Марихуановые сны

      Лучи закатного солнца прорезаются сквозь жалюзи огненными струйками, высвечивают невесомые пылинки, стекают на стол. Встречают преграду на своём пути и расплёскиваются на целлофановой поверхности блестящими лужицами. Зелёно-бурое содержимое небольшого пакета кажется темнее, охваченное этим пламенем уходящего дня.       Они мало об этом говорили — всего несколько фраз на той грани, когда очередной изматывающий вечер переходит в ночь и надо урвать хоть немного сна до того, как начнётся следующая смена, — но оба поняли, что однажды стоит попробовать. Как придёт время. Как будет возможность, и они совпадут. Когда выдастся нормальный выходной, в конце концов.       Раздобыть пакетик марихуаны, учитывая прежние связи Раста, оказывается несложно. И свернуть несколько аккуратных самокруток тоже не вопрос, чем Коул сейчас и занимается — сосредоточенно, сидя за кухонным столом и иногда поднимая глаза на стоящего у окна Марти.       Сколько времени прошло с того разговора, месяц или полтора? Полтора месяца — и полтора дня впереди, чтобы попробовать… исцелиться. Или просто накуриться вместе. Уж как пойдёт. Последняя самокрутка готова, теперь их лежат шесть в ряд на белом прямоугольнике, расчерченном розоватыми отсветами, которые быстро тают; просыпавшиеся крошки сметены обратно в пакет.       — Готово, — голос Раста звучит спокойно и одновременно так, будто он собрался нырнуть на глубину. Марти отворачивается от окна, зная, что нырять придётся им обоим.       — Ага… — откликается Марти и прокашливается — голос звучит хрипло, а в пересохшее горло будто насыпали горячего песка. Проклятье, это всего лишь марихуана, чего он волнуется? Прекрасно знает (пусть и в теории, а не на практике), что ничего плохого от нескольких косяков не случится… и даже, чёрт побери, сам предложил. Чувствовал, что этого хочет Раст… что хочется попробовать самому… и решил озвучить мысли обоих.       И Раст согласился. И они отложили это до подходящего дня, и вот сегодня…       Мэгги относится к его ночёвкам у Раста всё так же благосклонно. Кажется, она вообще считает — или, по крайней мере, надеется, — что благодаря связи с напарником он перестанет заглядываться на других женщин. А к Расту (и вообще к мужчинам) у неё ревности нет — и хорошо.       Интересно, отнёсся бы он так же благосклонно, если бы Мэгги… с какой-нибудь подружкой?..       Чёрт, наверное, да. Женские шалости; почему бы и нет. Его самого мысли о лесбиянках никогда не возбуждали — но если бы жена баловалась чем-то таким с подружкой, он точно не воспринял бы это так же, как измену с другим мужчиной.       Но Мэгги — идеальная (наверно) жена, которой не нужен никто, кроме её мужа. И кто, чёрт побери, виноват, что ему не хватает одной её? Ну да, он не святой. Ничего не поделаешь.       В этот раз он сказал, что, скорее всего, останется у Раста на все выходные. Пошутил: отдохнёте тут без меня, устроите девичник.       Мэгги была не против. Когда он говорит, что заночует у Раста, она всегда верит. И, кажется, понимает, что связь с другой женщиной он ночёвками у напарника прикрывать бы не стал.       Дело даже не в том, стал ли бы Раст прикрывать перед женой его. Просто… просто Марти интуитивно не хочется мешать свои случайные связи с женщинами и то, что между ними.       И вот… и вот они здесь.       Они — и старательно свёрнутые Растом косяки.       — Знаешь, я ведь никогда… чёрт, — Марти смеётся, и смешок получается немного принуждённым. — Нет, я не чересчур хороший парень… На самом деле, один раз попробовал. В школе, приятели угостили. Затянулся, закружилась голова, испугался и выпалил — чёрт подери, да лучше просто напиться. Надо мной, конечно, посмеялись вволю, но после никаких издёвок не было. Может, потому что от выпивки я не отказывался, девчонки меня не чурались… и даже больше… Ладно, не смейся, — поспешно добавляет он, увидев едва заметно изогнувшиеся углы губ Раста. — Я не хвастаюсь. Просто говорю как есть.       Марти подходит к Расту вплотную. Кладёт руку ему на плечо — тёплая кожа, твёрдая кость, выступающие из-под майки крепкие мышцы.       — Плохой из меня, наверное… ну… — слова опять подбираются с трудом, — партнёр по употреблению наркоты? Да?       — Другого мне и не надо, — Коул говорит глуше и совершенно серьёзно. Смотрит на напарника снизу вверх, продолжая сидеть на своём стуле. Тишины в нём становится больше — как всегда, когда Марти подходит близко. Только его можно подпустить так близко… И заразить своим безмолвием. Раст берёт один из косяков, самый крайний слева, щёлкает зажигалкой. Язычок пламени добавляет закату рыжих красок, перенимает себе его румяновость.       Инстинктивные движения. Затянуться, позволяя сладковатому дыму пробраться в лёгкие, опутать низко стелящимся дурманом. Сделать невесомее, уязвимее, распахивая что-то внутри. Он давно этого не делал… Самокрутка кочует к пальцам Марти, как белый плот в одну доску. Сложно удержаться, чтобы не прибавить к нему ещё — для устойчивости и более дальнего плавания.       Марти берёт косяк, не забыв, как всегда, на долю секунды дольше, чем следовало бы, коснуться пальцев Раста. Подносит к губам — запах дымка, вьющегося от самокрутки и выдохнутого Растом, уже чувствуется, осталось затянуться вслед за ним… Это легко. Это просто. Совсем как с обычными сигаретами — которые он уже привык таскать у напарника на одну-другую затяжку.       Просто тут — больше, чем на одну затяжку. Просто это… ну, чуть серьёзнее, чем обычные сигареты.       Ещё один момент доверия — для них обоих. Марти понимает: Раст не стал бы по собственному желанию накуриваться ни с кем другим — тем более, больше, чем одним косяком. И он сам не стал бы… наверное, не стал бы вообще. Без Раста — даже не захотел бы.       Он задерживает дым в лёгких дольше, чем когда стреляет у Раста сигареты. Прикрывает глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям, протягивает косяк обратно — и инстинктивно, боясь повторения того юношеского головокружения, снова сжимает плечо Раста. Возможно, чуть сильнее, чем следовало бы, — но тот, кажется, не против.       Головокружения нет. Может, тогда, в школе, трава попалась хуже? Скорее всего…       Сладковатый привкус и тепло внутри. Раст опять затягивается, опять передаёт ему косяк, Марти тоже затягивается и опять возвращает… Тепло понемногу усиливается. И лёгкость. И желание болтать.       — Что-то я с тобой чего только впервые не пробую, а, напарник? — Марти смеётся и смутно удивляется этому — его что, так быстро развезло? Да ладно, может, просто стало смешно… — И… снизу… и это… И ведь не ты каждый раз предлагаешь, а? Я и предлагаю… ладно, давай ещё…       Он наклоняется к Расту и тянет руку за косяком.       — Хочешь сказать, тут как с допросами? Я тебя провоцирую на то, чтобы делать что-то, м-м?.. — Раст едва заметно усмехается, впрочем, для него это почти улыбка. Марти даже видит, как в ставших более дымчатыми серо-голубых глазах танцуют крохотные смешинки. Кажется, их тоже пробудила травка. Коул затягивается снова, задерживает мягко пьянящий дым в лёгких, чувствует, как тот обволакивает внутри щекотным теплом. Смотрит в лицо Марти, чуть тянется вверх и гладит по щеке. Медленно выдыхает дым в его лицо, в приоткрытые губы, не касаясь их.       Один полупрозрачный завиток попадает в ускользающий за горизонт луч солнца и светится розовато-золотым, потом тает в тени между сблизившимися лицами. Раст тянется губами к губам Марти, будто хочет поцеловать или потереться, но не делает ни того, ни другого, только обводит контуры в доле миллиметра от поверхности кожи, скользит к уголку, к щеке. Марти нетерпеливо облизывает губы, словно слизывая оставленные Растом дым и дыхание, и тот гладит большим пальцем его скулу.       — Ага… провоцируешь…       Лёгкости и тепла всё больше. Раст тоже ведёт себя чуть свободнее, чем обычно, — и это не только не удивляет, но и кажется абсолютно правильным. Марти ласкается щекой к его ладони, делает следующую затяжку от косяка, поднесённого Растом к самым губам, — и, всё-таки почувствовав едва ощутимое головокружение, поспешно пододвигает свободный стул, чтобы тоже сесть. Кажется, слишком близко — длинные ноги Раста едва умещаются между ними, и он расставляет их шире, фактически обхватывая коленями колени Марти. Подобная фривольная поза во время обычных посиделок тоже им несвойственна, но сегодня всё не как всегда.       — Мне кажется, однажды ты спровоцируешь меня… на какое-нибудь серьёзное нарушение закона… Шучу, — Марти тянется губами к руке Раста, чтобы сделать новую затяжку, и смеётся. — Как докурим этот… ещё один… да?.. Сегодня точно лучше… чем тогда, в школе… а может, потому что с тобой…       Что-то он совсем разболтался. Но — неважно, да? У него ведь и тайн нет, которые он скрывал бы от Раста.       Марти наклоняется ближе и прислоняется ко лбу Раста своим.       Приоткрывает губы, позволяя снова выдохнуть в них дым, и даже высовывает кончик языка.       — Возможно, — задумчиво соглашается Раст. — Но я постараюсь не слишком тебе навредить… — мысли о деле примешиваются даже к этому вечеру, который они собрались провести вдвоём, даже к сладковатым облачкам, плывущим над кухонным столом. Раст отбрасывает их, снова сосредотачивает взгляд на тлеющем кончике самокрутки, на Марти, который сокращает пространство между ними до минимума, острее чувствует тепло прижимающихся друг к другу коленей, открытость собственной позы. — Да… потом ещё один…       Глаза Марти совсем близко, кажутся тёмными оттого, что за окном погас последний розовый свет и только пухлые бока облаков продолжают отражать его оттенки высоко в небе. И — от чуть расширившихся зрачков. Раста тянет в эти сумерки. Он выдыхает дым так, чтобы тот попадал на кончик языка Марти. Белая дымка туманит розовую плоть, одновременно и скрывает, и дразнит.       Марти высовывает язык чуть сильнее, ловит на него дымный завиток, в котором мерещится сладковато-жжёный привкус сахарной ваты из детского парка развлечений. Она такая же — белого цвета, на вид кажется плотной и осязаемой, а на языке мгновенно тает… Вкус из детства. Родители нечасто баловали его подобным, и потому такие воскресенья вдвойне ощущались праздниками.       Ему неожиданно остро хочется сахарной ваты — может, даже две, одну за другой. И разноцветных леденцов, целый кулёк. Чтобы сначала посмотреть сквозь них на солнце — чёрт, нет, солнце уже зашло, но можно на лампочку, она тоже светит, — потом потрясти, чтобы получился калейдоскоп, а потом выбирать, который съесть первым… Лучше чередовать те, что слаще, — красные и оранжевые, — и зелёные с жёлтыми, которые покислее. Так выйдет вкуснее всего. И запить щиплющей язык газировкой…       От всех этих мыслей становится смешно. Над самим собой, над внезапной детской жаждой сладкого… Марти поддаётся этому желанию и смеётся — наклонившись к Расту сильнее и положив руку ему на плечо. Раст хрипловато, словно отвык, самую чуточку более сдержанно смеётся в ответ, снова подносит косяк к его губам, снова затягивается сам и выдыхает в лицо…       Сказал — постарается не слишком навредить. Ну ещё бы; что ещё ты мог сказать, Растин Коул? Но сейчас Марти не сердится и ни о чём не волнуется — ему просто смешно, и легко, и в груди всплёскивается странная, ничем не сдерживаемая нежность… к Расту…       Раст поглаживает по щеке. Сладковатый дым снова ложится завитком на высунутый язык. Сахарная вата. В детстве Марти думал, что те, кто её делает, — фокусники (потому что иначе как у них так получается?), а сегодня фокусник — Раст…       Опираясь на плечо Раста, Марти наклоняется совсем близко, почти касаясь лбом лба, и пытается поймать облачко сахарной ваты на язык.       Отчего-то Расту тоже грезится сахарный вкус, только не пушистых, почти невесомых длинных волокон, а жжёного сахара, сладкого янтаря, который можно чуть прижать языком к нёбу и почувствовать, как он разламывается на хрусткие густо-сладкие кусочки, которые успевают чуть царапнуть и как будто зашипеть, прежде чем растаять. Отец иногда делал такое лакомство, когда они жили на Аляске, много-много лет назад. Порой даже брали с собой несколько кусочков на охоту — глюкоза быстро бодрит и придаёт сил. Ночи, особенно зимние, там казались бесконечными, и Раст до сих пор помнит, как засыпал в своём кресле отец и золотистые отсветы огня меняли выражение его лица от хмурого и усталого до безмятежного. Просто игра света. А будто проходят чередой все эмоции, которые он испытал за день, за месяц, за год… Расту казалось, что огонь как рыже-золотое северное сияние, пойманное человеком в печь или камин, или в очерченное ветками пространство костра — так же всё преображает, делая и волшебным, и истинным, приоткрывая самую суть. На столе стояла початая бутылка виски — янтарь отца. Уровень в ней — и следующих — то менялся почти каждый день, то надолго замирал на одной отметке. У Раста был свой янтарь — жжёный сахар. Ему нравилось смотреть сквозь прямоугольный кусочек на огонь — тогда тот начинал мягко светиться и ночь казалась теплее. А если отломить и положить на язык, то и слаще.       И сейчас он касается языком языка Марти, коротко скользит, будто подбирает с него колкие сладкие крошки, ещё и ещё, и густой сахарный аромат заполняет комнату, становится осязаемым. Сладость дрожит на языке, тёплая, тающая, не оторваться от неё… Раст слизывает невидимые сахаринки с языка Марти, не касаясь губами, приблизившись вплотную, насколько позволяют стулья и ноги, опёршись одной рукой о сиденье стула напарника возле его бедра.       Марти никогда прежде не пришло бы в голову лизаться с Растом так — высунутыми языками, не касаясь губами губ. И Расту, он уверен, не пришло бы тоже — ни на трезвую голову, ни с кем-то другим. Но сейчас здесь только они, двое, и от травы всё легко и просто — как не было никогда прежде…       И совсем нет смущения. Ещё раз коснуться языком языка, положить ладони Расту на щёки, погладить большими пальцами скулы, скользнуть одной рукой на загривок…       Раст слегка сжимает его колени своими — словно стреноживает, удерживая на месте. Не давая сбежать… куда-нибудь. И это тоже легко, просто и хорошо — только тянет в паху пока ещё не слишком сильным возбуждением…       — Я думал… — Марти хихикает, массирует затылок Раста, снова обводит пальцем его скулу. — Учитывая твои… сентенции… — слово почему-то кажется слишком пафосным и оттого смешным, и он хихикает снова, — я думал, ты на вкус горький будешь… как таблетка, если разжевать и водой не запить… а у тебя… а у тебя будто сахарная вата во рту… будто дым выдыхаешь, а будто и вату… Ерунду несу, а? Просто вспомнил… парк… детство… вот бы такой ваты сейчас… и что, что уже не дети…       Он едва ощутимо мажет приоткрытым ртом по таким же полуоткрытым губам Раста и снова ловит языком кончик его подставленного языка.       С привкусом сахарной ваты…       У них и вправду не было такой ласки, интимной и даже бесстыдной… а сейчас она ощущается естественной, возникшей сама собой из смеси травяного дыма, тяги друг к другу, желания отпустить что-то внутри себя и воспоминаний. Рука Марти на затылке приятна, до одури приятна, пьянящее тепло от неё стекает по позвоночнику, пробирается к рёбрам. Раст подставляет лицо поглаживающим пальцам. Тени молчат. Чёрта с два, если он позволит им отобрать эти минуты…       — А знаешь, ты тоже сладкий… Как жжёный сахар. Отец такой делал, когда я пацаном был. Ещё на Аляске. Вот я и… — тёплая плоть снова ласкается, заставляя прервать слова, подчиниться текучей, обволакивающей волне. — …И подбираю эти янтарные крошки… вот так… — Раст скользит кончиком языка по языку Марти, ровно посередине, и ощущает чуть терпкую сладость. Обводит его губы приоткрытыми губами, не целуя, а просто прикасаясь. — Я раздобуду тебе сахарной ваты, хочешь?.. Это от неё, от травки… А может, не только, а?.. — голос Раста тоже становится расслабленно-хрипловатым и будто чуть задумчивым. От косяка остаётся крошечный окурок, едва удержишь пальцами. Раст даёт напарнику сделать последнюю лёгкую затяжку и берёт со стола следующий.       — Может… — Марти снова коротко смеётся, следит взглядом за руками Раста — берущими новый косяк, подносящими его к губам, щёлкающими зажигалкой. Сильные, красивые руки, обвитые твёрдыми мышцами и выступающими жилами, — чёрт, они всегда ему нравились, с самого первого раза, как в рабочей раздевалке увидел Раста без рубашки. С виду казался совсем тощим, а на деле и не совсем… Хотя — чёрт, ладно, Марти он понравился бы любым. Желание ведь возникло ещё до того, как увидел полураздетым… и мысли, что у них могло бы что-то получиться, — тоже…       Получилось что-то гораздо большее, чем то, на что Марти надеялся — и рассчитывал — изначально. И — чёрт, как же это хорошо.       А сейчас — вот прямо сейчас — хорошо вдвойне…       — Я сахар варить не умею, — Марти жадно, неприкрыто любуется Растом, тем, как вспыхнувший язычок пламени очерчивает его резковатые черты. Рука соскальзывает с загривка на плечо, гладит, кончики пальцев бездумно скользят по контуру мышц. — Но я тебе леденцов куплю, хочешь? Разноцветных… а на деле тоже — сахар, кислота лимонная… краску ещё какую добавили… но я в детстве любил… — Он наклоняется к Расту ближе, кладёт вторую руку ему на бедро, водит по нему сквозь брюки — от колена выше и обратно. — У тебя ноги длинные, как у журавля, знаешь? — это смешно, и Марти опять смеётся. — А я тебя поймал… долго ловил, но поймал… поймал, да? — наклониться ещё ближе, чтобы Раст снова выдохнул в лицо, сжать губами кончик подставленной самокрутки, тоже сделать затяжку — поглубже, так, чтобы дымная сладость осела в лёгких, а тепло разлилось по всему телу. Сладкого хочется всё сильнее — всякого, разного, и наесться самому, и накормить Раста… — А давай чего-нибудь купим… ладно, уже поздно… можно с утра, мы же хотели на весь день… сладкую пиццу, а? Мне сейчас мешок дай, я бы сахар прямо ложкой ел…       Раст улыбается, опять выдыхает завитки сахарной ваты ему в лицо, и Марти снова ловит их на язык.       — Я тебе сварю… Вот прямо завтра. Сто лет уже не делал… И пиццу закажем, какую захочешь. И леденцов… хочу, да, — Раст делится дымом с Марти, смотрит в подступающих сумерках, как его лицо туманится и снова проясняется, как подхватывает напарник губами призрачные завитки. От руки, растирающей бедро, по телу проходит волна тепла, будоражит, заставляет шумнее вздохнуть, будто в кровь впрыснули жидкий огонь, не опаляющий, а подогревающий сам себя, нарастающий постепенно…       — Как у журавля, говоришь?.. — Раст ласково усмехается, а потом смотрит серьёзно и странно растроганно, тянется губами к подбородку Марти, прихватывает, очерчивает линию челюсти, скулу. — А ведь и правда, поймал… Долго кружил вокруг моей болотной кочки, а?.. И поймал. Я же видел, как ты на меня смотришь. Сердишься и смотришь… так… Хорошо, что поймал. Тебе можно… — он мягко накрывает губы Марти своими, вовлекает в тягучий, медленный поцелуй, легонько слизывает с нёба сладковатый привкус дыма, чувствует, как рука Марти сжала его колено. — Ты сахара хочешь… — хрипловатый шёпот между поцелуями. — Сейчас я…       Раст мягко высвобождается из объятий Марти, скользнув ладонью по его загривку, перекидывает ногу через сиденье и идёт к шкафчикам над раковиной и встроенным столом. В том, что слева, отыскивается маленькое сокровище. Звон стекла о стекло, тихий всплеск — и перед Марти стоят два стакана с чистой водой и сахарница, до краёв полная рафинада.       — Вот, — Коул опускается на стул, как и до этого, обхватывает колени Марти своими, берёт белоснежный кубик — в ясной вечерней мгле кристаллики его граней матово светятся, — и прикасается им к полуоткрытым губам напарника.       Кусочек сахара в пальцах Раста манит не меньше, чем он сам. Марти думает, что они оба одинаково сладкие (а ведь от тебя вправду стоило бы ожидать, что ты окажешься горьким, Растин Коул…), мягко смеётся этой мысли и вбирает в рот сахар вместе с пальцами напарника. Смутно (сейчас — смутно) вспоминается, что сам Раст не любит, когда ему суют пальцы в рот… во всяком случае, в их первую ночь Марти показалось, что не любит, и он не стал… но ведь если Марти немного поиграется с его пальцами, он не будет против, правда? Сегодня — точно не должен быть против… и вообще, ему должно понравиться…       Марти тоже должно понравиться. Хотя если бы не травка, он бы, скорее всего, тоже не решился — вот так…       Длинные пальцы Раста задевают нёбо, достают практически до горла. Марти невольно сглатывает, поспешно отстраняется — самую чуточку, только чтобы не случилось рвотного позыва, — ловко перекатывает языком сахарный кубик, пряча его за щёку (он же не похож сейчас на хомяка?..), и лижет пальцы Раста, дразня их кончиком языка. Наконец выпускает изо рта, с наслаждением посасывает сахар (чёрт, правда, как же хотелось сладкого…) и снова смеётся.       — У тебя пальцы… как леденцы… тоже сладкие, можно сосать… — в любой другой вечер Марти уже показалось бы, что он городит похабную чушь, но не сегодня, всё — не сегодня, — хорошо, что не тают, да? — Раст опять подносит к его губам недокуренный косяк, он затягивается, не выпуская изо рта медленно тающий кубик, и опять опирается о Раста — одной рукой о плечо, поглаживая большим пальцем основание шеи, второй о бедро. — И развозит меня хорошо… ты… ты прости, если слишком… А ты не хочешь, а? Сладкого?       Марти наклоняется ближе, прижимается лбом ко лбу Раста и с трудом подавляет совершенно дикое желание передать ему сахар изо рта в рот.       Чёрт, кто бы мог подумать, что у него вообще могут быть подобные фантазии…       Раст смотрит, как губы Марти поглощают его пальцы — в искренней жажде непривычной для них обоих ласки, — чувствует тёплый податливый язык на самых кончиках и тающие кристаллики рафинада. Будоражащее тепло успевает дойти до локтя, когда собственный язык вдруг начинает неметь и синие сумерки сменяются вязко-жёлтой лампой в углу, образующей на потолке круг и тени. Слишком много теней. Грубоватые, уверенные пальцы вторгаются в его рот, знают, что не будут отвергнуты. Растирают по дёснам белую горьковатую пыльцу, гладят язык. Раст послушно глотает эту горечь, сам старается не упустить ни крупицы — быть может, тогда их осядет поменьше в памяти, если больше впитается в плоть… Чёрта с два — раз эта дрянь и теперь явилась.       Кажется, Марти замечает немигающий взгляд и то, как напарник напрягается под его рукой. Сказал, что представлял его горьким, а потом дым превратился в сахарную вату, и у поцелуев тоже был её вкус. Пусть так и будет. Пусть останутся только сахарная вата и жжёный сахар, и леденцы как стёклышки в калейдоскопе — у Раста никогда не было калейдоскопа, но он будет смотреть на солнце сквозь разноцветные леденцы, — и сладкая пицца, которую они завтра непременно купят и съедят до крошки. К херам горечь и прочее дерьмо. Раст заставляет себя отмереть, подняться с проклятого дивана и снова оказаться на стуле, колени Марти между его коленей, потянуться к его лицу, поймать губами нижнюю губу. Сладко. Только выдох резче обычного. И голос глуше, даже сквозь улыбку.       — Да, развозит тебя… Это ничего, всё в порядке… Я рядом. Да, хочу… Тоже хочу сладкого… очень… — хрипловатым шёпотом, и затылок напарника под ладонью, как взъерошенный кот.       Марти чуть щурится в полумраке, пытаясь сосредоточить расфокусировавшийся взгляд на лице Раста, а тающие, словно завитки дыма, мысли, — на его поведении. Напрягся… На секунду-другую, но напрягся. Не понравилось?.. Не понравилось то, что Марти сделал?       — Что, я сегодня… слишком развратный, да?.. — в другой день он смутился бы от собственной выходки сильнее, возможно, даже покраснел бы и отстранился, — но сейчас толком смутиться не получается, а отстраниться тем более. С губ опять срывается невольный смешок, рука продолжает гладить длинное бедро Раста, вторая ловит его запястье — чуть вздрогнувшее, но не пытающееся вырваться, — и снова тянет пальцы ко рту. — Не понравилось, когда я… так?.. — на этот раз удаётся сдержаться, не втянуть пальцы в рот по основание, — только на фалангу, тут же выпустить, лизнуть кончиком высунутого языка, подразнить впадинки между ними. Подрагивают, чуть заметно, но подрагивают… от удовольствия — или?.. — Прости… но ты правда сладкий… прости, несу чушь, завтра самому стыдно будет…       Раст молчит. Слушает. Не убирает руку, второй подносит к губам окурок, делает последнюю затяжку — и снова медленно выдыхает Марти в лицо, окутывая облаком сладковатого дыма.       Не брезгует. Не отстраняется. Но всё же что-то… что-то…       Чёрт. Возможно, на трезвую голову Марти бы что-то и понял. А может, и нет.       Был бы сдержаннее — точно. Но мы же оба хотели так, как сегодня?.. Правда, напарник?       — У тебя и хохолок, как у журавля, — Марти убирает руку с бедра Раста, кладёт ему на затылок, прочёсывает пальцами короткие волосы, легонько дёргает торчащую прядку. — Мне нравится… мне всё в тебе нравится… Чёрт, ты красивый, тебе хоть кто-то это говорил? Руки красивые… ноги твои длинные… весь… профиль твой, как у индейского шамана… индейцы в роду не пробегали?.. Молчу, молчу, откуда кто из нас знает, у кого они пробегали… — он убирает руку с загривка Раста, смеётся, проводит ему пальцем вдоль линии носа, на секунду задерживает кончик на губах — и со смехом убирает. — Слушай, заткни меня, а? Сахаром… или ещё чем… а то наговорю тебе сейчас…       Раст слушает болтовню Марти, ласковую и сбивчивую, под травкой тот и правда стал словоохотливее, чем обычно. Откровеннее. Но это ничего, это нормально. Для этого косяки и существуют. Ему стоит усилий не отдёрнуть руку, когда напарник снова тащит в рот его пальцы — к счастью, ненадолго, и от прикосновения горячего языка всё же теплеет в груди… и сразу царапает, больно, наискосок. Приятное действие и отвратительное воспоминание… Похоже, Марти нравится к нему прикасаться, особенно когда нет нужды сдерживаться; марихуана хорошо развязывает язык и руки. Раст наклоняется ближе, когда напарник перебирает его волосы, легонько тянет за непослушную, более длинную прядь. Впору и правда почувствовать себя журавлём, которого обнюхивает любопытный пёс — ворошит носом перья, норовит потрогать лапой. Раст едва заметно улыбается этой мысли, сглатывает последнюю порцию дыма. Гладит Марти по щеке.       — Нет, ты не развратный, просто тебе хорошо… — так маленькому ребёнку не хочется говорить, что жизнь взрослых — это неизлечимая болезнь. Пусть подольше остаётся в неведении. — Шаман, говоришь? Может, и так… — Коул прикрывает глаза, когда напарник проводит пальцем ему по носу, почему-то эту ласку особенно хочется продлить, потянуться навстречу… А затем потянуться за новым косяком и кубиком сахара. Он аккуратно вкладывает гранёный кусочек в рот Марти, не давая прихватить свои пальцы, склоняется и целует в губы — почти угадывая его недавнее желание, ощущая плавящуюся сладость на языке.       У Раста что-то связано с пальцами… с пальцами во рту… что?.. Марти чуть хмурится, пытается сосредоточиться, но у него не получается — мысли тают полупрозрачными завитками дыма, ускользают, словно нитка яркого воздушного шарика, который недостаточно крепко держал в руке, и вот он взмывает в небо… ослепительная синь, исчезающее цветное пятнышко, жаркий летний день в парке… ничего, сынок, если шарик улетел, надо только поскорее загадать желание — и оно обязательно сбудется…       Слишком хорошо. Сладко, легко, весело. Как тому шарику в небе — только не улетишь в стратосферу, а тебя поймает… поймает за нитку шаман-журавль. Которого и на трезвую голову толком не прочитаешь — не раскрывается до конца, как бы вы ни были близки, — а уж сейчас…       Марти кладёт руку Расту на спину, поверх майки, между острых лопаток — там, где должны бы расти журавлиные крылья. А может, и растут — невидимые… Такая ласка Расту всегда нравилась. Чуть надавить ладонью, провести вверх-вниз… чёрт, сквозь майку всё равно не то, — а что, если…       — Я просто поглажу… по спине… да?.. — немного неразборчиво бормочет Марти и начинает вытаскивать майку Раста из-за пояса брюк. Тот на секунду замирает (не то чтобы напряжён, но всё же… всё же что-то…), однако позволяет, делает ещё одну затяжку, опять подносит косяк к губам Марти, вздыхает свободнее. Марти скользит ладонью ему на спину, под задранную майку, поглаживает вдоль позвоночника, вдыхает сладковатый дым прямо сквозь сахар во рту — ещё более сладкий. А что, если… если…       Раст снова едва ощутимо касается приоткрытыми губами его губ, и Марти решается. Подталкивает полурастаявший кусочек сахара языком вперёд, в рот Раста — к счастью, тот не отшатывается, а подхватывает губами.       — Вот, — смех снова помимо воли срывается с губ, Марти ещё раз несильно дёргает отросший вихор волос на затылке Раста — не убирая вторую руку из-под его майки. — А то… у тебя всё равно где-то горечь… где-то в тебе… внутри, глубоко… я бы убрал, слизнул… пусть бы — мне, пусть бы мне перешла… да языком не достать…       Кажется, он ляпнул какую-то пошлость. И глупость. Да?..       — Всё, что мной сейчас сказано, ты потом используешь против меня, — бормочет Марти — в шутку, не всерьёз. Самую чуточку сердясь — но не на Раста, на себя.       И — снова делает затяжку от косяка, который держит Раст, мазнув губами по шероховатым пальцам.       Во рту Раста тает сладкая белизна, как сладкий снег. Ловишь ртом огромные кружевные хлопья, и те превращаются в капли воды, стекают, успевая немного отогреться, в горло. А над головой ватная пелена, мягкая, туманно-белёсая и бесконечная. Как много снега было на Аляске… И в разные дни он бывал разным на вкус.       А сейчас холода нет, есть тепло чужого рта, дыхания, и от этого кажется, что ещё слаще. Он растирает языком крохотные кристаллы, слышит, как они тихо хрустят, перешёптываются…       А ты у меня всё-таки чуткий полицейский пёс, напарник. И с нюхом у тебя всё в порядке.       — Нет… Не надо тебе этой горечи, Марти. Давай лучше… — Раст качает головой, не договаривает, затягивается косяком, тоже добавляя одну сладость к другой, медленно выдыхает дым так, чтобы тот скользнул напарнику по подбородку, к ключице. Ладонь Марти на спине — как анестезия. Укрывает кожу тонким слоем беспамятства, блокирует нервные окончания так, что те могут ощущать лишь прикосновение и тепло. Губы легко касаются подбородка, тянутся вслед за дымом, а потом Раст молча стаскивает с себя майку — та падает на пол возле стула, неловко обняв одну из ножек, — склоняется к Марти и коротко трётся шеей о шею, зарывается лицом в ямку у основания, вдыхает запах пота и мыла. — Марти… Погладь меня так ещё…       В наступающей темноте его загривок выглядит беззащитно и доверчиво…       Я ничего не использую против тебя, напарник. Ничего, никогда.       — Да… да, конечно… — Марти снова растирает ладонью спину Раста, добавляет нажима, чувствует под пальцами твёрдые позвонки. Где-то там, между лопатками, основание невидимых крыльев… Раст ласкается к нему, прячет лицо у шеи и ещё больше начинает напоминать прирученного журавля. Прирученного… до конца ли?..       Лезет же всякое в голову. Не иначе, от травы.       И пусть. Ведь хорошо же. Всё равно хорошо. Вдвоём… и от сладковатого дыма, и от рафинада… сахарная вата, сахарные леденцы…       Марти продолжает гладить Раста по спине, касается губами его загривка, прихватывает встопорщенный, чуть влажный от выступившего пота вихор волос — совсем по-собачьи. Поймал. Мой. Не пущу. И поцелую — вот так, там, где кромка волос… и поглажу ещё… и второй рукой — по обнажённому плечу, наслаждаясь ощущением твёрдых мышц под ладонью…       — У тебя чертовски красивые руки, — бормочет Марти Расту не то в шею, не то в затылок. — Чертовски красивые… я уже говорил, да?.. Говорил… Я ведь любуюсь… даже когда ты просто в майке… просто на руки… чёрт, даже… — у него снова помимо воли вырывается обкуренный смешок, — даже на задницу в брюках… с самого начала любовался… чёрт, прости, прости, совсем я уже…       За собственные слова — вот же развязало язык, совсем озабоченным себя выставил, — становится стыдно, и Марти, не зная, как извиниться, неожиданно широким движением языка лижет Раста в ухо.       Под рукой Марти Раст начинает дышать медленно и глубоко, и в то же время шумнее. На какие-то минуты в кухне слышатся только эти долгие вдохи и выдохи да сопение Харта, более частое, прерывистое, смущённое, возбужденное. Раст чувствует, как в нём самом мутная хмарь постепенно оседает на дно, заползает под слой непроглядного ила, напоминая о себе лишь очертаниями и более глубокими тенями, как глубоководная рыба, возвратившаяся к своему обиталищу. На её место приходит тягучее, расплывчатое желание, похожее на то, что было в начале, только острее, обнажённее, укрытое уже сумерками, а не светом уходящего дня. Он снова трётся шеей о шею напарника, короткими мазками полуоткрытых губ отслеживает контуры плеча, едва ощутимо щекочущие волоски.       — Знаю, что любовался… Ты и на месте преступления не мог оторвать взгляда от моей задницы. Как только дыру не прожёг…       …Чёрный грифель скользит, перенося очертания мёртвой, безымянной ещё женщины на бумагу; лёгкое поскрипывание посреди шелестящего тростника и запаха гари. Над головой тоже скрип — покачиваются на ветру соединённые в треугольную фигуру веточки, то ли оберег, то ли символ проклятия. Тёмные крошки-пылинки оставляют за собой бледные хвосты на холсте — как пришпиленные кометы. Взгляд Марти было сложно не почувствовать. Как и сопение, вот как сейчас, только гораздо более сердитое. Сейчас Марти не сердится — скорее, смущён и откровенен.       — Да ладно, смотри… Я ж и не против. Пусть только работе не мешает…       Раст тихо накрывает ладонями спину Марти. Майка пропиталась теплом тела и, кажется, теперь отдаёт его, как камни — впитанное за день солнечное тепло. Последние рафинадные крупинки истаивают на языке. Но Марти лижет его ухо, и сладость возвращается. Влажная и будоражащая, к которой хочется потянуться.       — Не помешает… работе — не помешает… ну ты что, думаешь… думаешь, я совсем?..       Марти хочет нахмуриться, рассердиться — хоть немножко, — но у него не получается. Вместо этого с губ снова слетает ласковый смешок, и он опять касается губами чуть влажного, так доверчиво подставленного затылка Раста, чувствуя, как щекочутся не совсем ровно подстриженные прядки. Расту хочется ласки — он приласкает… Вот так, погладить по спине ещё. И по руке. И по бедру, сквозь брюки.       Воспоминание, как он злился на самого себя — и на Раста, хоть Раст вроде бы и не был ни в чём виноват, — в тот день, на месте преступления, кажется смутным, далёким и почти смешным. Воздушный шарик улетел в небо, с ним улетело всё плохое, теперь осталось только загадать желание — о хорошем… От травы. Сейчас — всё от травы, пусть он и обкурен, но понимает. А тогда — чертовски злился на себя, что недостаточно думает о деле, что засмотрелся на Раста, когда тот присел возле трупа и форменные брюки обтянули его…       И Раст заметил. Ну конечно же. Хорошо, что сказал об этом сейчас — когда нет смущения, когда просто смешно, хорошо и весело…       — А ты зря, — Марти проходится по спине Раста пальцами, пересчитывая позвонки, снова с нажимом растирает ладонью между лопаток, скользит губами где-то за ухом, — зря не хочешь… чтобы в меня — твоя горечь… Может, я бы немножко забрал, и тебе полегче бы стало, а?.. Чушь несу… а может, не чушь…       Хочется, чтобы Расту стало легче, — но во рту хочется ощущать не горечь, а сладость. Вот прямо сейчас…       Марти тянется за ещё одним кубиком рафинада, смачивает его слюной, разгрызает с хрустом.       И — лижет пульсирующую венку на шее Раста языком, на котором ещё не растаяли последние острые крупинки.       — Вот, — он опять смеётся — коротко, тихо, мягко. — В тебе… всё равно горечь… где-то… но чтобы… послаще стало…       Раст поёживается — от слов, не от ласки, — будто внезапно распахнули окно, а за ним промозглая стынь, какой никогда не бывает в Техасе и не будет в Луизиане. Какой не было в Мексике. Но Марти укрывает его собой, продолжая поглаживать, растирать, и мурашки исчезают, их место занимают маленькие сахаринки, сладкий след поверх солоноватой кожи. Коула это удивляет. Кажется, он вслушивается в почти неощутимые крупицы, прикрывающие раны как странная повязка, склеивающая разорванные края, врачующая то, что невозможно увидеть глазами.       — Будто и правда легче… слаще… — тихо говорит он, и голос звучит растерянно и благодарно. Обнимает крепче, трётся губами о шею Марти, об отмеряющую секунды жилку. — Дай мне тоже сахару, напарник… Хочется…       — Да… да, сейчас… конечно…       У Марти вырывается очередной смешок. Сладкий дым, сладкий сахар… сладкая горечь Раста. Как горечь может быть сладкой? Как… как она начинает становиться неотъемлемой частью твоей жизни — чужая, непонятная горечь?..       — Сейчас… сейчас… вот так, да?..       Марти берёт кубик рафинада, прихватывает губами. Наклоняется к Расту, снова опирается ладонью о его бедро — чуть сжав сквозь брюки, — снова передаёт сахарный кубик изо рта в рот. Вот так…       Хочется пить. Марти тянется за стаканом с водой, отпивает сам и подносит его к губам Раста.       Даже не подумав, что тот спокойно может напиться самостоятельно.       Ты раздобыл траву… самокрутки нам свернул… а я о тебе тоже немножко позабочусь, да, напарник?..       Почему-то — хочется…       Кубик приятно чуть царапает сладкими гранями, особенно если потереться о него языком, подтаивает, издавая едва слышное хрусткое шипение, дарит утоление жажды, вызванной травкой, и нечто большее. От сладкого кусочка внутри тягучее тепло, как слабый наркоз, от которого не засыпаешь, только мысли блуждают где-то в полуметре от земли, а в теле появляется лёгкость. Раст прихватывает губами стеклянный край стакана, пьёт, рот наполняется сладкой водой, вновь напоминающей о первом снеге. На этот раз от него не больно. Рука Марти на бедре ощущается тяжелее, от неё во все стороны струится тепло… Раст тянется и целует напарника в губы, медленно и долго, делясь сладостью, собирая с его языка не до конца растаявшие сахаринки. Худые сильные пальцы вплетаются в волосы, слегка массируют затылок.       Марти кажется, что он весь превращается в тающий кусочек сахара. Пальцы Раста посылают мурашки от загривка по позвоночнику, хочется прижмуриться и простонать от удовольствия — и он не отказывает себе в этом. Сегодня можно, да, напарник?.. Я совсем немножко…       Ещё поцелуй. Крупинки сахара на сплетающихся языках — забыв о стеснении, они целуются с полуоткрытыми ртами, — крупинки горечи где-то внутри Раста. Глубоко в душе, не подхватить кончиком языка, не забрать себе… Он бы забрал. Правда. Хотя бы часть. И плевать на слова Раста, что ему этого не надо.       Марти нехотя отрывается от губ Раста. Делает новый глоток из стакана, снова подносит его к губам напарника. Даже если не поделиться горечью, даже если Раст не делится очень и очень многим — чем-то они всё равно делятся. Чем-то, что стало неразрывно общим.       Опять провести ладонью по длинному бедру. Раст едва ощутимо вздыхает, у самого Марти в паху тоже тянет… и голова — словно готовый взмыть ввысь воздушный шарик…       — Пойдём в постель, а… пойдём?.. — сбивчиво бормочет Марти, мажет губами Расту по подбородку, прихватывает кончик носа — и смеётся. — А потом… может, ещё… покурим… или завтра уже… а то я и так… расплавился и улетел…       Расплавился, как сахар, и улетел, как воздушный шарик. Интересно, Раст понял?..       — Пойдём… Не улетай от меня, слышишь?.. — первое слово притихше и откровенно, остальные с ласковым смешком. Раст коротко гладит плечо Марти, сжимает, будто тот и вправду может взмыть, если не в небо, то под потолок. Сладкая вода смешивается с травой, трава с желанием, внутри разматывается пьянящий клубок из трёх нитей — белой, буро-зелёной и золотистой, свивается в узоры на тонком полотне.       Они поднимаются со стульев, идут к белеющему в сумраке квадрату матраса, садятся. Раст тянет вверх майку напарника, Марти слегка путается в ней, прежде чем освободиться. В узких прорехах жалюзи виднеются звёзды, они уже стали ярче, над Луизианой тёплый стемнелый вечер, мягкий, как плюш. Раст притягивает Марти к себе, гладит ладонями спину, такую же тёплую, как нагретая за день земля, как синий воздух над дорогой. Целует. На губах ещё осталась сладость, сладость сахара, тростника, сладость травы. Раст слизывает её снова и снова, вздыхает громче, когда напарник проводит ладонями по его бокам, тянется к ремню брюк. Пальцы чуть замедляются, словно ждут разрешения, и Коул позволяет, прихватывает губами под подбородком, над кадыком, ямку между ключиц. Сегодня можно больше, напарник. Сегодня в нас прорастает тростник, и белые кристаллы, и немножко неба…       — Не улечу… — Марти запрокидывает голову, подставляясь поцелуям Раста, смотрит в почти неразличимый в полутьме потолок, словно пытаясь разглядеть за ним небо — не тёмное ночное, а яркую синеву того дня в парке. — Я… немножко воздушный шарик… но шарики если улетают, то навсегда… вот были бы крылья…       Раст возвращается губами вверх по шее, целует его за ухом. Марти довольно вздыхает, щёлкает пряжкой его ремня, начинает расстёгивать и стягивать брюки.       — А у меня крыльев нет, — сообщает он будто бы доверительно, как что-то, чего Раст не знает, но что можно ему доверить — только ему. — Я — кто я? Ты правильно говоришь… полицейский пёс… не худший и не лучший… землю только могу нюхать… а в тебе горечи много, а крылья, может, и тоже есть… журавлиные… помятые… есть, а?..       Он проводит ладонями по обнажённой спине Раста, по выступающим острым лопаткам — словно ища крылья. Помогает выпутать длинные (журавлиные) ноги из брюк, приподнимается, чтобы Раст мог до конца раздеть его.       На языке вертится что-то ещё: я бы помог тебе твои крылья расправить, но как бы вместо этого не помял ещё больше… Тут же ускользает, и Марти вместо этого хихикает.       — Может полицейская псина улететь на воздушном шарике? — спрашивает он и снова мягко прихватывает Раста губами за кончик носа. Забывшись, чуть не наваливается всем весом, опрокидывая на матрас, — и тут же вспоминает, что Раст ещё никогда не отдавался ему на спине.       Вот же ж чёрт…       — Наверное, может… Если шарик большой… — голос обрывается, потому что Раста одновременно с головой накрывают уязвимость и желание. И, тесно переплетясь, одно никак не может победить второе. Собственная обнажённость и нагота Марти ощущаются стократно усиленными, тянут чем-то тонко-огненным, чему так хочется поддаться. И разве не этого хотелось ему самому, когда сладкие кристаллы таяли на языке, смоченные и его, и слюной Марти, когда напарник гладил по спине, ища незримые крылья — кто знает, может, однажды ты их и отыщешь. Когда соприкасались колени, словно вложенные друг в друга. Марти забылся, а Раст — внутренне готовился?..       Они оба замирают, не в силах отстраниться и отстранить, и когда напарник всё же собирается приподняться, давая возможность лечь в привычную позу, Коул удерживает его за плечи, всматривается в лицо в темноте, в глаза.       — Марти, не надо, не вставай… Я хочу так. Лицом к лицу… хочу тебя видеть… — и не важно, что темно, я всё равно буду видеть тебя, напарник.       И он тянет Марти к себе, на себя, подтянувшись дальше от края матраса, вздрагивая, когда Харт с рваным вздохом вжимает его собой в постель, и всё-таки упрямо подаваясь навстречу.       — Да… я… я тоже хочу…       Мысли путаются, переплетаются в клубок разноцветных ниток, ускользают из головы. Пальцы не удержали нитку, воздушный шарик взмыл в небо… Раст никогда не соглашался — лицом к лицу. А сейчас согласился… благодаря траве?.. Хотя на него вроде не так сильно подействовало — привычка, мать её, признавался ведь, что раньше уже курил, может, и часто…       Но каких-то тараканов из его головы марихуановый дым всё же прогнал. Вроде бы. Может, на время. Но неважно.       Мысли ускользают… нити запутываются в клубок…       Марти гладит пальцами лицо Раста — словно незрячий, ощупывающий черты. Их плохо видно в темноте, но он помнит и так — резковатые линии, губы, которые нечасто складываются в улыбку, которая нечасто бывает без горечи, сарказма, более заметной, чем самыми уголками… Но Марти уже полюбил её — такую. Полюбил… полюбил…       Слова «полюбил — Раста» так и не оформляются в мозгу. Мысли снова ускользают, остаётся только жар обнажённых тел, черты Раста — под пальцами, под отдающими непривычной сладостью губами, — блеск глаз в полумраке… Марти спускается руками ниже, проводит по груди Раста — тот негромко вздыхает, вжимает ладони ему в спину и крепче обхватывает бока коленями. Поласкать тебя, как ты меня, напарник?.. Ты не любишь, когда пальцы в рот… чёрт знает, почему… а так — тебе же понравится, да?..       Марти с нажимом трёт большими пальцами соски Раста, чувствуя, как те подбираются от прикосновения, и получает в награду ещё один вздох.       И — сильнее вмявшиеся в спину пальцы.       Раст прикусывает губы в ответ на эту ласку. Остро, щемяще, горячо. Тело реагирует неожиданно сильнее, чем он предполагал. От травы или оттого, что успел отвыкнуть от такого… а вернее всего потому, что это делают пальцы Марти. И не вспоминаются ничьи другие, рассеиваются горстями чёрной пыли, которую уносит сумеречный ветер, сжигает марихуановый дым. Просто порошинки, ничто. Напарник склоняется, целует в плечо. Раст притягивает его ближе. Почему-то так, лицом к лицу, нагота осязаемей и кожа будто чувствует больше. Колени касаются края рёбер, вжимаются в бока, и напряжённые, и льнущие. Устраиваясь удобнее, Марти ёрзает между ними и трением посылает по бёдрам огненные волны. Чёрт, напарник… Коул рвано выдыхает, коротко встряхнув головой. Приближает своё лицо к лицу Марти, у того такое же сбившееся дыхание, будто он бежал. Ведёт приоткрытыми губами по щекам, по переносице, подбородку. Марти не выдерживает, впечатывается в его рот поцелуем, но когда язык льнёт к языку, это выходит удивительно мягко.       Сладость. Сладость и горечь. Горечи в Расте всегда было больше, но при этом — какой же он был всегда… Та сладость, которую если раз попробовал, другой и не надо. Даже если в ней слишком много горечи.       Чёрт, лезет же в голову…       Мысли снова путаются, Марти лижет язык Раста своим, потом целует откровеннее — более откровенно, чем обычно, вылизывая и потрахивая языком рот. С шумным вздохом прерывает поцелуй, снова оглаживает ладонями лицо, неожиданно касается губами век — тоже подрагивающих, как журавлиные крылья. Раст моргает в темноте, но старается смотреть на него…       Как же хочется сделать тебе хорошо, напарник. Хочется сделать ещё лучше…       Марти спускается поцелуями ниже — подбородок, шея, острые выступающие ключицы. Расту понравилось, когда он… значит, можно…       Не под кайфом я бы не решился. Но сегодня — можно, да? Сегодня нам можно… пусть не всё, но — больше, чем обычно.       Марти вслепую скользит полуоткрытым ртом по груди Раста, нащупывает уже затвердевший сосок, обхватывает его губами.       И — слышит над головой удивлённый вздох.       Кристаллики сахара просачиваются в грудную клетку, в солнечное сплетение, тонко-сверкающе истаивают в сердце, будто рождая кружевные, как иней, цветы. Снег и сахар. Если перемешать, кажется, и не отличишь друг от друга, разные по форме, схожие по цвету, оба растворяются, оставляя след, видимый и вкусовой. От ласки Марти горячо, там, где касаются губы, сахар смешивается с водой и теснится под кожей что-то невыразимое. Раст вздыхает громче, подаётся навстречу, сильные пальцы перебираются на загривок напарника, сжимают. Даже не притягивая ближе, Марти и так близко, целует, гладит, заполняет собой пространство между его коленей, — а просто без слов говоря: хорошо, так — хорошо, с тобой, сейчас, от того, что ты делаешь… Темнота обволакивает, желание как поток тёплого воздуха луизианской ночи. Раст упирается затылком в подушку, издавая свой тихий и странный клекочущий звук, когда Марти смыкает губы на втором соске.       Марти на секунду замирает, вслушиваясь в этот уже ставший привычным клёкот — знак того, что Расту с ним хорошо. Довольно жмурится под лаской, снова лижет сосок, плотнее смыкает на нём губы, обводит языком по кругу. Твёрдый комочек плоти кажется прохладным — или это его собственный рот слишком горячий?.. Он накрывает второй сосок пальцами, слегка сжимает, трёт, снова слышит журавлиный клёкот Раста, ведёт ладонью по груди и животу. Твёрдые рёбра, незаметные на первый взгляд, но крепкие мышцы, бьющееся чаще обычного сердце — пойманная птица в грудной клетке… Шрамы от пуль на боку — Раст так до сих пор и не показал ему их при свете. Можно только ощупывать в полутьме пальцами, гладить, потирать…       Так несхоже с тем, как когда ласкаешь женщину.       Так… так идеально.       Марти коротко, приглушённо стонет от удовольствия, начинает покрывать грудь Раста быстрыми мажущими поцелуями — время от времени прихватывая губами соски. Длинное мускулистое бедро под ладонью, напряжённый член, касающийся собственного члена, рука в волосах… Как хорошо…       Поцеловать… шрамы от пуль?.. Или… или Расту не понравится…       Пальцы касаются округлых шрамов, очерчивают контуры и неровности, тревожат раненое и живое, зарубцевавшееся и оставившее память. Отчего-то на языке появляется привкус парного молока, ещё пахнущего коровой. У белого бесконечно много оттенков. Марти не решается коснуться его там, не губами, будто шрамы — что-то интимное, интимнее просто участка кожи. Раст чувствует так же. И хочет, чтобы Марти прикоснулся. Он приподнимается, чуть вбок, к склонённой растрёпанным силуэтом голове напарника, едва касается её ладонью — если бы воздух был суше, волоски бы доверчиво прильнули к пальцам, притягиваемые телесным электричеством. А так они лишь оставляют щекочущие следы.       — Марти, ты можешь… можешь и там… если хочешь. Я не против… я тоже хочу… — хриплый, тихий голос, призрачный комок в горле и ощущение, что в их близости разомкнут ещё один маленький замок.       — Да… и я…       Марти соскальзывает чуть ниже — ниже, чем когда-либо до этого. До… до минета они с Растом ещё не доходили, и может быть, сейчас он и решился бы дойти, но…       А может, и не стоит. Он не знает, готов ли — и готов ли Раст. И получится ли под кайфом (тем более, в первый раз… и под кайфом — тоже в первый раз). Некоторых, говорят, и без кайфа тошнить начинает. Особенно с непривычки.       От этой мысли Марти чуть снова не начинает смеяться, но тут же забывает об этом. Губы вслепую шарят по груди Раста, ниже, отыскивают рубцы шрамов. Сколы на упавшем на пол кубике сахара, трещины на… на…       …на найденной археологом древней амфоре. Потускневшей, захватанной тысячами чужих рук (почему вдруг лезет в голову — такое?..), но самой ценной — для него. В миллион раз ценнее, чем новенькие, никем не тронутые, с витрины.       Марти касается шрамов Раста губами, очерчивает языком. Тот сильнее растрёпывает ему волосы, чешет загривок — так приятно… Хочется приласкаться, словно большой пёс. И довольно заурчать.       — Я… я тебя нашёл… откопал… самого… драгоценного… хоть и с трещинами…       Замолчать. Снова коснуться языком неровностей на коже. Полизать, подразнить кончиком.       Когда-нибудь — втрезве — он объяснит Расту свои мысли как следует.       Может быть…       В этих сахарно-дымных сумерках они будто познают друг друга по-новому, касаются там, где не касались прежде, открывают что-то ранее скрытое, вырисовывающееся смутными силуэтами. Раст глубоко вздыхает под тёплыми губами, и за окном таким же вздохом отзывается дорога, эхом повторяя шум проехавшего на запад грузовика. Ласка что-то меняет, заставляет и притихнуть, и заговорить сердце, свиться снежно-сладким кристаллам в нити, лечь стежками там, где свинец разорвал плоть. Но слова, которые шепчет Марти потом, сбивчиво и так искренне, разрывают и сами нити. Осязаемые трещины. Тонкая сетка тёмных линий, изломанных, перехлёстывающих друг друга во множестве мест, образующих причудливую карту его боли. Должно быть, сейчас Марти увидел их — когда сложно что-либо разглядеть из-за отсутствия света. Нащупал кончиками пальцев, чувствительной кожей губ — и не отшатнулся. Бережно укрыл новым поцелуем.       Раст не сразу понимает, почему бледные продольные тени на потолке начинают мигать, а потом к ресницам просачивается тёплая влага, вдруг отдающая солью на языке.       — С трещинами?.. Ты нашёл, да… нашёл, Марти… ты… — Коул дёргает плечом, притягивает голову напарника ближе, гладит с нажимом и ласковым отчаянием, — ты у меня всё можешь откопать… просто мотивация нужна, верно?..       Он будто говорит невпопад, будто самому себе, и вероятно, Марти тоже не вполне его понимает, но это неважно. Они всё так же тянутся друг к другу. Не зная всего, но готовые следовать самыми сумрачными тропами к невидимому пока свету.       — Мотивация?.. Да… наверно… — Марти чуть хмурится, пытаясь вникнуть в слова Раста, снова касается языком неровной зарубцевавшейся кожи — словно переплетения шрамов помогут ему понять, что имеет в виду напарник. Раст что — опять пытается его как-то подколоть?.. Не понять… и нет, вряд ли… и им слишком хорошо, слишком…       — Я же… — ещё раз лизнуть стянувшуюся кожу, пальцы Раста в волосах сжимаются сильнее, чуть тянут, и это приятно, — я же хороший пёс… полицейский пёс… нюх есть… может, чуть похуже, чем у тебя… но ты просто… шаман… чёртов индейский шаман…       Индейский шаман. И разбитая древняя амфора — может, тоже индейская? Чёрт его знает, были ли у индейцев амфоры… или что-то похожее…       Клубок мыслей опять спутался окончательно — разноцветные нити, перепутанные так, словно ими играл большой кот. Шершавые трещины на амфоре — на коже Раста — увлажняются языком, согреваются губами. Не разглаживаются — но и неважно. Ни один археолог не может полностью вернуть своей драгоценной находке первозданный вид — да он к этому и не стремится.       Марти подтягивается выше, снова ложится на Раста, между его разведённых коленей. Зачёсывает ему со лба чуть вздрогнувшей ладонью упавшую прядку волос и крепко целует в губы.       Раст отвечает на поцелуй, терпкий и нежный, горячий, но не сжигающий, не стремящийся поглотить. Худые пальцы обхватывают лицо Марти, гладят почти неразличимые во мраке черты: приглаживают брови, потирают переносицу, касаются уголка губ.       — У тебя хороший нюх… Иногда не ожидаешь, а ты попал точно в цель… в самую суть… — он облизывает губы, на них ещё будто остались призрачные сахаринки, облечённые в дым. Привлекает Марти ближе, обняв, заключив в тёплое кольцо рук, перехваченных под левой лопаткой. — Шаман, говоришь… — смешок, поцелуй в плечо. — А я ведь никогда этого не просил… но и избавиться не получилось…       Ему снова чудится воздух Аляски — и тёмные макушки елей, как частокол по краю неба. Колени плотнее прижимаются к бокам Марти, острые и горячие, кажется, более осязаемые, чем обычно.       — Иди сюда… — воспоминания дробятся, как в калейдоскопе, одни кусочки теснят другие, прошлое и настоящее, синие, голубые, тёмно-зеленые, как хвоя, коричневые, как ржаной хлеб, и ослепительно хрустальные, как вода, как снег. Они наползают друг на друга, неправильной формы, складываясь в причудливый узор, и не поймёшь уже, откуда взялся тот или иной осколок. Почти полная луна поднимается над зубчатым краем далёкого леса, минуя крохотное облако. Через три часа она так же будет карабкаться на верхушки елей на Аляске.       Марти не видит всего того, что мерещится Расту. Ему достаются ощущения — горячая плоть, словно только что нагретый на огне сахар, острые выступы и углы… Сколы на амфоре. Грани сахарного кубика — как его не нагревай, а грани почему-то так и остаются острыми…       Плавятся от собственного жара тела, плавятся мысли. Расплывается в сознании навсегда, казалось бы, запомнившееся лицо Раста, и его черты под пальцами кажутся более резкими, непривычными. Почти чужими — и всё равно родными. Чёртов индейский шаман… не просил о своём даре — а он есть… и избавиться не получилось…       — Не надо, — хрипло шепчет Марти, целует Раста в губы, снова зачёсывает ему волосы. — Не надо — избавляться. Ты — такой… такой, как есть… неидеальный… идеальный…       Всё. Он окончательно перепутал слова. И хочет… хочет…       Хочет — Раста.       Надо приподняться. Найти крем. Надо…       Чёрт. Так не хочется этого делать — сейчас, когда Раст так хорошо обхватывает его ногами. Вдруг — когда Марти вернётся с кремом — снова отвернётся лицом в подушку? Нет, он, конечно, не против, но…       Мысли путаются. Кажется, что готов — на всё. На то, на что не был готов никогда прежде.       — А хочешь, я… — снова вырывается обдолбанный смешок, и ещё один, от смущения за самого себя, за то, что говорит, за то, что не может перестать смеяться, — хочешь, я… вообще везде тебя языком вылижу? Везде-везде? Я… сегодня я, кажется, могу… и ты же… ты же у меня хоть и горький… а слаще сахара…       Раст берёт ладонь Марти, прижимает к своей щеке. Пальцы легко вздрагивают — и те, что сверху, и те, что внизу. Взаимообмен тепла. Ночь размывает черты графитовыми чернилами, штрихует тонкой кистью.       — Везде?.. — даже сквозь тягучий и мягкий огонь возбуждения сердце пропускает удар, и Коул замирает настороженной птицей. Мучительно вслушивается во что-то в себе, ощупывает ту грань, что вдруг стала выпуклой и ощетинила бока. Довериться Марти… совсем довериться. Открыться больше, чем когда-либо. Позволить. Пока марихуановый дым, кажется, вьётся в крови щекотными клубами, пока дразнящая сладость тает и тает на кончике языка неизбывной сахарной крупинкой, пока сам он блуждает где-то между Аляской и Луизианой, не размыкая объятий, пока луна взбирается на самые верхние лапы елей и тянется к облакам… Если это и может получиться, то именно теперь. Воздух заполняет лёгкие, а выдох кажется бесконечно долгим. Марти смотрит и ждёт. Готовый и обрадоваться, и отказаться от своей затеи. — Хочу… — шумный выдох, хриплый голос. — Кажется, сегодня я тоже могу…       — Да… да, хорошо… тогда я…       Голос срывается, Марти снова крепко целует Раста в губы, словно скрепляя обещание: да, я сделаю, что предложил, я правда этого хочу. Не давая себе задуматься — да думать и сложно, в голове мягкий ватный туман, — соскальзывает ниже, ведя ладонями по горячему телу, снова невольно касаясь выпуклых неровностей шрамов. Трещины на амфоре…       Может, надо было бы как-то… проложить дорожку поцелуев. Прочертить языком. Но в голове туманится, и Марти никогда не делал такого прежде, он — чёрт, он даже член ни разу не брал в рот… и Раст у него тоже…       Можно было бы и это. Можно было бы всё — сегодня. По крайней мере, ему кажется, что он сегодня может всё, а что до Раста…       Несмотря на туман — сахарно-ватный, мерцающий разноцветными искорками, — Марти понимает, что Раст и так согласился сегодня на большее, чем обычно. Возможно, на слишком многое.       И ему почему-то не хотелось, чтобы Марти лизал его пальцы, но…       «Кажется, сегодня я тоже могу».       Значит…       Член Раста задевает в полумраке щёку. Это вызывает прилив дурацкого смущения, и Марти, словно пытаясь за него извиниться (хотя вряд ли Раст заметил его вспыхнувшее лицо), чуть поворачивает голову и касается губами и кончиком языка головки. Не вбирает в рот, просто… почти целует.       Прежде чем соскользнуть ещё ниже, подхватить длинные ноги Раста (вот точно… журавль) и закинуть себе на плечи.       А затем — погладить ягодицы, осторожно раздвинуть их ладонями и наконец (чувствуя, как всё больше сгущается в голове сахарный туман) широко провести языком по горячей, уже влажной и чуть солоноватой от скопившегося пота ложбинке.       Соль и сладость…       Два потайных прикосновения. Одно едва ощутимое, будто вскользь мазнули крылом, второе более явное, сокровенное, обещанное. Оба они рассыпаются по телу Раста мерцающими искрами, скапливаются там, где больше нервных окончаний, разгораются ярче. Пальцы комкают простыню, сминают, стискивают. Он чувствует себя уязвимым, распахнутым настежь, подставленным солнечному ветру. Волосы Марти щекочут внутреннюю сторону бёдер, язык поглаживает, дразнит, то надавливая, то невесомо и широко касаясь. Раст резко поворачивает голову вбок, вжимаясь щекой в подушку, жмурясь, чувствуя, как горят скулы. Кусает губы, не в силах сдержать нездешний птичий вскрик. Что ж ты со мной делаешь, напарник?.. Он дышит глубоко и часто, вздрагивая от удовольствия, невольно подаваясь бёдрами вверх. На языке снова привкус жжёного сахара, а еще хвои и ржаного хлеба, они вмешиваются в терпкую лесную сладость, пахнут домом, который он когда-то считал своим. Коул вскидывает руку, вцепляется в край подушки, утыкается лицом в собственное плечо.       — Чёрт, Марти… Марти…       Марти чувствует вкус Раста на языке, тяжесть его ног на плечах, хриплый приглушённый голос, зовущий сверху — откуда-то из темноты, в которую Растин Коул так часто погружается и куда так и не пустил до конца даже его. Но пустил — в своё тело… И сейчас он здесь — телом и душой, откликается, подаётся навстречу, издаёт свои невнятные птичьи звуки, уже ставшие Марти такими знакомыми и родными. Пойманный болотный журавль…       Ты под кайфом, Мартин Харт. Под кайфом, и у тебя путаются мысли. Запутались… запутались в разноцветный клубок…       Неважно. Расту хорошо. Это главное. Обоим… обоим… обоим — просто чертовски хорошо.       Провести языком ещё раз. Обвести кончиком кольцо мышц — то место, которого прежде касался только пальцами. Чёрт, он никогда не делал такого даже с женщинами… С ними не хотелось. И им — чтобы их лизали сзади — не хотелось тоже.       Такого хочется только с Растом. И решиться получилось только сегодня.       Марти увлажняет, дразнит языком горячие тугие складки, поглаживает ягодицы и бёдра Раста, снова слышит его сдавленный клекочущий звук.       И, прижавшись губами, смелее надавливает языком, проникая внутрь.       Ток превращается в болотные огни, в хрустальные мерцающие звёзды над Аляской — они околдовывают, перекидывают через пространство путеводные серебряные нити-лучи, и нет той сестры, которая могла бы их обрезать. Жаркий, протяжный вздох вырывается из лёгких, обжигает гортань, заставляет выгнуться, снова стиснув в кулаке простыню. Его давно никто не ласкал так; с тех пор прошло много лет и это тоже осталось на Аляске, на узкой смятой постели в охотничьем домике, на старом пёстром одеяле. Тогда в нём было меньше боли и тишины, и засыпая после всего, взмокший и ошеломлённый, он слышал, как широколапые ели стучатся в окно и крышу, и чувствовал запах ещё не своих сигарет, зарывшись в тёплый, тяжело дышащий бок, и время, казалось, замерло на отметке, когда они переступили дощатый пыльный порог.       Сейчас со временем тоже что-то происходит, оно расправило крылья, парит над землёй, скользит ночной тенью. Время сосредоточилось на кончике языка Марти, пробралось внутрь, впитывается в плоть. Ему хочется открыться, поддаться… И Раст поддаётся, приподнимается на локте, протягивает руку, взъерошивает волосы напарника, гладит по голове, коротко массирует затылок. Не самая удобная поза, но Марти так хочется приласкать в ответ. С тобой хорошо, напарник, как ни с кем хорошо… Вновь откинуться на подушку, позволить болотным огням и звёздам сплестись на своём теле, позволить Марти то, чего они оба хотят.       Раст и правда сегодня более расслабленный, чем обычно, — и Марти, несмотря на сахарный туман в собственной голове, хочется верить, что это не только от кайфа. Более открытый, доверившийся… Пальцы на несколько секунд сжимают загривок, тянут за волосы, и Марти шумно выдыхает от удовольствия. Ещё бы так… Но — Расту неудобно дотягиваться, он понимает. Пусть лучше… получает удовольствие.       Я хочу, чтобы тебе было хорошо, напарник…       Кончик языка проталкивается глубже — в тугое, горячее кольцо мышц. Тот же привкус кожи, дешёвого мыла и солоноватого пота, редкие щекочущие волоски… ничего, что могло бы быть ему неприятно.       Кажется, с Растом вообще не может быть неприятно. Кажется, с Растом он может всё… и, возможно, не только сегодня. Не только в марихуановом дыму.       Тот же вкус Раста. Просто — более интимно. Более открыто, обнажённо… до невыносимости.       Погладить по ягодицам ещё. Расслабься, напарник, расслабься совсем, вот так… Слегка потереть складки мышц большими пальцами — самую чуточку раздвигая их в сторону, давая больший доступ языку. Теперь он практически прижимается к анусу Раста открытым ртом, вылизывает настолько глубоко, насколько возможно, чувствует пульсацию горячих стенок вокруг языка — как раньше они пульсировали вокруг пальцев… И, сам перевозбуждённый до предела, почти всхлипывает, задев налившимся членом простыню.       Сердце Раста полнится птичьим криком, как небо перед грозой. Удовольствие пробегает по телу наэлектризованными волнами. Ему и правда удаётся расслабиться, почти полностью, позволить себе отдаться ласке Марти, такой сокровенной и искренней, заставляющей напрочь сбиваться дыхание, ощутить дурманящую лёгкость, будто выкурен ещё один крепкий косяк. Руки удерживают его на весу, гладят, ночь обволакивает мягкими тёмными крыльями, щекотит кожу. Марти всхлипывает от нетерпения, от полноты чувств, и Расту до смерти хочется его обнять… и впустить в себя всего.       — Напарник… я ж так и… иди сюда, а?.. Иди ко мне… в меня… — и он тянет Марти к себе, касаясь плеча, макушки, нырнув пальцами во влажную мягкость волос.       — Да… да, иду… иду… а то я… тоже так с тобой…       Обкончаться, пока доставляет удовольствие партнёру (ладно, ладно, до Раста он ублажал только партнёрш), Марти ещё не доводилось, но сейчас кажется, что он вполне на это способен. Как и ты, да, напарник?.. Может, из-за кайфа… а может, просто потому что нам чертовски хорошо — вместе…       Он дарит горячему пульсирующему отверстию ещё один влажный поцелуй, в последний раз проводит языком по ложбинке между ягодиц Раста — и, повинуясь его тянущей за волосы руке (чёрт, как хорошо, что потянул чуть сильнее…), подтягивается выше. Снова ложится сверху, вжимая своим весом в матрас, притирается пахом (надо бы послюнить и себя, но — чуть позже, ещё секундочку, сейчас слишком хочется соприкосновения кожа к коже). Проводит ладонями по плечам и шее, прежде чем задержать их на щеках.       — Так хочу… чтобы тебе хорошо было… — голос срывается, Марти снова чувствует себя тонущим в сахарно-ватном тумане. Очень хочется поцеловать Раста в губы, но — вдруг тот не захочет…       …после того, как он только что…       Раст сразу обвивает его ногами, естественным, плавным и крепким движением, так одно дерево обвивает другое, растущее слишком близко, сплетая стволы и ветви.       — Мне хорошо, напарник… Очень, очень… как ни с кем… правда… — хрипловатый шёпот туманится от нагой искренности, которая обернулась бы смущением, если б не была так обнажена. И Коул сам прижимается губами к губам, порывисто, с жаждой, успев почувствовать привкус собственного пота, а потом уже только страсть, с которой отвечает Марти, толкается в его рот проворным горячим языком, заставляя болотные огни вспыхнуть ярче, рассыпаться рыже-зелёными брызгами. Руки потирают бока, сбегают на бёдра, худые сильные пальцы притягивают плоть ближе, вплавляя друг в друга. Раст зарывается лицом на плече Марти, рвано вздохнув, и тот тут же запечатывает поцелуем позвонок на его загривке.       Близости хочется до одури, так, что даже пробирает дрожь. Но Раст не просит, ждёт, прильнув всеми углами тела к напарнику, тёплый, сильный, доверившийся, и Марти чувствует, как мучительно вздрагивают бёдра, обхватившие его собственные.       Раст не побрезговал поцелуем… не побрезговал. И говорит, что ему хорошо, и Марти знает, что это правда, и…       …и — им обоим слишком сильно хочется сплавиться окончательно. Как два растаявших кусочка сахара, превратившихся в один.       Марти почти не отстраняется. Вместо того, чтобы сплюнуть на ладонь, лижет её широким движением языка — гораздо более развратно, чем вёл себя с Растом до этого. Но — сегодня им можно всё, так?       Мазнуть влажной ладонью по члену. Слюна — плохая смазка, но за кремом он сейчас тянуться не хочет. И он ведь уже раскрыл Раста языком, всё должно быть хорошо…       Сахарный туман снова заполняет голову. Марти отчего-то уверен, что даже если им обоим будет самую чуточку больно, сегодня они не обратят на это внимания. А если и обратят, то от этого будет только лучше.       Без всего. Без малейшей преграды — даже в виде той смазки, что они используют обычно. Только они двое и… ну… выделения их собственных тел.       Марти снова удолбанно хихикает от этой мысли и, удобнее перехватив ноги Раста на своих плечах, начинает медленно в него входить. Раст всё ещё раскрыт, и расслаблен больше, чем обычно, и…       …и — чёрт, как же тесно.       И как же хорошо…       Пустота и жажда начинаются заполняться, сплетаются в неразрывный узел, в прочный канат.       — Даа… — хриплый выдох, открытое горло, Раст запрокидывает голову; слово разламывается на языке, как ломтики рафинада, можно его дробить, растворять, прижать к нёбу, уменьшая в размере до невидимки. Боли нет, она не имеет значения, её вычли, убрали из уравнения, на неё нельзя разделить и умножить. Марти удерживает его колени, будто не давая им обоим пораниться острыми гранями, погружается в тесноту, в жажду, нарушая эту ночь своим забавным бульдожьим сопением. Раст чувствует нежность. Её так много, что впору захлебнуться. Наконец они идеально подогнаны друг к другу, Марти замирает, вздрогнув, давая привыкнуть. Коул дышит часто и глубоко. Ему нужно объятие, так сильно, что кажется — по жилам идёт непрерывный зуд, доходя до самых кончиков пальцев.       Он приподнимается, накрывает руки Марти своими, смотрит в поблёскивающие в темноте глаза. И тот понимает. Ослабляет хватку, и Раст перемещает ноги ниже, смыкает их на пояснице плотным кольцом, замок из перекрещенных щиколоток. И руками за плечи, за шею, прижать к себе, ощутить полное соприкосновение. Губы мажут по скуле, по уху, ищут ласки и дарят её.       — Напарник… да… — почти незаметное снаружи движение бёдер навстречу, но изнутри Марти чувствует отклик, чувствует, что можно… Раст сжимает его в объятиях, резко выдохнув возле виска, когда он делает первый толчок.       Раст сегодня такой… такой… Открывшийся, доверившийся, жаждущий. Больше, чем когда-либо. Позволивший себе всё то, что было в нём всегда, — а оно было, Марти чувствовал… И от того, какой он сегодня, плавится, кажется, не только тело, но и душа.       Марти осторожно подаётся назад, снова вперёд. Теснота, жар и пульсация, и беспорядочные поцелуи Раста, и его длинные, кажущиеся сейчас совсем бесконечными руки и ноги, обвившие, словно корни и ветви дерева. Хочешь, чтобы я в тебя совсем врос, напарник?.. Я уже… уже, кажется…       — Я в тебя врос, — полуразборчиво шепчет Марти, лижет подставленную шею Раста, широко проводит языком по кадыку. — Врос… вплавился… ты специально, да? Может, наколдовал чего… шаман… чёртов шаман… прости, шучу… или не шучу, а глючится… забудь, я тоже завтра забуду… или нет…       Снова назад, снова вперёд. Чуть качнуть бёдрами, провести ладонями по бёдрам Раста, крепче прижать их к своим бокам. Вот так. Я же не против в тебя врасти, напарник. Я же… я же тоже хочу…       Раст не может перестать целовать Марти — куда придётся, куда получается дотянуться. Тёплые, сухие, шероховатые губы обводят скулы, щёки, линию подбородка, переносицу, прихватывают верхнюю губу, затем нижнюю — и зарыться куда-то ближе к ключице. Толчки словно ритм, словно маятник, Коул подчиняется им, вжимает пальцы в спину Марти, принимает ответную ласку, тянется за ней.       — Врос… Ты пророс в меня… как дерево… я тебя всё время чувствую… не как… не секс… а в сердце ты… — слова тоже как ритм, на выдохе, когда Марти погружается до упора в его тело. Одна ладонь скользит вниз, растирает пот по пояснице, растирает спину, второй Раст притягивает голову напарника к своему плечу. Ему тоже хочется прорасти. Марти двигается в нём, и Коул отзывается тихим клёкотом, рвущимся из груди вверх, словно стремясь прорваться сквозь прутья невидимой клетки.       — В сердце… да… ты у меня тоже… мы же… мы…       «Напарники». Слово, созвучное слову «партнёры». А «партнёры» говорят про… говорят про…       Путаются мысли, путаются слова на языке. В голове — сахарный туман, легко и пусто, и сердце ощущается гораздо сильнее, чем мозг. Стучит изнутри в грудную клетку, пытается биться в такт с сердцем Раста… Биение сердец. Горячая плоть, сплавившаяся воедино. Руки и ноги Раста — длинные, худые, сильные. Ласкает, помогает вжаться крепче…       Марти целует Раста в плечо, в основание шеи, лижет ключицу. Ласкается то губами, то носом, щекой, всем лицом. Шумно сопит.       Ещё чуть покрепче, напарник… да, надави мне на поясницу… а я сейчас…       Марти подсовывает ладони под ягодицы Раста, сильнее разводит их в стороны. Снова сдавленный птичий клёкот, Раст сильнее обхватывает его бёдрами… Тебе же хорошо, напарник? Когда поглубже… вот как сейчас…       И — увереннее качнуть бёдрами. Как мы оба любим.       — Раст… Расти… — ласковое обращение вырывается тоже, не иначе, под кайфом, но Марти сейчас всё равно. — Не просто… не только секс… да…       Слова снова теряются, и он, прижавшись губами Расту за ухом, опять толкается в жаркую тесноту его тела.       Расти… Его так почти никто не называл. Изредка — отец, когда бывал в сентиментальном расположении духа, разумеется, не без участия алкоголя. Возможно, мать, пока не сбежала, но Коул этого совсем не помнил. Случайно сорвавшееся с губ напарника, это обращение звучит непривычно и задевает что-то под рёбрами и в солнечном сплетении, щемит утраченным и обретённым.       — Мне нравится… как ты назвал… напарник… — голос вздрагивает, как и пальцы, которыми Раст обхватывает лицо Марти, гладит, зачёсывает со лба светлые, влажные у корней пряди. Целует в губы, прихватывает ими нос. А потом отпускает на несколько мгновений руки, позволив Марти держать себя полунавесу, оплетя его одними ногами. И Марти держит, перехватывает крепче, качнувшись вперёд, добавив этим удовольствия им обоим. Вновь скользнуть ладонями по горячим бокам, по позвоночнику, надавить пониже поясницы. Тебе нравится, напарник, я знаю… И мне нравится, потому что так ты ещё ближе.       Он парит между Луизианой и Аляской, и тростник прорастает среди вековых елей, болота перемешиваются со снегом, топкие кочки покрывают северные цветы, тянут свои тонкие, стойкие к холодам стебли и изящные головки к южному небу, разглядывая знакомые звёзды на не своих местах. Марти опрокидывает его на постель, подтянув к себе ближе, двигается чаще и ритмичнее, и Раст отзывается более громким клёкотом, рвано взмотнув головой по простыне. Он всё ещё не размыкает ног, стремясь ощущать Марти как можно большей поверхностью тела.       — Нравится?.. Тогда я ещё… Расти… Расти… — Марти снова склоняется, чтобы поцеловать Раста в губы, затем начинает покрывать беспорядочными поцелуями всё его лицо. Толчок, ещё толчок, смешивается дыхание, ноги Раста оплетают его, руки направляют — ближе, глубже… Он крепче перехватывает Раста под коленями, они сплавляются, срастаются, совсем вросли друг в друга, а в голове — сахарная вата и воздушные шарики, и все мысли улетели в небо. Они просто под кайфом, они просто… просто…       — Расти… как ни с кем с тобой… никогда так… во всём…       Слова вырываются помимо воли. Ещё один крепкий поцелуй в губы — и Марти снова закидывает ноги Раста себе на плечи. Снова делает резкий толчок, уже не пытаясь сдержаться, ведёт бёдрами по кругу, снова слышит птичий клёкот Раста…       …и снова, наклонившись, широким движением языка лижет ему шею.       Прикосновение языка ощущается как касание крыла, обмакнули его в прогретый за день ручей, что тянется вдоль дороги до самого побережья, плеснули на кожу тёплой водой, капли рыжеют в зависшем на западе солнце… Марти говорил, что у него нет крыльев, но сейчас то, что он делает, то, что между ними, помогает расправить их самому Расту. Хотя бы на эту ночь. И Коул принимает эту возможность, запрокидывает голову, вскользь порывисто гладит напарника по голове, по загривку. Марти растирает его ноги от щиколоток до коленей и обратно, и отчего-то это так невыносимо сладко, что Раст раскидывает в стороны руки, будто и вправду позволяет быть своим крыльям, расправить примятые чёрно-белые перья, многослойные свет и тьму. Каких там больше?..       — С тобой тоже… как ни с кем, напарник… Ни на что… не похоже…       И правда ведь не похоже. То, что осталось в лесах Аляски, в охотничьем домике среди шума дождя и скребущих по крыше веток, было другим. Страстью и неизведанными ещё, спутанными ощущениями, познанием себя, тягой к человеку, рядом с которым была надёжность и в то же время живая сила. Который умел пить, не напиваясь вдребезги. Близость, возникшая из немногословности, совместной охоты, часов, пропитанных дымом костра, запахом многовековых деревьев, сухой хвои под ногами, и жареного мяса, и дозволенных отцом парой глотков виски за вечер. Хорошо было прижиматься к крепко сбитому тёплому боку, засыпать под негромкий, как отдалённо рокочущий гром, храп, чувствовать, как в тебе проснулось что-то живое, что-то, у чего есть надежда. Неважно на что.       Спонтанно возникший роман с другом отца, тоже охотником, короткий, как зимний день в этом северном краю, был единственным, с чем Раст мог хоть как-то сравнить то, что происходило сейчас. Всё остальное — во всяком случае, что касалось мужчин, — было пересыпано болью и белым порошком, желанием забыться, и невозможностью это сделать. С тех пор, как он позволил себя трахнуть наркокурьеру, с которого стряс кокс в номере придорожного мотеля, по-другому и не было. Со смерти Софии тогда прошло три месяца.       Марти ведёт бёдрами по кругу, оглаживает его рёбра, трёт горячей ладонью бок, и Растин Коул вновь издаёт звук, который не издавал больше ни с кем, — похожий на журавлиный клёкот, полный удовольствия, давней тоски и призрачной свободы.       Раст снова кажется Марти журавлём — из-за этого звука, из-за раскинутых по всей ширине матраса длинных рук… Возможно, журавлём, упавшим с неба. Упал на мягкую болотистую почву, не покалечился — только примялись, запачкались перья… и не подпускает теперь к себе, не даёт расправить их, отчистить…       Ты под кайфом, Мартин Харт. Тебе глючится…       Или не глючится. Чёртов Растин Коул, чёртов индейский шаман. А журавль — может, твоя тотемная птица? Олицетворение твоей души, которая всё равно для меня во многом потёмки. Несмотря на всё, что между нами было, есть — и, надеюсь, будет.       А я тебя нашёл. Ты упал на болото, а я нашёл. Я же полицейский пёс? Унюхал, прибежал… вот сейчас ещё лизну…       Лизну под крыльями. Проверю, не поранился ли… когда падал…       Марти поудобнее перехватывает ноги Раста, чтобы они не соскальзывали с плеч. Наклоняется, начинает поочерёдно вылизывать подмышки напарника — более пряно и остро пахнущие потом, щекочущие язык волосками, оставляющие на нём соль. Расправляются немного твои перья, а? Чёртов ты журавль… вот придавить бы лапой — легонько, чтобы не помять сильнее, — и не пускать…       — Поймал, — шепчет Марти, продолжая толкаться в Раста, проводит по его подмышкам носом, снова лижет языком. — Поймал… не пущу… под крыльями лижу, чувствуешь?.. Под твоими… журавлиными…       Крыльями… Раст и вправду чувствует нечто похожее. Язык Марти проходится по чувствительной коже, по сокровенному участку — чтобы до него добраться, надо вскинуть руки… или ими взмахнуть? Там теплее, будто в ворохе перьев, там сходятся мышцы и суставы, образуя у птиц возможность полёта. Широкий, влажный, шероховатый мазок рассыпает по телу мерцающие искры, они обжигают кровь и что-то мучительно согревают в сердце.       — Чувствую… Всё чувствую, Марти… — хриплый шёпот, закушенная губа, растрёпанный вихор-хохолок надо лбом, сбившееся дыхание. И вдруг Раст поднимает руки выше, открываясь сильнее, словно распластывает по земле большие трепещущие крылья. Худые, жилистые запястья обращены к невидимому за потолком небу и отчего-то выглядят беззащитно. — Сделай так ещё…       Уязвимость. Доверие. Нагота. Вздох в темноте. Испарина над губой.       — И не пускай… Не отпускай меня…       — Сделаю… да, сделаю… и не пущу, не пущу ни за что…       Не пускать. Сейчас Марти правда кажется, что не отпустит. Прижмёт лапой, хорошенько оближет, взъерошит носом журавлиные перья… Главное, не примять. Перья. Лапой. Не отпускать, но и не примять перья.       Он снова лижет подмышки Раста, старательно увлажняет языком, чуть царапает зубами. Толкается в горячее тело ещё, ещё, протягивает руку, чтобы зачесать со лба взмокший вихор волос. Как же тебя… не отпустить?.. Чёртов ты Растин Коул…       Не отпустить. Не упустить. Как упустил когда-то в небо воздушный шарик — в парке, тёплым летним днём. Но упустить шарик — на счастье… или отец соврал, чтобы он не разревелся?.. И всё, что упускаешь, — не на счастье…       Нет. Отец не соврал. Не мог соврать. Но ты же не шарик, верно, Раст? Это у меня в голове сейчас — сахарная вата и воздушные шарики. А ты — чёртов индейский шаман… и болотный журавль… и я тебя поймал… и надо не отпустить, не упустить, ведь ты сам просишь…       Журавлиный клёкот от нового толчка. Марти тянется, чтобы накрыть руками руки Раста. Провести по ним от локтей к запястьям… Пригладить невидимые перья. Тебе же нравится, напарник?..       И ещё раз лизнуть тебе подмышку. Ещё царапнуть зубами. И снова качнуть бёдрами, это тебе тоже нравится, я знаю…       Раст отдаётся ласке Марти, щекотной, горячей, тревожащей плоть и душу, доверчиво подставляет смуглые запястья. Напарник гладит их с нажимом, потирая большим пальцами бьющиеся под кожей вены, сердечное эхо. Коул прихватывает его пальцы своими. Толчки становятся чаще. Длинные ноги на плечах Марти сладко вздрагивают, острые коленки, кажется, могут обжечь.       Мох Аляски встречается с ливнями Луизианы, зеленеет под ними, встряхивает махровыми веточками, рассыпает радуги в дрожащих каплях. Раст выгибается, насколько может в этой позе, от особенно крепкого движения Марти, вцепляется в его упирающуюся в матрас руку. Мох тянется вверх, к стволам могучих деревьев, хочет стать их частью, взобраться на самый верх, к кронам, смотреть, как парят орланы и беркуты, как дальше, внизу перелетают с ветки на ветку хохлатые чибисы и пятнистые ржанки. Раст слизывает с губ привкус мокрого мха. Где-то там должно быть место и для журавлей… Но он не может остаться. Ведь там нет полицейского пса, такого ворчливого и настойчивого, что непременно добьётся своего.       Марти ловит губами губы Раста почти в этот же момент — когда тот высовывает кончик языка, чтобы облизнуться. Поцелуй, горячий и влажный, новый крепкий толчок, приглушённый клёкот — клёкот его любимого журавля. Прилетевшего. Пойманного. Не ставшего уворачиваться.       Любимого… любимого…       Ты под кайфом, Мартин Харт…       Сильные пальцы хватают за руку. Тоже — удерживают. Боишься, что сбегу?.. Я-то от тебя куда сбегу, напарник. Я не журавль, не улечу… у меня только в голове — воздушные шарики…       Член Раста задевает живот, мажет предэякулятом, и воздушные шарики немного раздаются в стороны, давая место мыслям. Марти опускает одну руку, гладит Раста по животу, зарывается пальцами в чуть взмокшую от пота поросль в паху, обхватывает горячий ствол.       — Помочь?.. — спрашивает он и снова касается губ Раста коротким поцелуем — и кончиком языка. — Да?..       — Да, да… Помоги… — выдох на низкой ноте, краткое касание языка к языку, как мох к листу, к хвойной иголке, к шершавой коре, и рука Марти начинает двигаться — к вершине, как махровые узорчатые тени, и вниз, повинуясь неотвратимой силе земного притяжения. Раст запрокидывает голову, кажется, видит сквозь непрозрачную твердь потолка зелёные кроны. Вблизи его дома нет деревьев, но их в избытке было на Аляске. Тростник вытягивает длинные тени под луной. Наслаждение прокатывается по телу волнами, рождает в жилах дрожь, глубинную, из самого нутра. Хочется подольше удержаться на грани. Той грани, где сплетаются тени и призрачные птицы клюют созревающие семена. Рука ложится на плечо Марти.       — Чуть помедленнее… Хочу… хочу ещё немного…       — Помедленнее?.. Да, хорошо, хорошо… я… я тоже хочу…       Марти откликается сбивчиво, поворачивает голову, вскользь мажет губами по тыльной стороне ладони Раста на своём плече. Помедленнее… Да, он тоже хочет. Как же я всё время тебя хочу, напарник…       — Я всё время тебя хочу, — выдыхает Марти, склонившись к губам Раста, плотнее обхватывает ладонью его член, слегка сминает в кулаке головку, снова ослабляет хватку — ты просишь помедленнее, напарник, я постараюсь. — Всё время. Даже на работе… — опять удолбанный смешок, ещё раз качнуть бёдрами, жадно вслушиваясь в журавлиный клёкот Раста, — даже на работе. Да ты заметил… я знаю, ты всё замечаешь… чёртов индейский шаман…       Ещё один короткий поцелуй в губы. Ещё покачивание бёдрами. Вздрагивает в ладони горячий налитой ствол.       И в голове — воздушные шарики…       Раст отвечает на поцелуй, прихватывает тёплыми губами нижнюю губу Марти, чуть оттягивает, мимолётно лижет.       — Знаю… Знаю, напарник. Я ведь тебя тоже… почти всё время… просто лучше умею себя контролировать… И отключаюсь, когда о работе думаю. Оно остаётся где-то на краю… чуть за краем… но я правда хочу… — он обнимает Марти за шею, приподнявшись; так особо не толкнёшься в ласкающую руку, зато можно позволять ей сколько угодно ласкать самой. И взъерошить затылок Марти, потереться щекой о щеку. А потом вновь запрокинуться под невидимое небо, ещё несколько толчков, несколько движений руки, горловой хрипловатый клёкот, и тени ветвей, тени травы и птиц, тени прошлого разлетаются во все стороны. Тело изгибается, мох вздрагивает, тростник клонится под порывом тёплого ночного ветра, приносящего запах прошедшей восточнее грозы. — Марти… Напарник…       — Напарник… — эхом откликается Марти, продолжает ласкать член Раста в такт своим толчкам, гладит его второй рукой где придётся, по всему телу — длинное бедро, острую коленку, грудь, линию шеи и челюсти. — Тоже… тоже, да?.. А по тебе… а по тебе ведь и не подумаешь… чёртов журавль… а я всё равно чую, у меня хороший нюх, слышишь? А такое… такое чую всегда…       Горячая плоть Раста обхватывает его, сжимает, вжимает в себя. Горячая плоть пульсирует в руке, чуть подтекает вязкими каплями. И по жилам тоже течёт горячее — возможно, чёртов расплавленный сахар…       — Напарник… я же тебя…       «Всё время хочу»? Нет, уже сказал…       Или… или…       Слово «люблю» так и не оформляется в голове. Шарик улетел в небо, не удержишь.       — Я тебя… тоже чую…       — Чуешь… полицейская ты бульдожка… Знаю, что чуешь… — Раст тянет его к себе, обвивает сильной рукой за шею, как веткой, сам практически сложившись пополам, ближе, ещё ближе, так, чтобы можно было прихватить губами этот пёсий полицейский нос, лизнуться. Губам от этого делается щекотно, а всему телу горячо. — Сразу ж унюхал, да?.. Я скоро, напарник… Ещё чуть-чуть… — он сегодня говорливее обычного. Откровеннее. Это всё сахар, всё трава. Может, стоило бы прикусить язык, но вместо этого Коул снова прихватывает нос Марти. Шумит лес внутри, шумит тростник на ветру. Луна дремлет в облаке кратким серебряным сном. Будто посыпанная сахарной пылью.       Марти хрипловато смеётся, пытается лизнуть язык Раста своим, поймать. Разок получается, разок нет, и вместо языка он лижет нос, губы… точно — как пёс.       — Полицейская бульдожка… мне нравится, чёрт, правда нравится… — ещё толчок, ещё, он сам всё ближе к краю, и член Раста тоже вздрагивает в руке, горячий, напряжённый, пульсирующий. — Я такой, да… а ты — мой журавль…       Внутри Раста слишком горячо, слишком тесно. У Марти вырывается что-то похожее на сдавленный всхлип, и он, словно пытаясь отвлечь самого себя, начинает полизывать мелкими движениями языка горло Раста, кадык, бьющуюся вену на шее.       Она у тебя всегда так бьётся, напарник… как сердце у пойманной птицы…       Раст согласно вздыхает, от слов Марти щемит в груди, а от ласки жарче поджигается кровь. Он сильнее откидывает назад голову, открывает горло, подпускает к себе так близко, как никого. Рука напарника ускоряется, и мягкие полизывания языка вторят этому учащённому ритму. Ты тоже скоро, Марти, и я… я, кажется, уже сейчас…       Зарево дрожит над травой, не касаясь, лишь освещая, заполняя тени, стирая контраст. Коул издаёт более громкий, отрывистый клёкот, вцепляется в плечо Марти, замирает. Тьма, как чернила, окрашивает краешек мха, закручивается в угловатую спираль — и разлетается от вспышки света, от прикосновения искрящейся кисти, перекрывающей мрак.       Марти до упора погружается в тело Раста ещё одним долгим сильным толчком — и замирает, приникнув открытым ртом к его шее, позволяя жаркой пульсации мышц довести до пика и себя. Плавится сахар, плавятся тела, воздушный шарик взмывает в небо… а может, шарика два, их нитки перепутались, сплелись в одну…       Короткий, приглушённый стон — и Марти, забывшись, плотно смыкает губы, втягивая солоноватую кожу в рот и чуть касаясь зубами. Несколько секунд лежит, не шевелясь…       Чёрт…       — Я… я тебе засос поставил… кажется, — у него опять вырывается смешок, он поспешно проводит по шее Раста языком, тянется поцеловать его в губы. — Но… завтра у нас выходной… а там и пройдёт… да?..       Хватка Марти отдаёт легкой болью, ощущается приятно и чуть жгуче, вибрирует на фоне общей эйфории скользящего под кожей внутреннего света. Раст принимает её, ждёт, пока напарник сам отпустит. Улыбается в темноту.       — Ты снова меня пометил… — Марти ворошится на нём почти виновато, и Коул притягивает его растрёпанную голову к себе на плечо. — Да ладно… Если что, воротник повыше подниму. Ты ж полицейский пёс, тебе кусаться самое милое дело…       Он не спешит размыкать объятия, только опускает ноги, плавно устраиваясь удобнее, прижав бёдра к бёдрам Марти, переплетясь лодыжками. Всё-таки хорошо, когда лицом к лицу… Можно обнять вот так, притянуть к себе. Раст тихо перебирает пальцами волосы Марти и слушает. Мох мягко стелется под звёздами Аляски, тростник вздыхает под тёмными облаками Луизианы.       Марти не хочется подниматься с Раста, не хочется даже выходить из его тела — впрочем, как почти всякий раз после их горячих и тихих соитий в темноте. Сегодня получилось даже не так тихо, как обычно… И — Раст не повернулся спиной. Марти чуть шевелится — всё ещё в нём, плотно обвитый руками и ногами, — и тянет руку, чтобы зачесать короткие влажные волосы напарника. Нащупать мягкий вихор, пропустить между пальцами… ты ж мой болотный журавль…       Сейчас они, кажется, улетят далеко-далеко в небо — двумя воздушными шариками. А к утру вернутся… земля не притягивает обратно шарики, но их — их притянет, всё равно…       — Спать будем… сейчас… да?.. — бормочет Марти в шею Раста, снова зализывает место укуса, опять тревожит зубами — едва-едва ощутимо. — М-м… люблю тебя метить, да… вот как кусну ещё… — он смеётся и прижимается носом к бьющейся вене — сейчас бьющейся почти спокойно. — Не кусну. Шучу. А утром… сладкую пиццу хочу… много сладкой пиццы… с тобой… и тебя… и у нас там ещё трава была…       Чёрт. Ему понравилось.       Может, кажется, что понравилось, пока не выветрился кайф.       А может, понравилось, потому что — с Растом…       Раст прикрывает глаза под этим жестом и, как всегда, чувствует: в постепенно выравнивающем пульс сердце тонко щемит, отзывается чем-то неизъяснимым, будто Марти понял самую его суть, то, кем он всегда и был, — журавлём в человеческом обличье. Проводит ладонью по плечу напарника, задерживает её возле локтя.       — Да, будем… — внутри него тростник и мох укладываются в общий узор, образуя расходящиеся далеко от центра круги. Образуя гнездо. Трава ещё не выветрилась, и тело манит в сон, мягкий, без сновидений, без воспоминаний, без грёз. — И пицца будет. И ещё трава… и мы.       Он чувствует, как напарник мягко и нехотя выскальзывает из его тела. Ощущает тёплую пустоту и одновременно сытость. Поворачивается на бок и устраивается головой у Марти на груди, прижавшись влажным тёплым виском.       — Мне всегда с тобой хорошо. Всегда…       — И мне… тоже… с тобой…       Марти лениво закидывает тяжелеющую руку Расту на плечи, ещё раз трогает взмокшую кромку волос и встопорщенный вихор на загривке. Сонно и счастливо улыбается, прикрывает глаза. Его затягивает та же темнота, что и Коула, — мягкая, тёплая, обволакивающая… Утром всё будет, Раст подтвердил. Пицца, сахар, трава… и они.       Что-то ещё вертится на краю сознания — какая-то мысль, пытающаяся оформиться в слова. Но — ускользает, растворяется, и Марти, безмолвно пожевав губами, ускользает в темноту вслед за Растом.       Чтобы вернуться утром — вместе с ним.