На двоих

Иногда Ибо кажется, что несмотря на возведенную стену между ним и всеми злопыхателями и даже поклонниками, этого недостаточно. Что стены-то стеклянные. Должны быть бронированными и отражающими свет, но после очередного поста на вейбо, после волны травли или завуалированных насмешек — как будто на стекле остаются следы от чужих рук и носов. Как будто все эти люди стоят и пыхтят так близко, что хочется эту броню разрушить. Да, нельзя, да, ему же будет только хуже, но хотя бы разок тянет вдарить чем-нибудь по холодной поверхности, чтобы она хотя бы содрогнулась, пошла трещинами, заставила толпу по ту сторону испуганно отпрянуть. Ибо выверяет реакции и всегда мысленно ждет, что его могут снимать — издалека, с супер-приближающей оптикой, вблизи, включив телефон исподтишка, или внаглую — даже не опасаясь последствий, охраны или не всегда ретивых организаторов. У него так мало остается для себя — искренних эмоций, возможности поржать и погрустить, разозлиться и быть неудобным, бояться и жаловаться. Просто быть человеком. И почему-то иногда единственное, что его держит на плаву, это абсолютная, глухая, незыблемая неприкосновенность его отношений с Чжань-гэ. Никто не видит, как тот, засыпая, может боднуть Ибо плечом, чтобы тот поперебирал ему волосы перед сном. Только Ибо знает, как некрасиво — идеально — Чжань-гэ морщит нос и выговаривает Ибо, если тот недостаточно тщательно смыл за собой в раковине зубную пасту. Ибо откровенно ржет с пары страстных сцен в исполнении Чжань-гэ, и тот уже перестал загоняться, что Ибо будет ревновать, потому что «ну ты что, я бы ревновал, но ты ж обычно пыхтишь, как кролик, когда кончаешь, а не выглядишь как секси-бог». Ибо за это прилетает — всеми лежащими вокруг брошюрами, подушками, один раз даже носками. Но он только ржет дальше и убегает от гневного и вообще-то довольного всем этим Чжань-гэ. Обратная сторона в том, что Ибо так же знает все виды фальшивых улыбок Сяо Чжаня — парня с обложки, которого полстраны пророчит себе в мужья, мамы будут довольны. Ибо узнает их, как будто видит, что сейчас из гардеробной Сяо Чжань решил достать версию «вежливого, но строгого и галантного молодого человека», а тут приходится нацепить версию 2.0 — «душа компании, который сыпется с несмешных шуток и выглядит очарованным всем, что говорят ведущие в беспросветно тупом и предсказуемом интервью». Больнее всего видеть «доброжелательную улыбку проигравшего, но радующегося за коллег профессионала», «довольного всем в своей жизни идеального робота без намека на личную жизнь». Ибо знает про смерть от тысячи порезов, но иногда чувствует, что ему вполне себе грозит ноющее сердце от тысячи надетых улыбок. Поэтому иногда он неидеально срывается на Чжань-гэ, когда они встречаются не по расписанию, не на пару дней, как планировали, а на жалкие пару часов. Это же нечестно! Ему стыдно, дурно, Чжань-гэ все понимает, кроме тех случаев, когда он тоже не: не может, не хочет, не будет. И тогда Ибо получает особое испытание — одну из версий Сяо Чжаня для чужих. Остраненного, вежливого и такого далекого. Они мирятся быстрее, чем кому-либо пора выходить за порог — за ту самую бронированную стеклянную дверь. Они взрослеют, мудреют, сходят с ума и собирают себя по крупицам бок о бок, плечом к плечу. Чтобы, несмотря ни на что, засыпать вместе, просыпаться рядом, и жить хотя бы одну настоящую жизнь на двоих.