Объективен

Понимание, что красота – вещь субъективная, приходит к Олегу раньше, чем он узнаёт определение слова «субъективность». Серёжа красивый – это он видит сразу, только объяснить, почему тот красивый, не может. Просто знает. Остальным же эта истина отчего-то оказывается непонятна. В детдоме озлобленные и недолюбленные дети зовут Серого лишайным, облезлым, грязным, а потом Олег дотошно, до разбитых носов и ободранных коленей, разъясняет, как те неправы. Объяснить их неправоту Серёже уже сложнее – словами Олег владеет хуже, чем телом. — И ничего не облезлый, — Слова красиво на язык не ложатся, а он хочет, чтобы красиво, чтобы Серёже понравилось, чтобы поверил. Сидя на корточках рядом с его кроватью, Олег ждёт ответа и точно знает, не уйдёт, пока его не дождётся. Серёжа накрылся одеялом с головой и вылезать наотрез отказывается. Молчит. Попытка заглянуть под одеяло проваливается – Серый выдёргивает край из рук Олега и кутается крепче. Запрещённая территория. Нельзя. — Не трогай, я грязный, — голос из-под одеяла приглушенный, хриплый. Плакал, значит. — Кто сказал, что грязный? Это вон Игнат со своими патлами грязный. Олег опоздал, но услышал достаточно, чтобы знать, кому нужно разбить лицо. Уже после визгов заметившей потасовку уборщицы, после старика-завхоза, разнявшего сцепившихся мальчишек, сидевший у медсестры в кабинете Игнат утирал кровь с разбитой губы и плакался, что «Волков ему руку сломал». Олег знает, что никакую руку он не ломал, Игнат просто нытик и мудак. Серый из-под одеяла шмыгает носом, а потом фыркает — пытается засмеяться, но заложенный нос мешает. Потихоньку успокаивается. Олег границы убежища всё же решается нарушить. Одеяло за край поднимает, на себя тянет. Показывается взъерошенная рыжая голова – длинные волосы спутались и закрывают красные, зарёванные глаза. — Не оттирается. Что именно «не оттирается» Олег спросить не успевает. Крепость из одеяла и подушки пала. Серёжа окончательно сдаётся, и высовывает руки из-под одеяла. На предплечьях, до красных полос – вдавливали явно с силой – где ручкой, а где маркером выведены тёмные полосы. Веснушки перечёркнуты, будто в крестики-нолики играли, а белые пятнышки закрасить пытались. Полосы неровные — Серёжа пытался вырваться. Уроды. Игнатовские прихлебалы держали крепко. Мылом отмывается только ручка, царапины от которой Олег аккуратно заглаживает пальцами, будто так исчезнут быстрее. Для того чтобы оттереть маркер, ему приходится выпросить у завхоза растворитель. Потом будут жвачки в волосы, пролитая гуашь и компот на голову Серому. Это только тогда, когда Олега не бывает рядом. Вычищая жвачку – где достали-то её только – он шутит, что за ним глаз да глаз нужен. Серёжа почему-то на шутку обижается и на все вопросы до конца дня только огрызается. У Серого волосы всегда распущенные или собранные в расползающийся хвост — резинки растянутые и уже не держатся. Олегу, конечно, так приятней, и удобнее пальцами в них забираться, гладить, пока ворчание Серого не сменится расслабленным сопением. Это нравится обоим. В какой-то момент Олегу приходится признать, что будь у Серёжи волосы заплетены, то страдали бы намного меньше. Косичка была бы красивой, будто золотая цепочка или колос. Олегу заранее нравится. В голове быстро рождается план, для исполнения которого помощь он находит в довольно неожиданном, но логичном месте. Танька стоит перед входом в коридор, где начинаются женские спальни, дальше не пускает и смотрит как на врага народа. Конечно, на чужую — девчачью — территорию зашёл. А Танька ведь у тех за старшую, пускай и негласную – Олег любое старшинство уважал. Спину колесом выгнула, смотрит так, с подозрением. — Чего тебе? Волков, — Фамилией припечатывает, и за спиной у неё сразу стихает девчачий гомон. Слушают, значит. — Помощь нужна. Олег себя делает меньше — плечи опускает, голову пониже и говорит тише. — Денег не дадим, домашку списать — тоже. – И говорит за всех разом, ну чисто, мамка! — Не, я не за тем. Олег хочет возмутиться, но молчит. Не хватало ему ещё сейчас права начать качать. Не просил он никогда списывать — Серый всегда помогает, а денег он и сам достать может. — Зачем тогда? Непонятно, то ли Танька расслабилась, то ли напряглась сильнее. Олег бы и сам напрягся. Зачем бы он вообще мог прийти к ним. — Косички… — Он кивает на длинные русые косы Таньки, — Научите, как сделать. Сзади кто-то из девочек начинает хихикать, но Олег слышит звук щелбана, и та замолкает. Смотрит на него Танька теперь понимающе. Олегу понадобилось время, чтобы понять почему. Девчонки шепчутся – но уже кажется только для виду – и соглашаются. Олег с прилежностью, какой на уроках не показывает, следит, как они демонстрируют на длинных Танькиных волосах мастерство плетения. Трогать их волосы для закрепления увиденного, ему никто не даёт — да Олег бы и не стал — дают верёвочки, чтобы смотрел и повторял. Что-что, а работать руками он умеет, Дмитрич его всегда на уроках труда в пример остальным ставит. Продемонстрировать, чему он научился, не терпится: Олег мельтешит, опасаясь, что план сорвётся раньше времени, резинку прячет в потном кулаке. На шёпотом озвученную просьбу «сесть и не двигаться» Серый щурится с подозрением. Олегу кажется ещё чуть-чуть и тот сбежит по надуманной причине, но нет, садится на качающийся табурет и не двигается. Волосы не слушаются, из пальцев выскальзывают, но Олег упрямо действует по инструкции, как учили. И старается не думать, насколько мягкими волосы ощущаются. Не думать об этом оказывается сложнее, чем плести косичку. Закончив, он повязывает на конце одолженную Танькой розовую резинку. В туалете Серый долго и пристально разглядывает себя в зеркало, прежде чем, наконец, произносит тихо, словно неуверенно: — Красиво. Олег знает, что некрасиво. Волосы торчат, кое-где пряди выбились, и не слишком симметрично, но Серёжа так на себя в зеркало смотрит, что Олег верит – красиво. Красивый. — Ещё потренируюсь, и вообще идеально будет. Олег доволен. Было приятнее даже, чем когда он Серёже киндер притащил, с лисичкой внутри. — А на чём тренировался? — тот кончик косички между пальцев крутит, а Олег боится, что резинка слетит. — На веревочках. Серёжа кивает. — Девочки дали. Олегу кажется, что он оправдывается. Что оправдываться нужно. — Так ты к ним за этим бегал? Видел, значит. — Ну да, — Олег ловит его взгляд в зеркале, — а ты что подумал? Серёжа пожимает плечами — значит, ничего. — На мне тренируйся, на волосах лучше, чем на верёвках, — говорит просто. Олег кивает поспешно — пока Серый не передумал. Спать тот ложится, не расплетаясь, и на следующее утро идёт так в школу. После сна косичка стала ещё хуже, но Серый и не думает её поправлять, а Олег взгляд оторвать не может – его работа, он сам сделал. Его. В старших классах Олег засматривается на Серого подолгу, пристально, и может дольше положенного «по-пацанским» понятиям. Так, на каждое «пидор», брошенное в спину — в лицо этим «натуралам» не хватало яиц — Олег с гордостью принимает разбитые костяшки, чувство удовлетворения и очередной вызов к директрисе на ковёр. Впрочем, ещё он получает нотации от Серого, что считает высшей похвалой. — Зачем полез? К тебе прицепятся. С усердием и праведным гневом на лице, тот щедро мажет зелёнкой, выпрошенной у медсестры, ссадины. Олег думает, что и пусть, он им ещё раз всё дотошно объяснит, а если не поймут, придётся сломать что-нибудь. Чтобы уж точно. Серёжа говорит-говорит-говорит, и Олег слушает, улыбается — как дурак, наверное, так красиво, как Серый он улыбаться не умеет — и не морщится, когда зелёнка щиплет. За Серого болит сильнее. Всё равно Серый злится просто для виду и, после оказанной «первой помощи», вздёргивает гордо подбородок, а орлиный нос только добавляет его виду значимости, как минимум, в глазах Олега. Такой профиль, как у Серёжи он видел только у статуй в музее, куда их водили чаще, чем хотели детдомовцы и реже, чем мечтал Серый. В старших классах Серёжа выпрашивает у девочек тоналку и, стоя перед замызганным туалетным зеркалом, старательно замазывает границы пятен – Олег вычитал название – «витилиго». Слово Олегу нравилось, перевод – нет. Стоя на стрёме около входа, он бросает быстрые взгляды на творимый Серёжей «вандализм». — Серый, и надо оно тебе? – Его мнение в этом вопросе не спрашивают, но молчать сложно. — Скажешь, «как девчонка»? — тот огрызается беззлобно, больше по привычке. — Да нет же... Спорить он больше не пытается, и Серый, бросив победный взгляд на него в зеркало, отодвигает ворот футболки и продолжает пальцами старательно размазывать тоналку. С тоской Олег наблюдает за тем, как бледнеют веснушки и исчезают узоры на коже. В понимании Серого всё должно быть идеально, а сам он под это «идеально», по его собственному — разумеется неоспоримому — мнению не подходит. Олег хочет оттереть эту замазку пальцами, по коже провести языком, стереть, чтобы Серого всего видеть – целиком. И он стирает, как партизан, то ладонь сожмёт сильнее нужного, то мокрыми пальцами по руке проведёт невзначай. С лицом сложнее — опасная территория. Олег выучил каждое пятнышко Серого наизусть, отчего точно знает, куда целиться. Водой случайно брызнет — «да ладно тебе, уже пошутить нельзя» — потом в чистосердечном раскаянии вытирает капли салфетками или рукавом кофты. Под конец дня Серый возмущается на нестойкий тональник, на Олега, с его водными играми, но сам он вне подозрений. План гениален, исполнитель неуловим. К университету любовь к перфекционизму у Серого не исчезает, но появляется любовь к себе. Эгоистично, до зуда под кожей, Олегу хочется думать, что в этом есть и его роль: докричался своими «люблю», «красивый», «мой». Из них никто не признается первым, как кажется Олегу – они просто случаются. В общаге, так естественно и без лишних обсуждений, делят одну кровать, в ванне стоят впритирку, что неудобно, но так естественно. Он приноровился бриться, когда сзади, руками обхватив, на нём досыпает сонный и лохматый Серый. Теперь у Олега есть время долго и неторопливо рассматривать его, один на один – даже соседи за тонкой стеной не мешают. Пальцами очерчивает белые озера на коже, веснушки считает – каждый раз сбивается и каждый день начинает заново. — Как лунные пятна. — Что? — Серый или не понял или успел заснуть, пока Олег убаюкивал мягкими касаниями. Даже за бочок кусать не нужно, волку смотреть – уже сытно. — Ну, пятна, на луне, как у тебя, — Объяснять смущает, а Серёже весело. Тот ехидно улыбается, и спать уже не хочет, ладонь под щеку подставляет и смотрит, пристально с прищуром. — Ничего романтичнее не придумал? — Или как поталь, — Даже смущённого Олега так просто подловить не выйдет, он закалённый: — Серебряная. Ехидство с лица пропадает красными пятнами волнения – ситуация так предательски выходит из-под контроля Серого. — Слово-то какое, где только выучил, — ворчит тихонько, голову опуская, и утыкается носом ему куда-то в шею. Олег кожей чувствует — покраснел, щеки горят. На небольшой кровати места мало, руками и ногами Серый оплетает, вклинивается под горячего Олега, кожа к коже. Даже летом, когда духота забирается в открытую форточку, вероломно прикинувшись ветром или сквозняком. Комната залита светом, а кровать нагрелась – шторы они всё никак не купят. За окном горит зелёным май, и солнце заглядывает сквозь стекло. Солнце любило Серёжу больше Олега — выцеловывало, ставило метки. Вспыхивали под ним рыжим огнём волосы. — Как с печкой лежу, — жалуется Серый куда-то ему в шею, но не двигается даже на миллиметр. «Жарко». В комнате душно, а там где Олег кожей с Серым соприкасается жар другой, тягучий. Не выдерживает Олег, ближе притирается, и целует в шею, ключицу, щеки. С ленивым и протяжным «фу», тот лицо отстраняет, нос морщит, а Олег упрямо следом, как на поводке тянется. Целует в угол глаз, мажет по бледной границе возле века — «мой». Кожа — полотно, брызги потемневшего благородного золота плавятся под губами. «Благородное золото». Олег улыбается. И правда, от кого же он таких слов мог понабраться.