дракона.       Дракону не дано понять его смысл. Дракон, заточëнный в одинокой пещере, зол, потому что обречëн быть наедине с проклятым кладом до конца своих дней. Могучий, обладающий несметными сокровищами — и без единого существа, способного понять его рык. Вход в пещеру завален тяжëлым камнем, и сквозь щели проникают лишь дразнящие отзвуки чужих голосов.       Дракон сжимает острые когти на нежной коже и слышит резкий болезненный вдох. Дракон хочет подмять под себя, сдавить до конца, раскрошить рëбра, разорвать изнутри и уничтожить эту нестерпимо тëплую, чужеродную жизнь.       Он чувствует: Рембо ждëт ответа. Рембо смотрит. Долго, изучающе.       Верлен распахивает глаза. В них — холодная морская бездна, и колючие, неприступные льды, и ожесточëнное небо во время шторма, и смертоносность чëрных дыр, не поддающихся привычным законам жизни. И больше ничего.       Лицо человека, озарëнное светлым чувством, коченеет холодом космоса и мрачнеет на глазах.       Ветер из открытого настежь окна треплет волосы и орошает прохладой кожу. Верлен подставляет ему лицо.       Старается выветрить из головы застывшие лавовые мысли.       — Поль?       Осторожные руки обвивают талию, притягивают ближе к тёплому телу. В плечо утыкается чужое лицо, и всë ещё чуть сбитое дыхание согревает открытую кожу.       Под ними — Сена, в которой медленно качается и тонет новорождëнная луна. Сизые сланцевые крыши тянутся за горизонт, словно морская пучина, стремящаяся утащить на дно.       — О чëм ты думаешь, Поль?       Руки поглаживают напряжëнный живот, скользят выше, нежно отводят в сторону волосы. Нос проводит по шее, губы чертят по старой отметке с номером чуть ниже затылка.       Верлен молчит.       — Я понимаю, — говорит Рембо виновато, — мы поторопились. Я понимаю.       Верлен вырывается из цепких объятий и громко, отчаянно смеётся на весь Париж.       — Уверен, что можешь выстрелить? — спрашивает Рембо. Взгляд запутавшийся, потерянный. Непонимающий.       Он говорит. Горько, надрывно, и между строк сквозит тысяча неозвученных вопросов. Он взывает к чувствам Верлена. Ко всему тому, чему люди обычно придают огромное значение.       К тому, что никогда не было прописано в его программном коде.       Предохранитель угрожающе щëлкает.       — Ты этого не сделаешь, — пытается Рембо в последний раз, — мы же...       — Мы — что? — Верлен вопросительно изгибает бровь. — Мы любим? Чушь.       Улыбается улыбкой уставшего безумца. Безжалостно, пугающе, с издëвкой.       И стреляет.