Расплетая нити Мойры

По мнению Эндрю, слово «изгнание» слишком громкое для той тихой и размеренной жизни, что он ведет на острове Огигия вдали от назойливых олимпийцев. Изгнание подразумевает наказание, ссылку. Эндрю же здесь хорошо и комфортно. В его владениях пресные воды рек и привычная соль моря, дикие стайки оленей и одомашненные перепелки, а также плодородная почва, на которой прекрасно растут и виноградники, и пшеница. Он хорошо обжился за эти пару лет в одиночестве. Честно говоря, если бы сейчас заявился сам Зевс с покаяниями и слезливо просил Эндрю вернуться, он вряд ли бы согласился. Что ему делать на Олимпе? Снова управлять руслами человеческих рек и дергать кракенов, чтоб те топили неугодные корабли? Скучно. Пока его полностью устраивает его нынешняя жизнь. Это утро ничем не отличается. Эндрю проверяет почти добродившее вино, — по рецепту самого Диониса, к слову, — собирает яблоки в саду и как раз думает взглянуть на силки, когда в сознание врезается тонкая, острая игла понимания — он на острове больше не один. Кто-то причалил к берегу рядом с гротом. Эндрю прислушивается к ощущениям. Это не бог, иначе бы чувство присутствия было в разы сильнее. Но и однозначно не человек — те попросту не видят Огигию и огибают остров на своих кораблях. Эндрю иногда забавы ради устраивал небольшой шторм, чтобы посмотреть на бегающих по палубе людишек. Значит, полубог. Герой. Эндрю кривится. Эти создания еще чванливее богов, хотя убить их так же легко, как назойливую жужжащую муху. Эндрю оставляет силки на потом. Нужно выдворить незваного гостя. И, может, даже сначала поболтать с ним немного — все же интересно, что нового произошло на Олимпе за те несколько лет, что он отсутствует. Как выясняется, незваного гостя зовут Кевин. У него темные волосы, зеленые глаза, и, кажется, сломана рука. Ну, это если судить по торчащей окровавленной кости. Все было бы куда проще, если бы у Эндрю были нектар или амброзия, но их нет. Руку Кевина приходится латать человеческими методами. Эндрю спаивает гостю немного вина, оставшегося с прошлого года, и вправляет кость, игнорируя крики, которым могли бы позавидовать гарпии. После кладет морскую губку на рану, чтобы не загноилась, привязывает к предплечью вытесанные из дерева столбики, которые, между прочим, планировал использовать для подвязки томатов, и накладывает сверху глину, чтобы Кевин не размахивал рукой, и кость срослась правильно. Ял Кевина пропускает воду. Эндрю не уверен, что есть смысл его чинить, вероятно, легче просто смастерить новый. Да и куда этот герой отправится с одной рабочей рукой? Даже если Эндрю направит течения и поможет ему спокойно отплыть, дальше — открытый океан и целое море чудовищ. Раз уж этот незадачливый аргонавт и с целой командой не сумел пересечь буйные воды и напоролся на гидру, то один не справится и в помине. Вот так Кевин и остается на острове. Отчасти, потому что ему явно благоволит кто-то из богов, иначе он бы не добрался до Огигии живым, а Эндрю и так разгневал олимпийцев достаточно. Мертвый герой явно их не осчастливит, хотя перегной для сада вышел бы просто отменный. Отчасти же Кевин остается, потому что, по мнению Эндрю, его надоедливая компания напомнит, почему жизнь в одиночестве так прекрасна. Кевин раздражает похуже оводов — те хотя бы не разговаривают, и их можно прихлопнуть. Он, истинный сын Афины, вместо того, чтобы поведать Эндрю, как там дела на Олимпе, пересказывает все похождения героев и историю становления божественного пантеона. Через неделю Эндрю может по алфавиту назвать каждого ребенка Зевса, а их, к слову, добрые сотни. Он искренне жалеет, что когда-то Зевс вытащил из своего уха Афину, а та в свою очередь породила чудовище, способное усыпить своей нудной болтовней не то что Цербера, а самого многоокого Аргуса. Но есть в Кевине и что-то любопытное. Может, даже притягательное. Например, то, как загораются его глаза, когда он рассказывает о чьих-то подвигах. Или яркая, искренняя улыбка, если он вспоминает своего смертного отца, который готовит юношей к участию в соревнованиях по пятиборью. Наверное, это даже закономерно, что Эндрю влюбляется в Кевина. Со времен его последних интрижек с мелкими божками прошло несколько лет, а он по олимпийским меркам совсем еще юн. Конечно он будет испытывать симпатию к привлекательному молодому полубогу. У Кевина красивое тело, смазливое лицо и планы на будущее, от которых захватывает дух. Кевин превосходно знает военное дело, и, Эндрю уверен, однажды станет великолепным стратегом. Да и, если честно, иногда его истории и правда интересные. Глаза Кевина блестят по-особенному, когда он рассказывает о своей возлюбленной. Ее зовут Тея. Она обычный человек. Сильная духом девушка, осмеливающаяся бросать вызов любому, кто скажет, что женщине не место на колесничных гонках. Кевин по ней скучает. Смотрит на свою руку, обернутую в уже потрескавшуюся глину, и заглушает боль вином. Эндрю тоже. Кевин идет на поправку медленно, но верно. Эндрю наблюдает, как он разрабатывает руку, метая диски, которые Эндрю вытесал специально для него. Будто ему больше нечем было заняться. Кевин, захлебываясь словами, вещает о том, как совсем скоро сможет смастерить новый ял и вернуться к Тее, чтобы забрать ее с собой и вместе свершать все эти геройские подвиги. Эндрю кивает на его речи, пока тоска вместе с вином насыщают ихор. Что может дать ему эта девушка? У Эндрю есть все. Он может подарить Кевину бессмертие, озолотить его или уговорить океаны благоволить его кораблям в дальних странствованиях. Он ничего не предлагает. Не пытается заставить Кевина остаться, даже не пробует продлить его пребывание на Огигии. Но, когда тот спрашивает, какие деревья можно срубить, чтобы построить новый ял, Эндрю на секунду кажется, что его золотая кровь леденеет в жилах. Он засыпает и просыпается, а Кевин неустанно работает над лодкой. Эндрю даже ругает его — нечего перетруждать руку, но у Кевина в голове лишь геройские подвиги да Тея. Если бы Эндрю был человеком, у него бы наверняка дрожали руки, когда он передавал Кевину корзину с провизией. Пресная вода, вяленое мясо, немного фруктов, хлеб, сети для ловли рыбы. Этого должно хватить, чтобы он добрался до родных земель. Эндрю просит море нести ял скорее, просит океан не буйствовать. Соленая вода ластится к его ногам, смирная, послушная. Эндрю проводит ладонью по ее глади, и волна изгибается под рукой, как прирученный пес, а затем подхватывает ял, унося его прочь от острова. Где-то ухает сова. Значит, Афина присмотрит за сыном. Когда лодка скрывается за горизонтом, Эндрю понимает, что, наверное, случайно положил в корзину что-то лишнее. Возможно, часть своего сердца, иначе как описать эту внезапную пустоту в груди. Отчего-то остров теперь кажется слишком большим для него одного. Непривычно есть в тишине или ткать без бесконечных историй о подвигах полубогов, которых Эндрю никогда не знал. Необычно, что красное вино перестает убывать в бочке. Странно не наблюдать за тем, как перепуганные перепелы разбегаются от летящего в них диска. Через пару недель море шепчет, что Кевин добрался до земли. Эндрю ткет первый гобелен. Раньше он занимался только одеждой. День за днем, пока Аполлон мчится по небу на колеснице, — и все они кажутся одинаковыми. Похожими на те, спокойные и простые, что были раньше. Однако тоска сковывает ребра железной клеткой, и Эндрю не может сделать настоящий вдох. Его праздное, одинокое существование — обычная полумера без цели и смысла. Тишина острова, разрушаемая лишь шипением волн, бьющихся о песок, и редкими вскриками птиц, одновременно оглушает и кажется слишком незначительной теперь, когда он привык разбавлять вечера разговорами. Язык будто прилипает к нёбу, а недели молчания заполняются бесконечными лабиринтами мыслей. Он даже удивляется — почему раньше одиночество казалось благом? Безоблачное небо Огигии — противоположность его мрачному настроению. Но ничто не может длиться вечно, и мало-помалу теплое солнце отогревает сердце. Эндрю заново учится жить в мире с самим собой, а тихие утренние прогулки по острову снова приносят покой.

***

Проходит чуть больше года с того момента, как Кевин покинул остров. По божественным меркам — сущая ерунда. К перепелкам за изгородью добавляются цесарки. Вина из нового урожая красного винограда слишком много для одного. Эндрю уже готовится ко сну, когда снова чувствует это. Кто-то на его острове. Полубог. На жалкую долю секунды он позволяет себе подумать, что это Кевин. Не с признаниями в чувствах, конечно, но просто заглянул повидаться. Однако на этот раз ощущения другие. Эндрю зажигает факел и идет на разведку. Первое, что он видит у грота — плот и лениво дрейфующие на волнах доски. Второе — насквозь мокрый парень, выбирающийся из воды. Едва его ноги касаются сухой кромки берега, он падает на колени и зарывается ладонями в песок. Эндрю закатывает глаза: кажется, прибитые к его острову полудохлые герои — часть божественного наказания, не иначе. Эндрю делает пару шагов навстречу юноше. Пляшущий огонь факела освещает сгорбленные плечи незнакомца и черные мокрые кудри, липнущие ко лбу. Когда он поднимает голову, Эндрю видит затравленный взгляд серых запавших глаз и глубокую царапину на скуле, окрашивающую щеку в алый. Парень, который до этого, казалось, едва дышал, движется на удивление резво. Секунда, острый блеск клинка, — и он прижимает лезвие кинжала к собственному горлу. Эндрю мгновенно взмахивает рукой, и волна выбивает оружие из дрожащих пальцев. Ему, конечно, все еще нужен перегной для сада, но сегодня он не в настроении смотреть на окровавленный песок. Незнакомец отчего-то считает, что Эндрю непременно его убьет. Медленно и мучительно. Тяжело, наверное, жить, думая, что вокруг одни враги. Возможно, только возможно, Эндрю заставляет морскую воду замедлить волны, не наплывать на берег резкими гребнями, а лишь неспеша на него набегать, едва ощутимо целуя песок. По мере того, как успокаивается море, замедляется и дыхание юноши. Это не совсем честный прием, подсмотренный у Гипноса, но куда лучше, чем ждать, пока этот герой решит утопиться или вытащит еще один нож. Эндрю убеждает его, что убийства полубогов не входят даже в десяток его любимых увлечений. Что парень, конечно, может вскрыть себе глотку, но лучше сразу у сада, чтобы Эндрю не пришлось тащить тело на другой конец острова. И вообще, если жить все же хочется, то у Эндрю найдется сухая одежда, еда и место для ночлега. Дом, что боги милостиво создали для его заточения, и правда большой, так что Эндрю размещает юношу, который так и не назвал своего имени, в одной из комнат, а сам запирается в своей — самой дальней. Утром гостя нет ни в доме, ни в саду. Эндрю проверяет берег и грот, но там пусто. Ни живого, ни мертвого полубога там нет. Остров достаточно большой, чтобы избегать компании другого человека, однако Эндрю все равно напряжен — полоумный герой с оружием рядом с его домом это не шутки. Да, конечно, человеческая сталь не сможет навредить ему, но вот цесаркам… Парень скрывается несколько дней. Ясно, что остров покинуть он бы не смог, да и Эндрю замечает, что с грядок и деревьев пропадает немного плодов. Однажды, когда Эндрю садится за ткацкий станок под ветвями разлапистого дерева, рядом мелькает тень. Так, день за днем, юноша подходит все ближе. Он оказывается даже выше Кевина. Интересно, огромный рост этих полубогов — тоже часть божественной насмешки? На то, чтобы разговорить парня, уходит добрая неделя. Его зовут Жан. Собственный божественный отец отдал его и еще одного ребенка Аиду, чтобы избежать наказания Зевса и скрыться в подземном мире. Эта история не трогает Эндрю — о жестокости бессмертных родителей он знает не понаслышке. Аид в свою очередь отдал игрушку сыну — Рико. Тот издевался над Жаном как мог. Иногда устраивал охоту. Отпускал его за пределы Царства Мертвых, а следом приказывал тварям подземного мира выследить и вернуть. В этот раз были фурии. Жан сумел уйти — власть Рико не распространялась на море. Глубокие царапины на теле Жана, оставленные фуриями, совсем не заживают. Немудрено — в когтях этих тварей содержится яд. Будь Жан обычным человеком, точно бы не выжил. Жан мало говорит. Эндрю тоже. Большую часть времени они проводят в молчании, но иногда Жан рассказывает о детстве с сестрой и смертной матерью. У него бархатный голос с акцентом, и иногда он задумывается на несколько секунд, вспоминая нужное слово на чужом языке. И, наверное, Эндрю еще после случая с Аароном должен был понять, что не стоит пытаться вытащить из Тартара человека, который отказывается хвататься за протянутую руку. Когда раны наконец понемногу начинают заживать, Жан говорит о том, что нужно вернуться. О том, что будет хуже, если он этого не сделает. О том, что он принадлежит Рико. О том, что тот может легко найти его сестру и мать. Для Эндрю ясно стремление к защите, пусть даже ценой собственной жизни, но он все еще помнит испуганные глаза Жана и дрожащие пальцы, прижимающие к горлу клинок. Сначала Эндрю убеждает его остаться до тех пор, пока окончательно не затянутся порезы — соль морского воздуха будет лишь раздражать их, а, раненый, Жан не может защитить не то что родных, но и самого себя. Эндрю кажется, что он влюбляется в Жана из-за того, насколько похожи их судьбы, насколько знакомой кажется чужая боль предательства от того, кто должен был защищать и любить. Или дело в редкой мягкой улыбке и ямочке на щеке? В размеренности, с которой Жан двигается? В отсутствии суетливости и резких жестов? После увлеченного и живого Кевина, тихий и незаметный Жан — спокойствие реки Стикс. Эндрю не помнит, когда в последний раз ощущал такое умиротворение. Чувство это рвется с треском. Легко, словно ветхая ткань. Жан просит инструменты, пусть негромкий голос чуть дрожит от ужаса, который лишь предстоит пережить. Эндрю помогает ему срубить деревья, смастерить ял, промазать доски смолой. Эндрю кажется, что он содействует убийству. Медленному и жестокому. Ихор стынет в жилах, когда Жан упрямо сжимает губы и кивает ему на прощание. Эндрю хотелось бы попросить его остаться. Уверить, что он может спастись, остаться на этом острове, где Рико не сможет его достать. Эндрю молчит. Он не имеет права пошатывать решение Жана, не имеет права мешать ему спасать родных, даже если ценой своей жизни. В конце концов, они и правда похожи. И Эндрю поступил бы так же. Он присаживается у кромки воды, пока та тихо пенится у ног и льнет к его протянутым рукам. Он шепчет просьбы: присмотреть и уберечь, переупрямить непопутный ветер и позаботиться о полубоге в пути. Эндрю кивает Жану, едва заставляя себя взглянуть в его глаза — дымчато-серые в лучах рассветного солнца, будто тучи, которых никогда не бывало в небе над Огигией. Он взмахивает рукой, и волна подхватывает ял. Веселые блики на спокойной воде режут глаза, острые, как ножи. Внутри у Эндрю пусто, но отчего-то хочется кричать. Солнце уже полностью поднимается, когда Эндрю наконец отрывает взгляд от горизонта. Когда крошечная точка исчезает из вида навсегда. Он садится за ткацкий станок и не встает весь день. К ночи у него готова половина гобелена. Следующим утром его вырывает из беспокойной полудремы ощущение чужого присутствия. Эндрю наскоро одевается, ругаясь себе под нос: он, кажется, должен быть наказан одиночеством, а не бесконечными незваными гостями. Но на этот раз Эндрю знает — это кто-то из богов. На берегу стоит Ники, заинтересованно глядящий по сторонам. Полы гиматия намокли от воды, но ему, кажется, все равно. — Разве тебе можно здесь находиться? — спрашивает Эндрю вместо приветствия. Ники переводит на него глаза и слабо улыбается. — Давно не виделись, Эндрю. Как ты? Эндрю душит вздох, вырывающийся из груди. — Ты рискнул навлечь на себя гнев Зевса только для того, чтобы поболтать? Ники поджимает губы. — Мог бы хоть изобразить радость. Эндрю не видел его несколько лет, но разве это большой срок? Не то чтоб он успел соскучиться, даже если Ники был одним из немногих, с кем Эндрю общался на Олимпе. Может, в другое время он бы правда был не прочь узнать, что нового произошло в мире, но сегодня все, чего он хочет — выпить вина и немного поспать. И, по возможности, разучиться думать и чувствовать. — Для чего ты здесь? Ники делает глубокий вдох. — Попроси прощения у Аарона. Эндрю чувствует как его брови ползут вверх. — А мамашу его из Тартара не вытащить? Так, в качестве примирительного презента. — Эндрю! — одергивает его Ники, округляя глаза, и оглядывается, будто ждет, что сейчас явится кто-то из пантеона, чтобы оттаскать их за волосы в наказание за неуважение. — Если ты извинишься, мы с Рене сможем уговорить его пойти к Зевсу и попросить тебя вернуть. Эндрю фыркает. — Вернуть куда? На Олимп? Спасибо, Ники, но мне и здесь неплохо. Одному. Выращивать перепелок явно увлекательнее, чем слушать божественные сплетни. — Одному? — переспрашивает Ники. — Вот только ты не один, верно? — К чему ты клонишь? Я один почти все время, если не считать… — О них я и говорю, — прерывает его Ники. — О героях. Кевин и Жан, верно? Эндрю прищуривается. — Ты о них знаешь? То есть, это и правда еще одна часть моего тупого наказания? Латать полубогов, чтобы они дальше выполняли за вас вашу работу? Я что, похож на Асклепия? Ники на секунду замирает статуей, словно взглянул в глаза горгоне. Только крылья на его сандалиях продолжают трепетать. — Не говори, что ты не понял, — просит он. — Чего не понял? — устало спрашивает Эндрю. Ники заламывает пальцы и отводит взгляд. Эндрю это совершенно точно не нравится — последний раз тот выглядел настолько неуверенным, когда по его вине Пандора создала свой ящик, и с тех пор мир людей заполнили болезни и несчастья. — Их отправляют сюда не для того, чтобы ты их выхаживал, — начинает Ники осторожно. — Ну, не только за этим. Помнишь, во время суда Аарон сказал, что так поступить могло лишь существо, которое никогда никого не любило? — К чему ты клонишь? — цедит сквозь зубы Эндрю, хоть, если начистоту, уже догадывается. — Мне не нравится быть богом вестей, — бормочет Ники, а затем продолжает уже громче: — Когда они поняли, что одиночество для тебя скорее наслаждение, чем наказание… В общем, ты будешь влюбляться в каждого полубога, который будет сюда прибывать. Но всегда будешь оставаться один. Они будут уходить от тебя. Эндрю зажмуривается. Он не должен удивляться. Он знал на что шел, знал, что эти жестокие создания не поймут его мотивов. Знал, что наказание будет суровым. Он, если честно, рассчитывал, что они превратят его в камень или лишат бессмертия. Может, даже обрекут на бесконечные муки, как поступили с Танталом и Сизифом, но настолько тупая и бессмысленная чушь? Боги и правда безжалостны и изобретательны в своей мелочности. Эндрю принял единственно верное решение. И теперь должен целую вечность страдать от неразделенных чувств? Из-за того, что лишил этот мир одной твари, от которой и пользы-то не было? Он понимает, что титаны и другие боги получали наказание хуже даже за куда менее значительные проступки, но сами олимпийцы разводили кровавые войны, пачками сбрасывали себе подобных в бездну и могли убить из-за одного косого взгляда. Но на то они и пантеон, верно? Мелкие божества, люди и другие существа для них лишь игрушки, способ скоротать бесконечную жизнь, наслаждаясь чужими муками. Эндрю открывает глаза. Если уж его все равно записали в расход и планируют издеваться до конца времен, то терять уже нечего. — Знаешь что? — шипит он. — Раз уж ты у нас божественный посланник, передай им вот что: пусть сосут мой… Слова «гигантский член» заглушаются раскатом грома, и за мгновение Эндрю промокает до нитки от внезапного ливня, хотя в небе ни облачка. Он хмыкает — спасибо, Зевс, завтра не придется заниматься поливкой. Ники смотрит на него с таким ужасом, словно он превратился в химеру. — Эндрю! Тот отмахивается. — Мне плевать. Я не буду извиняться перед Аароном. Пусть считает меня виноватым, если от этого ему будет проще жить. Я не жалею о том, что сделал. Даже зная последствия, я поступил бы так же. Лучше скажи, когда мне ждать следующего героя. Ники беспомощно разводит руками. — Когда сможешь пережить потерю этого. Эндрю кивает. Это логично. Они бы не дали ему такую блажь — заткнуть дыру в груди другим полубогом. Иначе какой смысл от разбитого сердца. Значит, чтобы оттянуть следующую боль, ему нужно продлить эту. Ладно. — Ты не знаешь, как там Кевин? — Путешествует со своей человеческой избранницей, — Ники ведет плечом и чуть улыбается. — Отправился добывать золотое руно. Эндрю чувствует, как часть напряжения, тяжелого, будто он Атлас, держащий земной шар, покидает плечи. Понимание, что у Кевина все хорошо — повязка на его разорванном сердце. Но Жан? Что будет с ним? Эндрю даже не уверен, что тот доберется до суши с этим ялом, который они построили. За Кевином присматривала Афина, за Жаном только Эндрю. Но его максимум — направить течения и отвадить штормы. Кто знает, какие чудовища решат напасть на него в пути. Однако перед ним — покровитель путешественников собственной персоной. Он поднимает на Ники глаза. — Проследи, чтобы Жан добрался до подземного мира в целости. Через пару недель вода шепчет, что Жан причалил к берегу. Так проходят добрые столетия, кажется. Не то, чтобы Эндрю сильно следил за временем. Здесь не сменяются сезоны, лишь солнце тонет в океане где-то за горизонтом, чтобы неизбежно вынырнуть с другой стороны, ласково поцеловать воду и бросить блики на капли росы, скатывающиеся с виноградных лоз, точно слезы. Огигия становится домом. Первым и настоящим. Мокрый песок обнимает стопы, волны ластятся к ладоням, и все вокруг оживает с первыми рассветными лучами. Тихое пение птиц, стрекот сверчков, мерный шепот прибоя — верные спутники Эндрю. Как и едва слышный хруст осколков в груди, когда его сердце раз за разом разбивается о ребра, разливая по золотой крови отчаяние так же искусно, как боги Олимпа разливают по золотым кубкам вино. Это наказание даже не самая большая несправедливость, с которой Эндрю сталкивался. Не самая мучительная. Но не слабеющая ни на день боль, поселившаяся глубоко внутри, будто выкручивает его наизнанку. Ему хочется вернуться на Олимп, схватить каждого из придурочных богов и одного за другим скормить их бездне, или найти мойр, переломать им пальцы и саморучно развязать каждый узел судьб героев, сплетающих паутину из нити его жизни. Иногда это почти терпимо. Когда появляется кто-то, похожий на Кевина или Жана. Когда Эндрю может практически игнорировать эти стягивающие нутро чувства, слишком занятый попытками вырвать жизнь очередного полубога из жадных лап Танатоса или спасти урожай от какого-нибудь сына Гефеста, придумавшего устройство, что должно было вспахать землю, но почему-то подожгло колосья пшеницы. Но иногда… иногда это просто невыносимо. Когда появляется кто-то наподобие Джереми. Джереми — настоящий сын Аполлона. Яркий настолько, что мог бы осветить бесконечную тьму Полей наказаний одним своим взглядом. Солнце его любит. Оно поцеловало его щеки и нос, оставив россыпь веснушек, и обласкало кожу, превратив ее в бронзу. У Джереми выгоревшие под палящими лучами волосы, карие глаза и восхитительная улыбка. Он вырезает из дерева авлос и играет человеческую музыку. Эндрю делает для него лук и стрелы. Иногда Джереми весел, иногда — серьезен. Он громко смеется, много говорит и отвечает на чувства Эндрю взаимностью. Эндрю впервые за целую вечность чувствует себя живым. Джереми задерживается на несколько месяцев — самый большой срок, что кто-то делил с Эндрю. И ему даже начинает казаться, что Джереми останется. Что яркий сын бога солнца сможет осветить его жизнь здесь, на далеком от остального мира острове. Но он тоже уходит. Улыбается даже не грустно, а все также счастливо, будто остановка на Огигии — просто пункт в его увлекательном путешествии по земному шару. Будто Эндрю сможет улыбнуться ему в ответ, когда ужас от предстоящего одиночества разрывает его душу, как безжалостный стрикс. Эндрю сжигает лук и авлос в костре тем же вечером. Пламя огня такое же жаркое, как лучи зенитного солнца. Он не считает, но все равно знает, сколько героев было на его острове. Скольким он помог и спас, или скольких целовал под покровом ночи. Отпускать каждого из них — рубить себя на части, отрезать голову гидре божественного наказания, прекрасно понимая, что на ее месте вырастет новая. Иногда короткая передышка, когда предыдущая рана зарастает, кажется настоящим благом. Иногда — проклятием, осознанием, что совсем скоро пытка начнется вновь.

***

Эндрю чувствует эхо чужого присутствия на закате, когда собирает яблоки. Он вздыхает. Неминуемость новой встречи опускается на плечи тяжелым саваном. Он знает, что у грота его ждет еще один герой, в которого Эндрю обречен влюбиться. Который покинет его так же неотвратимо, как и каждый предыдущий. Плот разбит в щепки. Отдельные доски прибило к берегу, но какие-то продолжают плавать на волнах. На мгновение Эндрю думает, что полубог уже где-то на острове, скрылся среди деревьев или пошел к дому. После он видит в воде, у самого берега, тело. Эндрю тут же устремляется к парню, хватает его под мышки и выволакивает на песок. Грудь полубога медленно вздымается и опускается. Его темно-рыжие волосы ловят блеск заходящего солнца и окрашиваются почти в багряный, словно кровь. А кровь везде. На его груди, животе и руках. Она льется из глубокого рассечения на лбу и заливает лицо. Из плеча, словно стрела, торчит бронзовое перо. Значит, его преследовали стимфалийские птицы, мерзкие вскормыши Ареса. Эндрю переворачивает парня на бок, давит на челюсть, чтобы приоткрылся рот, а после кладет руку на чужой торс и приказывает морской воде покинуть легкие. Она выливается изо рта и носа, и юноша начинает кашлять, хрипя и задыхаясь. Спустя пару секунд он садится, покачиваясь и продолжая отплевываться. Эндрю просто наблюдает за ним. Разодранная рубашка уже полностью окрасилась в алый, и парень выглядит слишком бледным. Того гляди вот-вот потеряет сознание. Он вытирает лицо окровавленными руками и поднимает на Эндрю взгляд. Помимо раны на лбу у него куча царапин на лице и разбита губа. Выглядит он так, будто Цербер жевал его всеми тремя пастями одновременно. Все вокруг красное, и мокрый песок пропитывается кровью, жадно съедает ее, словно желая насытиться. Белки глаз у парня порозовели, наверняка от ветра, и от этого голубые радужки на фоне бледной кожи и крови выделяются еще сильнее. Глаза у него слишком светлые для того, чтобы быть похожими на яркое, безоблачное небо над Огигией. Скорее напоминают лед. Эндрю не видел льда уже несколько сотен лет. — Кто ты? — хрипит парень и без чувств падает на песок. Эндрю думает, что нужно было его утопить. Из милосердия. Он тащит полубога в дом. Тот тощий и легкий, явно изможденный, но Эндрю все равно недовольно ругается себе под нос. Он вынимает бронзовые перья из чужого тела, обрабатывает и перевязывает раны. В знаниях растений и корений, которые помогают избежать загноения и останавливают кровь, Эндрю давно может посоперничать с самой Деметрой. Он не волнуется о том, что парень может испустить дух, — боги не были бы столь милостивы, чтобы позволить герою умереть сейчас, когда Эндрю на него глубоко плевать. Иначе где веселье? У Эндрю, к слову, есть отработанная стратегия. Чем дольше он держит полубогов от себя подальше, чем дольше сопротивляется навязанным чувствам, тем легче потом переживать их уход. Не сближаться с ними, говорить как можно меньше и ни за что не узнавать их. Он учится на своих ошибках. На следующий день парень приходит в себя. Эндрю придерживает чашку с водой, пока тот пьет, и лениво любопытствует: — Ну как, живой? — Я в порядке, — бормочет парень едва слышно и теряет сознание. Эндрю закатывает глаза. Следующим утром выясняется, что полубога зовут Нил. Это, в общем-то, все, что выясняется. Нил не очень-то болтлив, и это хорошо. Пусть немного посветит своей симпатичной мордашкой на острове и уплывет в закат, навстречу геройским подвигам. Его привлекательной внешности вполне достаточно, чтобы Эндрю начал что-то чувствовать. Вполне достаточно, чтобы наказание, виснущее над Эндрю, словно дамоклов меч, продолжало бесконечный цикл. Нил с подозрением смотрит на овощи и мясо в глиняной миске. После переводит взгляд на Эндрю. Подозрения в глазах становится больше. — Зачем мне тебя сначала спасать, а потом травить? — спрашивает Эндрю. — А зачем тебе вообще меня спасать? — в тон ему интересуется Нил. — Ты на моем острове, — напоминает Эндрю. — Мне нужно было стоять и смотреть как ты умираешь? Нил пожимает плечами. — Да. Эндрю моргает. Это необычно. Зачастую полубоги, впитавшие высокомерие с молоком матери, считают, что все им чем-то обязаны. Особенно мелкие боги вроде Эндрю или нереид с дриадами. В лучшем случае, воспринимают помощь как должное. Якобы, раз они решили посвятить свою жизнь бессмысленным геройским подвигам и по какой-то неведомой причине большинство олимпийцев в них души не чает, Эндрю тут должен их обхаживать. — Я не собираюсь тебя травить, — говорит он в конце концов и в доказательство забирает у Нила деревянную ложку, чтобы зачерпнуть овощей и сунуть в рот. Нил выглядит невпечатленным. — Ты же бог. Вряд ли тебе что-то будет. Эндрю вздыхает. Что за упрямец? — Тогда умирай с голода, — предлагает он, возвращая ложку в миску. — Только давай побыстрее, у меня еще куча дел. Нил поджимает губы и хмурит брови. Слышно, как у него урчит в животе. Он делает глубокий вдох и начинает есть. Эндрю поднимается со стула. Он почти доходит до двери, когда его окликают. — Погоди. Как тебя зовут? Эндрю оборачивается. У Нила под глазами залегли тени, а кожа все еще слишком бледная, почти сливающаяся с белыми повязками, если не считать запекшейся крови на порезах и царапинах, рассекающих лицо. — Эндрю. Нил улыбается. Слабо и неуверенно, будто не привык этого делать. — Спасибо, Эндрю. Очень вкусно. Эндрю выходит за дверь, ничего не сказав в ответ.

***

Будь воля Эндрю, он бы оставил Нила валяться в комнате. Тот до сих пор выглядит так, будто какой-то оракул начал было потрошить его для гадания, но в последний момент передумал. Но Нил упрям. Упрям настолько, что, кажется, прямо сейчас бы пошел чистить авгиевы конюшни просто вопреки тому, что его попросили этого не делать. Поэтому, к тому моменту, как Эндрю продирает глаза, Нил уже ждет его на кухне. На столе стоит очень кривая плетеная корзина, полная винограда и яблок. Эндрю смотрит на корзину. На Нила. На его острые скулы и впалые щеки, на растрескавшиеся губы и кровавые полосы заживающих царапин. — Зачем? Нил жмет плечами. — Привык отдавать долги. — Ты ничего мне не должен, — отвечает Эндрю. — Я спас тебя не для того, чтобы превращать в прислугу. — Но ты так и не ответил, почему меня спас. — Считай меня местной Амалфеей, — хмыкает Эндрю. Это даже иронично, учитывая, что герои раз за разом превращают его остров в Рог изобилия. — Нахожу бедных-несчастных полубогов и из чистой, незапятнанной любви к ним, спасаю жизни. — А ты любишь полубогов? — тут же задает вопрос Нил. И это попадает ровно в цель. Если бы Эндрю был дичью, выстрел Нила угодил бы точно в глаз. Потому что ответ — нет. Эндрю не любит полубогов. Эндрю вынужден их любить, а это совсем другое дело. — А кто вас не любит? — интересуется он вместо прямого ответа. Нил смотрит ему в глаза. — Ошибочно считать, что кто-то достоин любви по праву рождения. Любовь не нужно заслуживать, но и обязанностью она не является. Где-то очень, очень глубоко в груди Эндрю вспыхивает искра любопытства. — А ты судишь по себе? Нил не отводит взгляда. — Да. По кому судишь ты? — По всем вокруг. Разве ты не купался в обожании со своего рождения? Ответ становится очевиден, когда косая усмешка рассекает чужое лицо: резкая, яркая и короткая, словно вспышка молнии в темноте беспросветной ночи. На секунду Эндрю даже задумывается — а не Зевс ли божественный родитель Нила. — А ты? — говорит Нил. Эндрю не нравится, куда это ведет. — Почему за тобой гнались стимфалийские птицы? — спрашивает он. — Чем-то разгневал Ареса? Нил смеется. Тихо и совсем не весело. — В этот раз или вообще? Эндрю присаживается за стол, хватает из корзины яблоко. Его пыльный алый бок тускло блестит в лучах раннего утреннего света. — Давай начнем с «вообще». Нил тоже хватает яблоко и откусывает, не удосуживаясь даже вытереть о рубашку. — Вообще — своим рождением. Видимо, у богов войны странная привычка враждовать со всеми вокруг, включая собственных детей. Значит, не Зевс. Арес. Вот откуда этот цвет волос — человеческая кровь и бронза начищенного клинка. Эндрю кивает. — А что насчет этого раза? Нил вытягивает к нему руку. Исцарапанную, всю в шрамах. На двух из пальцев кольца. На первый взгляд обычные безделушки, одно из серебра и одно из золота, но мало ли какая магия скрывается внутри. — Вернул себе то, что никогда ему не принадлежало, — говорит Нил. — И раз уж я ответил на твой вопрос, ответь на мой. Почему ты меня спас? Эндрю бросает яблоко обратно в корзину. — Скажем так. Мы оба здесь потому, что боги ненавидят, когда у них что-то забирают.

***

Это давно перестало быть странным — знать, что Эндрю будет испытывать чувства к какому-то парню, когда он видит его впервые. Какое-то время это вводило его в ступор, потом раздражало. Сейчас он смирился. Сейчас он перевязывает торс Нила, чьи раны снова начали кровоточить из-за того, что он лазал по деревьям, собирая яблоки, и отрешенно думает, что это первый ребенок Ареса, прибывший на остров. Первый сын войны, который разобьет ему сердце. Раньше, особенно пока Ники не рассказал больше о наказании, Эндрю задумывался, за что ему мог понравиться тот или иной полубог. У кого-то было красивое лицо, у кого-то — тело. Кто-то был открытым и добродушным, кто-то — замкнутым и неразговорчивым. Но Эндрю перестал искать причины — не было смысла. Он не старался узнавать этих парней, находить в них что-то особенное. Чем более размытым оставался образ, тем проще было жить дальше. Подождать пару недель, пока полубог наберется сил для дальнего путешествия и залечит раны. Потерпеть это вынужденное соседство и небольшое неудобство в виде непрошеных чувств — и Эндрю снова свободен. Возможно, когда-нибудь он просто разучится любить, богам наскучит смотреть, и они оставят его в покое. Вот только в Ниле что-то есть. То самое, цепляющее, что он давно перестал искать намеренно. Что-то, что заставляет Эндрю смотреть на него чуть дольше, чем он должен, или разговаривать на темы, которые он редко затрагивал с другими. Нилу плевать на олимпийцев, на их снисхождение или одобрение. Он не пребывает в восторге от одного упоминания о них, как Джереми, и не боится, как Жан. Нил не стремится стать великим героем, о которых слагают легенды, как того хотел Кевин. Однажды Нил так громко ругает Посейдона за то, что тот когда-то науськал против него своего сына-циклопа, что бог, видимо, слышит их разговор и напускает на Огигию такой шторм, который Эндрю едва получается сдержать. В другой раз полубог поношает Артемиду, и они еще неделю не могут поймать никакую дичь, хотя у Нила, как у сына Ареса, есть врожденный дар прекрасно справляться с любым оружием, какое только попадает ему в руки. Нил приносит проблемы. Это интересно. Эндрю это не нравится, но он с нетерпением ждет, кого Нил начнет ругать следом. — Только не Деметру, — просит Эндрю с ноткой ехидства. — Я выращивал эти сады не одну сотню лет. Если с ними что-то случится, я самолично тебя утоплю и пущу на компост. Нил, стоящий по колено в море, разгибается и оборачивается к нему. Эндрю сшил ему одежду, но Нилу очень уж не терпится ее испортить, так что он не стал раздеваться, а только закатал рукава и штанины. Конечно, тут же вымочив их в соленой воде. — Сколько же тебе лет? Эндрю пожимает плечами. — Перестал считать. Нил мычит в ответ и снова запускает руки в воду. Он пытается поймать рыбу. Эндрю ничего ему не говорит на этот счет — ждет пока тот сам догадается. Картина кряхтящего Нила, пытающего схватить скользкий хвост, уморительна, а у Эндрю не так много поводов забавляться. — А мне двадцать, — говорит Нил. — Сколько из них отец пытается тебя убить? Нил задумывается. — Где-то… двадцать. Наверное, хотел дочь. Но он не то чтоб пытается меня убить. Я будто муха, которая летает по его спальне. Стою внимания, только когда мелькаю где-то перед глазами. Если бы он хотел меня убить, давно бы это сделал. Особенно, когда кольцо было у него. — Что это за кольца? — тут же цепляется за подсказку Эндрю. Он знал одного любителя побрякушек, сына Афродиты, но Нил не похож на того, кто будет таскать украшения просто потому, что они симпатично смотрятся. Нил вытаскивает руку из воды, смотрит на пальцы. — Серебряное — просто семейная ценность, передается из поколения в поколение. Мама отдала его мне, чтобы я подарил человеку, которого полюблю, и все такое, — Нил показательно закатывает глаза. — Будто у меня есть время на такую ерунду. Второе скрывает от тех, кто хочет мне зла. Они просто меня не видят. У мамы было такое же. Я успел украсть только свое, второе все еще у отца. — Здесь безопасно, — замечает Эндрю. — Никто не может навредить тем, кто находится на острове. Именно поэтому полубогов сюда и прибивает. Обычно их божественные родители так пытаются их спасти. Нил с иронией приподнимает брови. — Тогда почему здесь оказался я? Эндрю хочет сказать: «Чтобы разбить мне сердце, конечно». Он говорит: — Не знаю. Может, кто-то из богов решил над тобой смилостивиться. Выглядел ты правда жалко. Нил насмешливо фыркает. — Как благородно с их стороны, — и снова запускает руки в воду. Рыба выскальзывает из его пальцев. — У тебя правда нет гарпуна? Я не верю, Эндрю. Как ты тогда их ловишь? Эндрю присаживается на корточки, прикасается к воде. Волна лижет пальцы, откатывается, а через секунду выплевывает рыбину прямо на берег. Эндрю поднимает на Нила глаза. — Примерно так. Тот смотрит на него с недоверием и обидой. — И ты просто смотрел, как я мучаюсь, и молчал? Эндрю чувствует, как уголок губ чуть дергается, но душит улыбку в зачатке. — Так веселее.

***

Помимо очевидного, у наказания Эндрю есть еще парочка раздражающих сторон. Например, герои не могут покинуть остров, не пробыв там по меньшей мере нескольких недель. Около месяца, пожалуй, но не то чтобы Эндрю намеренно считал. Если полубог пытался сделать это раньше, то поднимался шторм или начиналась гроза настолько сильная, что отплытие приходилось отложить. Так же было с ялами. Эндрю пытался построить парочку в моменты передышки, когда был на острове один, чтобы герои не тратили свое и его время, но в итоге лодки, пришвартованные в гроте, разбивались о скалистые берега или уносились в открытое море. Эндрю быстро понял намек. Сейчас они с Нилом сидят у костра. Искры вырываются из трещащего пламени, взлетают куда-то высоко в небо, тухнут на полпути. По лицу Нила бродят тени, словно слабые отголоски мыслей, а огонь топит лед глаз, делает цвет чуть ярче, чуть более похожим на голубизну русла спокойной реки. Единственной, которой Эндрю не смог бы управлять. Вот так, когда одна сторона лица Нила полностью освещена костром, а вторая тонет во тьме; когда его волосы напоминают зажженный факел, — символ отца — а уголки губ чуть опущены, он и правда похож на сына Ареса. Будто в любой момент готов схватить копье и пуститься в битву. Нил здесь уже пару недель. Прошла бледность кожи, и он даже немного загорел из-за частой работы под солнцем. Нос у него шелушится, а рубашки все время рвутся, потому что Нил цепляется ими за ветки деревьев или колючие кусты. Однажды за ним и вовсе гнался олень. Нил помогает Эндрю во всех делах, хотя его даже ни разу не просили. Нил рассказывает об их путешествиях с матерью, о том, как Арес пытался вернуть их, неясно зачем. Нил считает, что отец любит его мать. Какой-то больной и ненормальной любовью. Так, как умеет бог войны. Рассказывает о том, как Арес украл ее из дома, когда она была совсем юной. О том, что Нил не понимает, почему мать так стремится его защитить, почему не ненавидит его, когда он так похож на отца. О том, что Нил любит ее больше всех на свете и хочет лишь одного — чтобы она была в безопасности. О том, что это невозможно. — Если бы я мог, я убил бы его, — говорит он тихо. Это почти шепот, и на секунду Эндрю кажется, что он услышал чужие потаенные мысли. Эндрю делится тайной в ответ. — Я убил свою мать. Нил поворачивается к нему. Он выглядит ненастоящим в этом пляшущем свете искр, в тенях, нежно обнимающих его силуэт. Словно просто морок, навеянный Морфеем. Эндрю смотрит на него в ответ. Он никому об этом не рассказывал. — Она была богиней? — интересуется Нил. Будто в этом нет ничего такого. Будто это не заслуживает страшной мести олимпийцев. Будто Эндрю не какой-то там монстр, порожденный самой бездной, как любили говорить остальные. — Сето, — говорит он. — Богиня опасностей океанов и морских чудовищ. — Должно быть, она и сама была чудовищна, — замечает Нил. Эндрю хватает с земли ветку, чтобы чем-то занять руки. Чтобы не смотреть на Нила. Выводит на земле какие-то символы, а когда понимает, что это имя Аарона, тут же стирает. — У меня есть брат. Близнец. Мать тогда, как поговаривают, была любовницей у многих богов. В том числе и у Тартара. И, насколько я знаю, в человеческом мире такого не бывает, но у нас — да. Мы с братом похожи, как две капли воды, полностью в мать, но, возможно, у нас разные отцы, — и на недоуменный взгляд Нила закатывает глаза. — Не слышал о Диоскурах? Почему ты вообще удивляешься? Зевс вытащил Афину из уха, а Афродита родилась из крови и морской пены. Нил фыркает в ответ и слабо улыбается. Эндрю продолжает. — Она швырнула меня с Олимпа, как новорожденного щенка. Аарона оставила. Я бы, наверное, сдох, если бы не Ники. Он отнес меня в человеческую деревню, и какое-то время я жил среди людей. — Это были хорошие люди? — осторожно спрашивает Нил. Эндрю не отводит взгляд. — Нет. Ники забрал меня, когда мне было шестнадцать. Я чуть не утопил в реке одного ублюдка. Жаль, не успел. С тех пор я жил на Олимпе. Мы с Аароном стали ближе, но мать, конечно, была против. Даже не смотрела на меня. Аарон все время был в синяках, но говорил, что просто неуклюжий, вот и ударяется о проемы или падает на ровном месте. Но я же не идиот. — Она его била, — понимает Нил. Это даже не вопрос — утверждение. Эндрю кивает. — Я пытался говорить с ним, пытался убедить защищаться, предлагал уйти вместе, вдвоем. Но он не слушал. Тебе ли не знать, насколько нормальным кажется насилие, когда живешь с ним всю жизнь. Тогда я говорил с ней. Предупреждал. Она не послушала. Поэтому я убил Горгону, притащил ее голову на Олимп, превратил мать в камень, раздробил и сбросил в Тартар. У Нила медленно открывается рот, а в глазах сверкают отблески. То ли костра, то ли восхищения. Эндрю обводит рукой остров. — Это — мое наказание. Нил прищуривается. — Тебя наказали? Но ведь ты сделал это не просто так. Эндрю отбрасывает ветку, топчет повторения имени брата, выведенные на земле, ногой. — Они считают иначе. Удивляет, что олимпийцы так ценят кровные узы? — любопытствует он с издевкой. — Конечно, — Нил, кажется, и правда возмущен. — Да каждый из них… — Они пантеон, — напоминает Эндрю, перебивая запальчивую речь. — Я же — мелкий божок, а по слухам, так и вовсе сын Тартара. Мой брат сказал, что подобным образом мог поступить лишь тот, что никогда никого не любил. Они считали меня чудовищем, Нил, сыном самой бездны. Я просто не стал их переубеждать. Смертные страдают и за меньшее. Нил переводит взгляд на костер, поджимает губы. — Это несправедливо. — Да, — легко соглашается Эндрю. — Но здесь неплохо. Мне нравится Огигия и нравится, что вокруг никто не ошивается. Здесь спокойно и тихо. Нил хмыкает. — То есть, они хотели наказать тебя одиночеством, но у них не вышло? — Вроде того. Так что они выбрали другой способ. Нил бросает на него вопросительный взгляд, но Эндрю молча встает и уходит в дом, понимая, что рассказал слишком много. Он чувствует, что Нил смотрит ему в спину. Эндрю кажется, что в этот момент между ними что-то повисает. Может быть, это Мойры завязывают очередной узел на нити его жизни.

***

Нил оказывается умнее, чем Эндрю того бы хотелось. Он задает вопросы. Что хуже — правильные вопросы. Нил спрашивает, как часто на остров прибывают герои. Сколько их было, насколько они задерживаются и почему. Он задает очередной вопрос, когда намеренно загоняет Эндрю в ловушку, как хитрый и ушлый мелкий гаденыш. Эндрю сидит на дереве в нескольких метрах от земли, а Нил стоит внизу, задрав голову, и продолжает спрашивать. — Каждый гобелен в коридоре к твоей комнате посвящен одному из героев, да? Эндрю на секунду замирает. Он не знал, что Нил ошивался около его комнаты. Он взвешивает в руках персик. Тот тяжелый, но явно слишком мягкий, чтобы Нил потерял сознание, даже если Эндрю попадет ему точно в темечко. — Не помню, чтобы разрешал тебе шататься по коридорам, — замечает он. — Но ты и не запрещал, — тут же отвечает Нил. — Я прав, да? — Это не имеет значения. — Если бы это не имело значения, ты не ткал бы гобелены, — упрямо заявляет Нил. Эндрю злит его глупая упертость. Если бы Нилу досталось наказание Сизифа, он бы затолкал этот камень не то что в гору, а на сам Олимп. Просто из чувства неповиновения. Это раздражает настолько же, насколько и привлекает. — Я пересчитал гобелены, — не сдается Нил. — Их столько же, сколько и героев. Эндрю смотрит на него сверху вниз. Есть ли смысл отпираться? Какая разница, что Нил узнает, если он и так обо всем догадывается? В конце концов, он тоже скоро уйдет. — Да, — признает он. — Каждый посвящен одному из героев. Нил закусывает губу. — Почему ты это делаешь? Ты говоришь, что тебе нравится быть одному, так почему ты ткешь эти гобелены, будто скучаешь по тем, кто был здесь? Эндрю молчит, спокойно складывает в корзину персики. — Ты говорил, что боги выбрали другой способ тебя наказать, когда поняли, что изгнание никак на тебя не влияет. Что это за способ? — Почему это важно? — спрашивает в ответ Эндрю. Нил недоуменно мотает головой. — В смысле — почему? Просто важно, и все. Эндрю делает глубокий вдох, поднимает глаза. Сквозь яркую зелень листвы тут и там виднеются осколки безоблачного неба, словно разбитое стекло. Нил не отстает. — Как там было? «Так может поступить только тот, кто никогда не любил», верно? Эндрю не выдерживает. Бросает в Нила персик, но тот уворачивается. — Да, Нил. Они сделали так, чтобы я выхаживал каждого их полудохлого сына. Так, чтобы я влюблялся в каждого тупого полубога, который здесь оказывается. Так, чтобы каждый из них в конце концов оставил меня одного. Чтобы я понял, как это мучительно — когда отнимают того, кого ты любишь. Навсегда. Нил бледнеет так резко, что кажется, словно он вот-вот рухнет замертво. Глаза у него огромные. — Но ты здесь несколько сотен лет, — слабо выдыхает он. Эндрю отворачивается, не в силах смотреть на его пораженное лицо. — Видимо, боги считают, что я плохо усваиваю уроки. Нил наконец затыкается. Тишина одновременно приносит облегчение и давит. Корзина уже полна, но Эндрю даже не думает спускаться. Может, до Нила дойдет, и он куда-нибудь смоется. До него не доходит. — Эндрю, — зовет он неуверенно. Эндрю устало вздыхает. — Что. — Прости, — бормочет Нил. Эндрю смотрит на листья. Они трепещут на ветру, хлопают друг о друга и шелестят. — За что? Секунды тишины кажутся годами. Самыми длинными в жизни Эндрю. — За… за то, что ты должен меня полюбить. Эндрю думает о том, что нужно было его все же утопить. Из милосердия. К себе, как минимум. — Уйди, — говорит он. Слышно, как Нил переминается с ноги на ногу. — Куда? Эндрю срывает листок, висящий прямо перед его глазами. Он плотный, напитанный солнцем и водой. Живой. — Куда-нибудь, где я не буду тебя видеть. Нил что-то невнятно мычит. Эндрю смотрит на его удаляющуюся спину. Отпускает листок и наблюдает как тот медленно опускается на землю, подхваченный слабым ветром.

***

Эндрю вручает Нилу ящик с инструментами. — Доски есть в деревянном домике на западе острова. Если нужна будет помощь — говори. Нил смотрит на него так, будто Эндрю приковал его к скале и натравил орлов. Будто предал. — Ты хочешь, чтобы я ушел? Эндрю не хочет. Именно поэтому нужно, чтобы Нил уехал как можно скорее. — У тебя наверняка куча геройских дел. Это не ответ на вопрос, и, Эндрю уверен, Нил тоже это понимает. Нил опускает глаза, смотрит на свои босые стопы. Отпечатки оставили следы на мокром песке берега. Скоро их смоет волной, словно Нила здесь никогда и не было. — Мне нужно убедиться, что с мамой все в порядке. Что она в безопасности. От этих слов даже не больно. В этом нет абсолютно ничего нового. Одно и то же на протяжении веков. Что-то такое же постоянное, как Уран и Гея. Эндрю деланно равнодушно пожимает плечами. — Тогда вперед. Остров тебя отпустит. Что значит: считай, что ты уже разбил мне сердце. Эндрю уверен, что Нил тоже это понимает.

***

Они снова на берегу, но сейчас в тишине. Они теперь почти все время молчат. У Эндрю такое ощущение, что Нил уже уехал, хотя он все еще здесь, на расстоянии вытянутой руки. Даже меньше, но проверять точно не стоит. Волны облизывают борта лодки, словно им не терпится отнести ее от острова как можно скорее. Эндрю передает Нилу корзину со съестным. Нил сплел ее сам. Они стали получаться у него куда лучше и уже не такие кривые. — Спасибо, — шепчет Нил. Их пальцы соприкасаются на краткое мгновение. — За все. — Всегда рад помочь, — лжет Эндрю. Нил почему-то не уходит. Эндрю почему-то тоже. Брезжит рассвет, море волнуется и жадно, играючи ловит редкие блики солнца. Эндрю думает, что, может, ему, как и морю, стоит позволить себе одну вольность. Одну слабость. — Как насчет поцелуя? — спрашивает он. — На обещание тихого моря. И на прощание. Нил улыбается. Слабо, дрожащими губами. Глаза у него грустные, а в них — никакого льда. Он тянет руку к лицу Эндрю, на мгновение замирает и прикладывает ладонь к щеке, когда Эндрю кивает. — Не сейчас, — шепчет Нил. — Когда я вернусь к тебе. Как тебе такое обещание? Эндрю знает, что это ложь. Сладкая, как зерна граната, и столь же губительная. Он не может сдержать смешка. Даже не пытается. Этот звук словно делает Нилу больно. Его лицо искажается, он ставит корзину на песок и обнимает щеки Эндрю обеими руками. — Тебе не нужно ткать мой гобелен, — говорит он уверенно, и Эндрю против воли ловит его горящий взгляд. — Не нужно, слышишь? Я вернусь к тебе. Эндрю ему не верит, но все равно кивает. Нил хмурится, закусывает губу, а затем отрывает руки от лица Эндрю. Его пальцы дрожат, когда он стягивает серебряное кольцо, когда хватает ладонь Эндрю и надевает его на чужой палец. Он стискивает руку Эндрю до боли. — Я вернусь к тебе, — и звучит это почти зло. Эндрю чувствует тепло металла, нагретого чужой кожей. У него перехватывает дыхание, и хоть дышать ему совсем необязательно, пульс учащается, разгоняя по венам ихор. Эндрю пытается вырвать руку из чужой хватки, но ярость явно прибавляет Нилу божественных сил. — Нет, — шипит Эндрю. — Это кольцо… — Я знаю, — перебивает Нил. — Именно поэтому отдаю его тебе. Как и хотела мама. «Человеку, которого полюблю». Так сказал Нил. Эндрю целовал многих парней, со многими был близок, но когда он обнимает Нила на прощание, прижимая так близко, как только получается, это кажется интимнее всего, что он делал раньше. Эндрю знает, что Нил не вернется. Что он нарушит свое обещание, даже если против воли. Боги не дадут им такой милости. Море уносит ял, уносит самую большую часть сердца Эндрю. Ему кажется, что последнюю. Он смотрит Нилу вслед и хочет разбиться пеной о скалу, как одна из этих волн. За каждым из полубогов, которые покидали его остров, кто-то присматривал. Эндрю знает это — видел знаки вмешательства божественных родителей. За Нилом присмотреть некому, а власть Эндрю не распространяется далеко. Пусть у Нила есть кольцо, защищающее его ото всех, кто хочет причинить ему боль, океан все еще полон опасностей и чудовищ. Эндрю знает один способ. Он никогда им не пользовался. Не думал, что когда-то захочет воспользоваться. Он присаживается у воды, и волны ластятся к нему, послушные и живые, пытаются утешить, словно нежные руки. Эндрю может попросить кое-что. Океан не откажет, если Эндрю согласится заплатить цену. Безопасность Нила взамен на одну крохотную каплю. Сущая ерунда. Океан пенится у ног, неистовый, взбудораженный. Слеза падает в море. Мойры затягивают узел. Соль за соль.

***

Через несколько недель море шепчет ему, что Нил добрался до суши.

***

Уже три года, как на острове не появлялось новых героев. Эндрю знает. Он считал.

***

Каждый день похож на предыдущий, и Эндрю не знает, хорошо это или плохо. Он должен бы радоваться затянувшемуся одиночеству, спокойному времени, когда есть только он, его сад и ткацкий станок, к которому он не приближается, чтобы не поддаться искушению, пусть ничего и не обещал Нилу. Он не носит кольцо на пальце, — слишком большая вероятность, что мягкое серебро погнется из-за тяжелого труда, — но оно висит на груди. Нить прочная, не рвется, сколько бы Эндрю не тянул за нее, задумавшись о своем. Словно Мойры и тут постарались. Он все еще хочет сломать старухам пальцы. Эндрю печет хлеб и булочки с изюмом. Делает вино по рецептам самого Диониса, хотя они за эти пару сотен лет, что он провел на острове, наверняка устарели. Растит свой сад, радуясь, что Деметра не держит на него зла — урожай выходит что надо. Работает с кожей. Штаны из нее получаются хорошие. Верхняя одежда тоже. Иногда он стоит у грота, а волны шепчут ему секреты, рассказывают о далеких кораблях, бороздящих океан. Эхо их голосов разносится по пещере, и это почти похоже на музыку. Иногда мимо проплывает трирема, и Эндрю нагоняет на нее шторм, чтобы посмотреть, как люди бегают по палубе, суетясь и натягивая паруса. Иногда быть в одиночестве — высшее благо. Иногда он хочет броситься в море и плыть, пока не наткнется на Харибду, которая его сожрет. Второе — редкость. У него есть Огигия, ее ясное небо, вода и песок. Все это — его. Это, и ничто больше. Да и остров бы не отпустил. Эндрю тянет за нить, продетую сквозь кольцо. Иногда он хочет, чтобы она порвалась, но чаще — нет. Он не надеется, что Нил вернется. Он не знает, хочет ли, чтобы на остров прибыл новый герой. Это означало бы исцеление от старой раны, но появление новой. Три года — чуть больше тысячи дней. По меркам богов — ерунда, но самый большой срок, на который Эндрю оставался один. Он не хочет думать, что это может значить, но все равно знает. Это значит, что Нил — самая большая дыра, оставленная в его груди. Сын Ареса, как ему и полагается, вырвал из Эндрю сердце, нечаянно и легко. На закате листья деревьев окрашиваются в желтый, а бока яблок отливают оранжевым. Все вокруг золотое и красное, как ихор и кровь, и Эндрю в такие моменты позволяет себе представить, что на острове вечного лета ненадолго разыгралась осень. Он складывает в корзину гроздья винограда, налитые, напитанные солнечным светом. Ягоды спелые настолько, что порой лопаются в руках, а сок, липкий и сладкий, течет по пальцам. Он как раз ополаскивает от него руки, когда снова чувствует это. Чужое присутствие. Он замирает и в этот миг в его голове нет ни одной мысли. Он не готов. Он знает, что не готов, что его чувства к Нилу еще не прошли, они звенят в груди, как натянутые струны лиры, тоскливо и тонко. Здесь не должно быть полубога. Но он есть. На краткое мгновение ему хочется спрятаться. Притвориться, что на острове никого нет, что это место заброшено и забыто. Конечно, он этого не делает. Он собирает всю свою божественную волю в кулак и идет к гроту. Кто-то стоит на берегу, около небольшой парусной лодки. Закатное солнце светит полубогу прямо в спину, и Эндрю не может разглядеть его лица, но, кажется, тот смотрит в другую сторону. Море волнуется, пляшет и ловит блики — яркие отблески уходящего дня. Эндрю кажется, что он знает эту невысокую фигуру, этот яркий цвет волос, но не позволяет глупой надежде разрушить его заново. Эндрю делает пару шагов, и юноша, заметив движение, поворачивается к нему. Солнце бросает последний луч, яркий, почти полуденный, и скрывается за горизонтом, а Эндрю наконец может разглядеть лицо, когда парень бросается в его сторону. Эндрю кажется, что он разучился дышать. Чужой вес едва не сбивает с ног, и Нил врезается в него, настоящий, живой и теплый. Он пахнет солью, морем, и потом и смеется куда-то в волосы Эндрю, пока тот стискивает руки на чужой рубашке. Эндрю чуть отстраняется, хватает его за щеки, проводит пальцами по шрамам, оставшимся от когтей стимфалийских птиц, но это Нил, это точно Нил, и его улыбка ярче безоблачного неба над Огигией. — Ты вернулся, — шепчет Эндрю. Шепчет, словно произнеси он эти слова чуть громче, так, чтобы в них хоть тонкой ниточкой смогла скользнуть надежда, Нил рассыплется в его пальцах лихорадочным сном. Нил кивает, отчаянно и быстро, и улыбается, как ненормальный. — Я же обещал.