Зависимый
11 октября 2024 г., 07:33
Все началось, когда Эмбер умирала.
Хаус впервые почувствовал что-то, но не мог понять, что. Его трясло каждую секунду, но не от боли или ломки, — это шло откуда-то изнутри и усиливалось рядом с Уилсоном. Он заражал его — чего стоили одни несчастные глаза, полные слез на всем протяжении этих адских дней.
Грег не спал и почти не ел — кусок в горло не лез. Ощущения не давали ему покоя. Сидя ночами в кабинете, он думал о том, почему жизнь Эмбер его так сильно волнует. Они не были друзьями в полном понимании этого слова, но он несомненно ее уважал — она была хорошей парой Уилсону.
Только и всего. Тогда почему Хаусу так больно?
Когда Уилсон пошел отключать ее от аппарата, Грег не смог проститься. Он даже в глаза ему не смог посмотреть — чувство вины пожирало изнутри. И это несмотря на то, что все данные говорили — ее жизнь закончилась, когда она выпила те злосчастные таблетки от гриппа. Мозг отказывался принимать это. По ночам Хаус думал, что было бы, если бы он не заехал в бар и не напился бы, как последний придурок; что было бы, пойди он пешком до дома один; что было бы, имей он хотя бы каплю уважения к другу.
Не впервые Хаус погружался в пучину самокопания, ощущая свою жалкую жизнь еще более жалкой. Только раньше у него имелось хоть какое-то утешение — интересные дела, которые он с успехом раскрывал, Уилсон, всегда готовый прийти на помощь и развлечься в компании. А сейчас… Ни одного, ни второго.
Когда Эмбер умерла, умерла и часть Хауса.
Он до сих пор не мог объяснить себе свои чувства, но то, как Уилсон смотрел на него в тот день, что говорил… Грегу было бы проще, если бы он винил его, хотел бы набить рожу или желал смерти. Это он мог вынести, ему не впервой. Но невыносимо становилось от мысли, что Уилсон винит в ее смерти самого себя. Вот кого-кого, а его вины в этом точно нет. Но как ему это объяснить, если он и слушать не хочет? Он пытался поддержать, сказать, что боль утихнет тогда, когда наступит принятие и смирение, но сделал это как обычно — цинично и грубо. Ему казалось, что такой подход отрезвит друга, но получилось только хуже. Если можно было бы все исправить… Может, в тот день стоило сказать что-то другое?
Спустя четыре одиноких месяца, Хаус пришел к выводу, что мог бы поддержать друга иначе, но не в тот момент. Тогда он не осознавал своих чувств, боялся своих эмоций и скрывал свои переживания, как, собственно, и делает по сей день. Но тогда он говорил те жестокие слова скорее для себя, пытаясь отрезвить свои чувства и откинуть их в сторону. Только вот стоило говорить их пустому кабинету, а не Уилсону в лицо.
Потери — это всегда сложно и больно, и Хаус как никто другой это знал. Он потерял многих и многое, именно потери сделали из него того, кем он является сейчас — циничным калекой и грубым наркоманом. И он не хотел такого же пути для Уилсона.
В дни одиночества Хаус много думал. И пил. Уилсона не хватало, и чувство вины не отступало. Порой ему хотелось набрать его номер, услышать знакомый голос и узнать, все ли хорошо, но он никак не решался на это. Он провоцировал команду, Кадди, Чейза с Кэмерон, чтобы те «случайно» или в укор говорили ему о новой жизни Уилсона. Так он и узнал, что тот открыл частную практику, но пока не сильно успешную, и переехал в соседний штат. Жизнь у него, вроде как, шла своим ходом и постепенно налаживалась.
Однажды среди ночи Хаус подумал: «что будет, если Уилсон станет счастливым там?».
Эта мысль пронзила его, защемив нерв в груди. Если Уилсон станет счастливым, то зачем ему возвращаться? Зачем ему Хаус? Счастливые предпочитают не связываться с ним, говорят, он как ложка дегтя.
Неужели он больше не увидит его?
Эта мысль крутилась у него в голове, жужжа, как надоедливая муха по ночам, и он не выдержал — нанял частного детектива. Следить за другом было, возможно, с моральной стороны не очень правильно, но какое до этого дело, если цель у него всего одна — вернуть его в свою жизнь.
Он не знал точно, что искал. Может, какое-то подтверждение того, что Джеймс на самом деле несчастлив? Ведь при таком раскладе он мог бы вернуться в Плейнсборо, занять свою старую должность с хорошим окладом и находиться всего в десяти шагах через балкон от кабинета Хауса.
Но наблюдения показывали обратное — жизнь Уилсона шла своим чередом, и он не был неприятным, скорее наоборот, удача улыбалась ему. От этого становилось невыносимо.
Хаус постоянно спрашивал себя: «почему?»
Почему его так волнует жизнь друга, когда тот выбрал свой путь, и почему ему так хреново от этого?
Ночи напролет он размышлял, пил, закидывался викодином больше обычного, запивал его виски и снова размышлял. Его гениальный ум не мог понять того, что было доступно любому другому нормальному человеку — чувства. «Мы общались большую часть нашей жизни, — размышлял Хаус в такие ночи, — и сейчас мне просто-напросто скучно без его присутствия. Уилсон для меня, словно соска для ребенка: привязаться легко, а отвыкнуть чертовски трудно».
Так Хаус впервые подумал о том, что ощущает к другу. Никогда еще он не думал об Уилсоне в романтическом плане — это даже звучало бредово. Да, он часто шутил гейские шуточки, иронизировал о том, что они ведут себя как пожилая брюзгливая парочка и однажды даже пытался убедить Уилсона в том, что тот выбрал Эмбер только из-за ее «хаусовского» характера.
Но Эмбер умерла, а правда осталась жить и находилась где-то недалеко.
На осознание одной простой истины у Хауса ушло четыре долгих и одиноких месяца — Не Уилсон выбрал Хауса, а Хаус хотел, чтобы Уилсон выбрал его.
«Почему?»
Он выбрал ее, а не его. И эта мысль неожиданно принесла Хаусу только боль. Сначала он подумал, что зря намешал викодина с виски, а может не заметил, как устроил себе передоз, но нет. Галлюцинаций не было, сердце билось спокойно. И даже на утро он не выкинул эту мысль из головы. Его одержимость Уилсоном не просто одержимость — это проявление каких-то чувств, которые Хаус не мог осознать в полной мере. Он видел много любовных парочек, но никогда не думал о том, что будет на месте кого-то из них. Он не создан для отношений — и брак со Стейси это доказал. А ведь с ней он был еще до викодина и травмы. Ночные одноразки для него оказались самым оптимальным решением — и потребности удовлетворил, и никаких обязательств, клятв и долгосрочных отношений. Влюбленности он вообще никогда не воспринимал должным образом — глупость для наивных мальчишек и девчонок, которые сначала клянутся любить до конца своих дней, а через три месяца, когда розовые очки слетают, с криком убегают куда подальше.
Нет, то, что чувствовал Хаус, определенно не было любовью и уж точно не влюбленностью. Ни в коем случае. Но отсутствие Уилсона тяготило его с каждым днем больше. Он списывал это на скуку, хотя в груди ныло и мысли крутились только вокруг старого друга: где тот, с кем, что делает и как живет.
Но узел развязался, когда Хаус обнаружил Уилсона на водительском сидении. «Без меня он не сможет быть счастливым» — подумал в тот день Грег, и улыбка сама расцвела на его лице. Все-таки они были нужны друг другу, и неважно, какие обстоятельства их снова связали — это всего лишь предлог для встречи.
Какое-то время Грег думал над тем откровением, которое ему неожиданно открылось. Он уже открыто признавал свою зависимость от Уилсона, признавал себе, что тот ему нужен, но не мог признаться, что ощущает к нему что-то, чего обычно не ощущают к друзьям. Когда его мысли заходили в эту степь, он чувствовал грань, переступить которую не смел. Он чувствовал, что если сделает это, то их отношения уже не станут прежними. Ощущение чего-то неотвратимого следовало за ним попятам, даже когда они беззаботно сидели рядом и тянули пиво под футбол.
Так и получилось.
Признав свои чувства к Уилсону после одного специфического сна, Хаус изменился. Он стал более задумчив, постоянно прислушивался к себе и своим реакциям: на проституток больше не стояло, похабные журнальчики переместились глубоко под кровать и покрылись тонким слоем пыли. Плюс был один: не приходилось переплачивать за порно каналы. Ладно, тут он, конечно, преувеличил, эти каналы единственное, за что он платил без сожалений и продолжил бы это дело до самой старости. Но при мысли о стройных и красивых длинноногих брюнетках в коротких черлидерских юбках в голове появлялся почему-то неловко улыбающийся Джеймс Уилсон, трепавший свои мягкие волосы. Вот это уже было неожиданно.
Поначалу Хаус действительно винил викодин в том, что тот явно нарушил процессы в его мозгу, но МРТ не выявил никаких нарушений. Несмотря на свои зависимости и не самый здоровый образ жизни, Хаус был полностью здоров физически. Но не ментально.
Его болезнью стал Джеймс Уилсон.
Хаус переступил грань в своих мыслях, открыв черную дыру, которая затягивала его все глубже: начиная со снов и кончая реакциями тела на предмет беспокойства. Даже откровенные вырезы Кадди больше не манили его. А после их поцелуя, во время которого Хаус почувствовал абсолютное ничего, он и вовсе перестал ей интересоваться в сексуальном смысле.
Процесс изучения новых реакций тела Хаус начал с гейского порно. Не сказать, что он этим не интересовался, да, было пару раз, смотрел, но чисто в ознакомительных целях и никаких других. Но раз уж он теперь гей (хотя он предпочитал считать себя би наравне с Тринадцатой), то наверняка мужские задницы должны его хоть чуточку заинтересовать? Но нет, на мужское порно у него не встал, и эксперимент с треском провалился.
В другой раз Хаус попытался поговорить с Тринадцатой:
"— Что у вас? — недовольно протянула Тринадцатая, уже собравшаяся уходить вслед за всеми. — У нас пациент умирает.
— Знаю. У меня вопрос мирового значения: как ты поняла, что ты би?
— И это вы называете мировым значением? — с иронией спросила она, убеждаясь, что Хаус в очередной раз решил развлечься.
— Именно. Я бы придумал забавную аллегорию, но на это нет времени. Так что? Ты посмотрела порно и такая: «вау, да эта вагина просто шикарна»? Или…
— Я поняла, спасибо, можете не продолжать, — резко заметила Тринадцатая, раздраженно вздыхая. — Нет, я поняла это не по порно. В школе я влюбилась в одноклассника, а потом случайно переспала с его девушкой и поняла, что это, в целом-то, было даже неплохо.
— О-у, да ты у нас горячая штучка…"
Этот диалог не добавил ясности в его проблему. Как ее рассказ вообще мог помочь? То есть, по ее логике, чтобы понять свою бисексуальность, надо переспать с Уилсоном? Бред и только.
Но Хаус взял ее совет частично за основу. Он стал садиться к Джеймсу чуть ближе обычного и случайно дотрагиваться чаще обычного, но это почти не приносило плодов, кроме странных взглядов.
Размышляя о своих чувствах, Хаус думал и об Уилсоне. Есть хоть маленькая вероятность, что он тоже би? Может ли у них получиться хоть что-то? Но каждый раз он приходил к выводу, что нет. Джеймс был стопроцентный образцовый натурал, который воспринимал Хауса скорее как вредную шестилетку с мерзким характером, чем объект вожделения.
Достигнув пика отчаяния и в один день чуть не признавшись в своих терзаниях, Хаус поклялся себе, что никогда не скажет Уилсону о своих чувствах. Он будет держать их внутри, запрет их, затолкает куда подальше и будет вести себя как сволочь, то есть как обычно. И все это ради того, чтобы сохранить их дружбу.
Еще одной потери Хаус не выдержал бы.
С этого момента жизнь потекла как обычно: дела, пациенты, викодин и виски, вечера в компании Уилсона и его речи про упущенные возможности Хауса.
Он считал, что Хаусу не стоило игнорировать Кадди, ведь только она могла вынести его скверный характер. По его словам, они идеально подходили друг к другу. Но Грег пропускал его слова мимо ушей, с горечью думая, что это — не очередная выходка в стиле «хочу и буду несчастным», а обдуманный отказ. В одном Уилсон был прав — Хаус действительно любил, только не Кадди.
Впервые Хаусу не хотелось получить желаемое. Раньше он всегда добивался своего, в основном, конечно, манипуляциями. Любой каприз души (в которую не верил) и тела он выполнял по первому же зову, даже если это было совсем абсурдно и вне рамок приличия. Но тут он и подумать не мог о том, чтобы хоть намеком выдать свое отношение к Уилсону. Никогда и ни за что. Он не поставит их дружбу под угрозу.
С каждым днем Хаус становился все более несчастным — это видели все, кроме него самого. В своем поведении он видел обычного себя — раздражающего, несносного, наглого; попросту говоря — хамло. И думал, что изумительно держит маску негодяя, которому на все и всех плевать.
Но со стороны это выглядело не так — он почти не наступал на больную ногу, и викодин улетучивался в два раза быстрее и помогал во столько же раз хуже. Никто из команды не мог понять, что с ним не так, а на все вопросы Хаус только грубил и отправлял куда подальше — к пациентам.
Уилсон тоже заметил, что с ним происходит что-то не то и все время пытался вывести на откровенный разговор. Сначала он винил в этом эгоизм Хауса и его наплевательское отношение к своим чувствам (да-да, снова речь про Кадди), затем стал искать более глубокие мотивы. Вот тут то и началось полное веселье — одно предположение было хуже другого, и Хаус уже не знал, куда деваться.
Иногда он пытался представить, что будет, если он все-таки признается Уилсону. И как он это сделает. Вот например:
— Хэй, Уилсон, а ты смотришь гейское порно? — поинтересовался Хаус, заглядывая в кабинет, где Джеймс принимал пациента. Две пары недовольных глаз вперились в него, не мигая. — Что? Я всего лишь интересуюсь!
— Хаус, — с нажимом сказал Уилсон, вздыхая и опуская взгляд от стыда за Хауса. — У меня прием.
— Ой, да он сто процентов наш, стесняться нечего. Да, маленький извращуга? — Грег пригрозил пациенту пальцем, словно тот был нашкодившим мальчишкой, которого уличили в чем-то постыдном.
— Наш..? — обалдевши переспросил Уилсон.
— Ваш?! — с возмущением взревел пациент, вскакивая.
— Ладно, не сработало, попробуем иначе… — пробубнил Хаус, зажмуривая глаза и меняя обстановку вокруг. Они все также сидели в кабинете Уилсона, но уже наедине.
— И что ты хотел мне сказать, Хаус? — устало спросил Джеймс, поправляя воротник пиджака. — Мне домой нужно, сегодня был тяжелый день.
— С нашей работой каждый день тяжелый, — ответил Хаус, заваливаясь на диван и неловко крутя в руках трость. — Давай представим, что ты гей, — Уилсон раздраженно покачал головой, но Хаус продолжил. — Ты смог бы запасть на меня?
— Что? Что ты несешь, Хаус? Сколько викодина ты принял?
— Эм, — Грег достал почти пустую баночку и потряс ее. — Осталось вроде две… а нет, три. Кстати, выпиши рецепт.
— Не буду я тебе ничего выписывать, иди к Кадди. И я не гей, — все больше раздражаясь, проговорил Уилсон и с силой защелкнул сумку.
— Поэтому я и говорю: давай представим… Ладно, это тоже не работает.
Хаус снова зажмурился и резко крикнул, что есть силы: — ЧЕЕЕЕЕЙЗ!
— Могли бы так и не орать, я стоял сзади вас.
Грег открыл глаза и увидел перед собой длинный коридор больницы, по которому то и дело ходили врачи в белоснежных халатах. Кажется, это была уже реальность.
— О, вот и ты, — развернувшись, сказал он, довольно улыбаясь. — За мной, надо поговорить.
— Опять вы пытаетесь втянуть меня во что-то, — покачал головой Чейз, но пошел вслед за бывшим начальником. — Если это про ваших ребят, которые приходили ко мне за советом, то…
— Что? Они приходили к тебе? — с сарказмом переспросил Хаус. — Это по личному делу.
— М-м, звучит интригующе. По личному вам надо к Кэмерон.
— Она вообще-то твоя жена, — с возмущением заметил Хаус, открывая дверь в свой кабинет и пропуская Чейза. — Мне надо, чтобы ты соблазнил Уилсона.
— Что? — тупо спросил Чейз, уже ничему не удивляясь. От Хауса и не такое услышишь.
— Ну а что, ты молодой, сексуальный и привлекательный, на тебя все западают, разве нет? Уилсон точно купится.
— Хаус, Уилсон не гей. И спасибо за комплимент, — с сарказмом добавил он. — У меня пациенты.
— А у меня будто их нет, мои детишки как пчелки трудятся. Ну-у Чейз, ну давай, чего тебе это стоит? Сексуально покрутишь задом в его кабинете, угостишь кофе… Но, чур, не спать с ним.
— Сами хотите? — насмешливо сказал Чейз, делая шаг назад на всякий случай — вдруг тростью прилетит. — Если я это сделаю, вы отстанете от меня со своими идиотскими просьбами? И пчелок своих держите у своего улья, у меня нет времени постоянно на них отвлекаться.
— Будто тебе своего меда жалко, — заметил Хаус. — Идет. Отстану от тебя ровно на один месяц — и это я еще недельку накинул, на большее не соглашусь.
Чейз покачал головой, упирая руки в бока.
— Приглашу его в кафе через дорогу. Но! Если не выйдет, то вы и ваша команда все равно отстанете от меня на месяц. И я не гей.
— Я верю в тебя, мой маленький сексуальный мальчик! — вслед уходящему Чейзу прокричал Хаус, довольно улыбаясь. Это может выгореть.
***
Роберт Чейз ворвался в кабинет Уилсона со стаканчиком горячего кофе из автомата. Не церемонясь, он со стуком поставил его на стол и требовательно посмотрел на Джеймса. — Я о чем-то забыл? — с опаской спросил он, неловко складывая газету и медленно опуская ноги с края стола. — Спасибо, — добавил на всякий случай, осторожно заглядывая в стакан. Убедившись, что это просто кофе, он сделал глоток. — Хаус хочет, чтобы я вас соблазнил. Уилсон закашлялся, разливая горячий кофе. — Наверняка он будет следить за нами, так что жду вас в семь часов у выхода — мы идем ужинать, — твердо, с обвинительными нотками сказал Чейз. — Стой, Хаус хочет что? — Мне плевать на мотивы — это же Хаус, который как обычно обдолбался таблетками и вбил себе что-то в голову. Но я буду не против, если вы поговорите с ним. Но только после ужина. — Ладно, — растерянно ответил Уилсон, все еще не в силах осознать в полной мере того, о чем сказал сейчас Чейз. — Хаус хочет ЧТО? У него совсем крыша поехала? С каких пор это считается нормальным? — Наверное с тех, когда он начал считать меня сексуальным, — с намеком добавил Роберт. — Хаус не гей, — с усмешкой ответил Джеймс, с каждой секундой теряя в этом уверенность. — Нет… нет-нет-нет, — будто желая убедить самого себя, он помахал руками. — Он же самый натуральный из всех натуралов, которых я когда-либо знал! — Ага, и гей-порно тоже по случайности входит в его подписку. Он, конечно, специфичный человек, но если допустить, что он гей, тогда многое стало бы на свои места. Например, его одержимость вами. — Боже, Чейз, о чем ты говоришь! — Уилсон в замешательстве прошелся по кабинету. — Наверняка этот придурок просто хочет надо мной поиздеваться ну или отвлечь, сам знаешь от чего. Он недавно мне проститутку заказал — проверял меня так. Это же Хаус, — последнее Уилсон произнес емко, будто это все объясняло. — В общем-то, мне плевать, мне нужен перерыв от Хауса на месяц, поэтому вы идете со мной ужинать. А там уже решайте сами — гей он или просто «Хаус». А может и то, и то сразу. Чейз ушел, а Джеймс еще некоторое время ходил по кабинету, размышляя. Он не сомневался в том, что это — очередной тупой способ заботы Хауса. Уже не в первый раз он устраивает подобный цирк, и настала пора нанести ответный удар. «Мы еще посмотрим, кто кого» — подумал Уилсон, с треском ломая карандаш.***
— Я думал, вы ускользнете меня, — сказал Роберт, галантно помогая снять пальто Уилсону. Тот сразу же принял правила игры и улыбнулся, быстро осматривая посетителей кафе взглядом. — Как я могу отказаться от такой авантюры? Хаус должен быть где-то здесь. — Я уверен, он рядом и следит за каждым нашим движением. Или прислал своего детектива. — О не-е-ет, Хаус никогда бы не пропустил такое, — с уверенностью отметил Уилсон. «Раз Хаус хочет шоу, так будет шоу», — решил он, отметая сомнения. Сегодня он сыграет потрясающего любовника. Джеймс знал, что для Хауса нет ничего важнее реакции. А что Уилсон хотел сделать в первую очередь? Послать Чейза к чертям с его идиотским предложением и пойти хорошенько наорать на Хауса, чтобы тот, наконец, отстал. Именно это ему и надо, именно это он и ожидает. Поэтому сегодня все будет иначе. — Я думал, вы не хотите играть в игры Хауса, — едва слышно сказал Чейз, приподнимая бровь. — Хауса невозможно выиграть, но его можно обыграть, — хитро улыбаясь, ответил Джеймс. — Нам надо чаще сюда ходить, Роб, — уже чуть громче сказал он на всякий случай, вдруг Хаус где-то рядом. Роберт тоже включился в игру, кидая на Уилсона хитрые взгляды и то и дело мельком касаясь его руки или ноги (в первый раз Уилсон чуть не подавился куском мяса от такой явной неожиданности). Азарт закипал в их крови, когда они представляли, что рядом сидит Хаус, скрытый меню или, самое банальное, газетой с проделанными для глаз дырами (с него станется) и скрипит зубами от того, что все идет не так, как он задумал. — Никогда не замечал, что это место настолько прекрасное, — сказал Чейз, снова осматривая помещение, только уже медленней и внимательней. Уилсон понял его, и тоже обратил свой взгляд на посетителей. По правде говоря, кафе было совершенно обычным, но ужасно уютным и родным: частенько многие сотрудники Плейнсборо заходили сюда после работы расслабиться. Приглушенный желтый свет и легкий джаз на фоне делали это место одним из любимых у врачей — хотя бы тут глаза отдыхали от ярких холодных ламп. Чейз особенно любил это место: здесь он и Кэмерон засиживались в старые времена, когда еще работали на Хауса. Удивительно, но тогда свободного времени было намного больше, и они позволяли себе часами сидеть тут, наслаждаясь легкими напитками. — А знаешь, Джеймс, что еще прекраснее? — немного покраснев, кокетливо спросил он. — Ты? — в тон ему ответил Джеймс и задорно рассмеялся, снова накрыв его руку своей. — Оу, вот это ты мне льстишь, Джеймс! Ты знаешь, что я хотел сказать, — шутливо добавил Чейз, поражаясь легкости игры. Остаток вечера они болтали обо всем подряд: о работе, Хаусе (как же без него), личной жизни. Время от времени они флиртовали, впрочем, не переходя границ. И Чейз откровенно наслаждался происходящим, предвкушая месяц без Хауса и его команды. — Я не ожидал, что твоя компания окажется такой приятной, Роб, — сказал Уилсон, выходя из кафе. — Ты меня явно недооцениваешь, Джеймс, — игриво заметил он, и Уилсон сделал шаг ему навстречу. — Думаешь? Хотелось бы проверить, на что ты способен. Уилсон сделал еще шаг, встав непозволительно близко, и быстро прильнул к его губам, удерживая за шарф. Внезапно позади них послышался грохот — упал бездомный, захватив за собой мусорный контейнер. Уилсон обернулся, желая помочь, но заметил трость и резко уткнулся в пропитанный одеколоном шарф Чейза, заглушая дикий хохот. — Что? Что происходит? — растерянно спросил Роберт, и Уилсон, не в силах говорить, показал пальцем за спину. — Что? А… А-А, Господи Боже, — он неверяще смотрел на беспомощно лежащего в мусоре Хауса и не знал: смеяться ему или плакать. — Поможем ему? Джеймс помотал головой и, закрывая лицо платком, быстро пошел на стоянку в Плейнсборо. Только в машине он смог дать себе полную волю и рассмеялся до боли в животе.***
— Ты сделал ЧТО? — неверяще спросила Кэмерон обвинительным тоном и уперла руки в бока. — И это ТЫ что-то говоришь мне про Хауса? Серьезно, Чейз? — Не сравнивай наши ситуации! От меня тут ничего не зависело, — в тщетной попытке оправдаться ответил Чейз, понимая, что со стороны вчерашняя «сцена» выглядела очень…интересно. — Ты ЦЕЛОВАЛСЯ с Уилсоном! Хочешь сказать, это нормально? Половина больницы думает, что ты изменяешь мне с ним! Я уже устала от сочувствующих взглядов. Сделай что-нибудь с этим! — Да, Чейз, сделай, — за спиной Чейза тонко пропищал Хаус, явно пародируя Кэмерон. — Какого черта ты творишь? — уже серьезно сказал он и больно ударил его тростью по ноге. — Я не просил затаскивать Уилсона в постель! — Боже, теперь во всем виноват я! Хаус, это вообще все из-за вас! Вот и объясняйтесь теперь с Кэмерон сами, и с Уилсоном тоже спите сами. Я умываю руки! — Чейз быстро ретировался, пока ему не предъявили ещё что-нибудь. Он всегда предпочитал держаться подальше от разъяренной Кэмерон, а тут как раз предоставился такой шанс. — Твой муж непозволительно соблазнителен! Сделай с ним что-нибудь! — снова писклявым голосом сказал Хаус и с удивительной для калеки прытью вылетел из кабинета, не дав Кэмерон сказать ни слова. Он все утро бродил по больнице в тщетных попытках найти Уилсона, но тот как под землю провалился. Хаус не знал, что скажет ему, но сказать хоть что-то хотелось. Какого черта он вообще творит? Этот поцелуй с Чейзом, заигрывания… Было очевидно, что Уилсон испытывает его терпение, но, черт возьми, зачем? Хаус никак не мог этого понять. Он не ожидал, что его так разозлят действия Чейза. И да, именно его он винил в произошедшем, потому что (Хаус более чем был уверен) Уилсон не додумался бы до такого. Не то чтоб он был настолько глуп, не в этом смысле. Но в их паре гений был только один, и это точно не Джеймс. Так что какого черта он вообще творит? Этот вопрос крутился у Хауса в голове точно также, как и он сам крутился без сна всю ночь. И он даже не мог точно сказать, кто этот «он» — Чейз, Уилсон или сам Хаус? Зато Грег смог выяснить совершенно точно одно — Уилсон, как минимум, не против поцелуев с мужчинами. И даже если это было всего лишь игрой или дешёвой провокацией — все равно это какой никакой, но результат. На этот раз Уилсон оказался на своем рабочем месте — наконец-то. — И где ты шлялся все утро? — зашел с предъявой Хаус, вставая прямо перед его столом и нервно постукивая тростью по полу. Джеймс скривился, помахав рукой перед лицом. — Фу-у, — протянул он, закрывая нос. — Ты что, валялся в мусоре? Ах да… — Не смешно. И от меня не воняет, — недовольно заметил Хаус, завалившись на диван. — Ну да, это же не ты вчера весь вечер сидел у помойки и следил за мной. Тебе заняться нечем? — Мне? — обвиняюще переспросил Хаус и вскочил. — Это не я присасываюсь к каким-то мужикам! Что за цирк ты устроил вчера? Знаешь, сколько слухов я собрал про тебя, пока шел сюда? — То есть теперь ты обвиняешь меня? В том, что сам попросил Чейза соблазнить меня? Тебе явно стоить снизить дозу, Хаус. Но, как назло, он демонстративно достал викодин и закинул пару штук в рот. Джеймс только покачал головой, не в силах уже реагировать на это ребячество. — Я в порядке, ясно? — сказал он, тоже вставая. — Прекрати присылать ко мне проституток или просить меня соблазнить, или еще что-то в таком же роде! Я. В. Порядке. — отчеканил он на повышенных тонах прямо в лицо Хаусу. — Займись, наконец, своей жизнью и отстань от моей. — А вот и нет, — нарочно капризно протянул Хаус, кривя лицо в детской гримасе. — Боже, какой же ты идиот. — Я хотя бы не целуюсь с мужиками назло. — Не понимаю, почему тебя это так задевает, а? Ты сам подстроил все это, чего ты ожидал? — ЭТО я не подстраивал! Ты хотел его поцеловать или сделал это мне назло, Как типичный бунтарь в пубертате? — подозрительно спросил Хаус, приближаясь чуть ли не вплотную. — Я хотел этого, — уверенно ответил Уилсон, но быстро сдался под проницательным взглядом. — Ладно, я сделал это специально! Назло тебе! Ты доволен? — вспылил он, раздражаясь на эту невозможную черту Хауса — выпытывать из него всю душу. — И что ты почувствовал, когда… — проникновенно начал Грег, но Уилсон резко вскинул руки, заставляя его замолчать. — Заткнись, Хаус. Просто заткнись. Но Хаус не хотел затыкаться, он чувствовал, что сейчас тот самый момент, когда он может вывести Уилсона на разговор о чувствах. Да, своеобразный, но все же разговор. Может быть, с ним Джеймсу понравится больше? — Знаешь, Хаус, иногда мне кажется, что парочка тут исключительно мы, — неожиданно начал Уилсон, пока Хаус продумывал свою стратегию. — И ты меня явно ревнуешь к Чейзу. Извини, но на моем пальце пока нет кольца, чтобы ты законно мог меня ревновать. — А ты хотел бы? — Что? — Кольцо на палец. Тишина повисла между ними. — Я серьезно, — добавил Хаус. Первым порывом Джеймса было сострить, сказать что-то ироничное или отшутиться, но он не мог сказать ни слова, пока серьезный взгляд голубых глаз припечатывал его. Он растерянно молчал, не зная, как реагировать. — Давай, — пожав плечами, протянул он. — Ладно. — Ладно. Хаус отвел взгляд, стукнул тростью по полу и быстро вышел из кабинета, пытаясь переварить то, что сейчас произошло. Минуту он постоял за дверью, нервно барабаня пальцами по ноге, и резко открыл дверь, заглядывая: — Ты уверен? — недоверчиво спросил он. — Боже, Хаус, ты придурок?! — полувопросительно, полуутвердительно воскликнул Уилсон, взмахивая руками. Хаус хотел бы, чтобы все было так легко. Чтобы «давай» от Уилсона оказалось реальным, и… Что было бы дальше — Хаус не мог сказать. И жили они долго и счастливо? Ванильный конец, розовые сопли? Все эти типичные завтраки в постель, свидания, прогулки, первые робкие и ночные страстные поцелуи? Такого даже в лучшем развитии сюжета не могло быть. Даже в параллельной вселенной. Грег не был способен на нежность, а Уилсон не имел столько терпения. Так чего же хотелось Хаусу? Кажется, у него самого не было ответа на этот вопрос. Он смог разобраться в своих чувствах, даже понять их корень. Принять. Но что дальше — нерешаемая загадка. В такие моменты он отчетливо чувствовал зависть к Эмбер, которая точно знала, что и как хотела. Никаких сомнений, никакой неуверенности. Была бы она жива, она дала бы какой-то дельный совет, сказала бы что-то жесткое, но верное, указала бы направление. Но ее нет, как и нет крепкой почвы под ногами Хауса. Странное дело — Эмбер оказалась сильнее его. Только вот умереть должен был он, а не она. И для Уилсона так было бы лучше.***
Дни пролетали как один, смешав в себе всю «прелесть» человеческой жизни. Только викодин не давал Хаусу сорваться и устроить шоу уродов, в котором главным представителем был бы он сам, конечно же. Ненависть, которую испытывали к нему и пациенты, и коллеги, становилась все более осязаемой, и Хаус играл с нею, как котенок с первой пойманной мышкой: слегка душил, иногда отпускал, затем снова хватал и прикусывал, но никогда не отпускал. Только вот с котенком и мышью все просто — когда-нибудь мышь либо убежит, либо умрет. А с Хаусом и всеобщей ненавистью было намного сложнее. — Слышал, Кадди хочет его уволить… — Да-а, вся больница слышала, как она орала на него… — Снова он за свое… — Чертов наркоша… Постоянные шепотки за спиной преследовали его даже когда он собирался отлить в сортире. Он уже не обращал внимания на них — такова цена популярности. Хотя поначалу они забавляли его, и он играл с ними, подливая масла в огонь. Весь Плейнсборо, включая случайных пациентов, знал интимные подробности о его половой жизни с Кадди. Хоть Хаус ничего и не хотел с ней, но в один из особо невыносимых дней ему удалось заполучить ее. Секс был быстрым и болезненным, как и последующие разговоры «по душам», которыми она высосала всю его душу. Ее жалость душила его, словно на шею надели тесный ошейник. Секс из жалости… Н-да, Хаус, ты достиг апогея. Запомни этот день навсегда… Хорошее в его жизни тоже было. Его птенцы стали совсем самостоятельными, не напрягали его неинтересными пациентами, крутились и вертелись сами. Он следил за ними из гнезда, как курица-несушка, и иногда кудахтал какие-то колкости, которые даже не запоминал. Чтобы не расслаблялись. За этим увлекательным занятием его застал разъяренный Чейз. — Вы! — он влетел в кабинет, размахивая полами халата нараспашку. — Вы — эгоистичный идиот, Хаус. Не втягивайте меня в свои игры! В ответ Хаус искренне удивился, а такое с ним бывает редко, и огляделся, вдруг рядом есть еще какой-то Хаус, который играет в какие-то игры. — Что вы сказали Кэмерон обо мне? — его ярость можно было потрогать руками. — Я сказал, что у тебя шикарный зад, — мерзко протянул Грег, вздохнул и продолжил серьезно: — Ничего компрометирующего я не говорил. — Она подала на развод. После вашего разговора. — Я пытался ее переубедить, Чейз. — А, то есть она еще и советовалась с вами? Вы это хотите сказать? Ну спасибо, — он резко развернулся, слегка ударив стол кулаками. — Знаете что, Хаус? Уилсон пригласил меня на свидание. И я согласился. Вызов в его голосе напряг Хауса, но он никак не показал этого. Лишь пожал плечами, пожелал всего хорошего и посоветовал не забыть презервативы, как-никак второе свидание. Но внутри него закручивался неприятный клубок, поднимаясь выше, к самой шее. Он цепкими краями прилипал к нему, перехватывая дыхание с каждым вдохом сильнее. Хаус натурально начал задыхаться, схватившись руками за шею. Он судорожно хватал ртом воздух, но тот будто бы не доходил до легких, попадая в этот мерзкий клубок. Паника начала захватывать его, и он приложил палец к сонной артерии. Десять, двадцать, тридцать, сорок… Пульс под двести. Он дрожащими пальцами достал из кармана баночку с викодином, кое-как открыл ее зубами, и таблетки выскочили из дрожащих рук на пол. Он скатился за ними, хватая сразу горсть. Что-то смог проглотить, что-то выплюнул. Сидел, прижавшись к шкафчикам стола, мысленно считая до трехсот. Примерно через столько начнет действовать викодин. Пятьдесят три, пятьдесят четыре, вдох, пятьдесят шесть, шестьдесят, выдох, шестьдесят два… Цепкое ощущение слегка отпустило, воздух стал проходить в легкие маленькими дозами. Перед глазами заиграли цветные пятна, вырисовывая причудливые узоры. Он не отвлекался, продолжал счет, делая вдох за вдохом, сгибая и разгибая палец на каждую секунду. Положил два пальца на запястье — сто пятьдесят. Уже лучше. Пятна перед глазами становились все больше, наслаивались друг на друга. Двести пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят. Дыхание стало легче, но зазвенело в ушах. Не резко, а по нарастающей, словно муха кружила где-то рядом. Хотелось отмахнуться от нее, но он не мог поднять руку, только продолжал сгибать палец. К звону добавились какие-то голоса. Всего лишь последствия панической атаки. Триста. Он сделал контрольный полный вдох и выдох, резко открыл глаза — ничего. Кроме пятен. Только они составляли ему компанию и какие-то смутные голоса. Будто кто-то звал его издалека. Странные ощущения. Хаус прислушался к себе, к своему сердцебиению, которое чувствовал каждой частичкой себя. Пульс ровный, в пределах нормы. Дыхание тоже. Но ощущение «ничего» его окутало с ног до головы. Он будто бы очутился в пустом пространстве вне времени, где не было и намека на что-то живое и реальное. — Хаус! Кто-то звал его издалека, но сюда почти не проходил звук. Он остановился, прислушался. — Хаус! Пошел в направлении голоса. Тело было легким, словно из сахарной ваты. Он вроде шел по «ничему», а вроде и плыл. Или летел. Ровный стук сердца теперь раздавался эхом по всему темному пространству. — Хаус! Голос был все ближе, но Хаус сомневался, стоит ли лететь к нему. Он не хотел выходить из этого ощущения. Оно не было приятным, оно было никаким. Давно он такого не испытывал. Ему было Никак. — Хаус! Резко щеке стало холодно, он на автомате коснулся ее. Стало холодно второй щеке. И больно. Боль капля за каплей пробиралась в его тело, разрастаясь от щеки прямо вниз — сначала к сердцу, затем к больной ноге, делала круг и возвращалась к голове. Она циркулировала по телу вместе с кровью, смывая ощущение «никак». Теперь ему было больно. Неприятно. Голос раздавался все ближе. — Хаус! Удар по щеке. Один, второй. — Хаус, черт возьми! Тупоголовый ты придурок! Плеск холодной воды. Хаус резко раскрыл глаза, судорожно хватая ртом воздух. Вода попала в нос, и он закашлялся. Бешенный стук сердца эхом отдавался по ребрам, будто бы сердце уже было готово сложить свои вещички и уйти в другое нормальное тело. — Ты идиот, что ты творишь? Уилсон с силой постучал его по спине. — Хочешь двинуть коньки прямо тут? Ты можешь хоть раз в жизни подумать о других? О тех, кому еще не наплевать на тебя? Его раздражению не было предела. И ярости тоже. — Боже-е-е, — устало протянул он, заваливаясь рядом. — Не-вы-но-си-мо. Хаус дотронулся до мокрого от липкого пота лица, потер щетинистую щеку. — Сколько раз ты мне приложил? Не чувствую лица. — Я бы с удовольствием врезал тебе еще пару раз. — Спасибо. Его благодарность была искренней. Он посмотрел вокруг — викодин валялся повсюду, и неизвестно, сколько именно принял Хаус. Так и до могилы недалеко. — И что это было? — Ты про передоз? — Я про то, ПОЧЕМУ ты нажрался таблеток, как последний кретин, и чуть не отбросил копыта. Причина, Хаус, а не следствие. Последствия я вижу перед собой, и поверь, они отвратительные. Выглядишь хуже моих пациентов. Хаус молчал. Смотрел на дрожащие руки, вслушивался в назойливое тиканье настенных часов, в гудение системника за спиной, чувствовал своим плечом теплое плечо Уилсона и молчал. — Это моя вина, — тихо сказал он после продолжительной паузы. Джеймс тяжело вздохнул. — Я отстойный человек. Думаю только о себе. И в тот день я тоже думал только о себе. Еще один тяжелый вздох. — Неправда, Хаус. Ты не заставишь меня ненавидеть тебя еще больше. Дохлый номер. — Предел есть всегда, — с горькой усмешкой сказал Грег. После молчания добавил: — прости. — За что именно? — иронично протянул Уилсон, но Хаус не улыбнулся. — Это я лишил тебя того, кем хотел стать сам. — Что ты имеешь ввиду? — Уилсон нахмурился, пытаясь прочитать Хауса по взгляду, но тот закрыл глаза. Только ресницы слегкаа подрагивали в такт дрожащим рукам. — Когда Эмбер умерла, умерла и часть меня. Я долго думал над этим, пока не понял. Часть меня тогда не умерла, она родилась заново. С новыми чувствами. Я люблю тебя, Джеймс чертов Уилсон. Люблю, как не любил никого. И это убивает меня. Уилсон молчал. Хаус слышал его прерывистое дыхание, и мог даже поспорить, что слышал, как мозг в его голове анализирует все это. Думает, что сказать, как помягче отшить. — Я думал об этом, Хаус. Все ждал, когда ты сломаешься. Думал, что смогу выудить из тебя эти слова, что победно скажу «вот оно!», и все встанет на свои места. Но с тобой все так просто не работает. Чем больше я думал об этом, тем больше думал и о себе. И о тебе. Думаю, мы с тобой влипли по самые уши. Что будем делать с этим? Хаус нахмурился, не уловив смысл его слов. Потом одна его бровь поползла вверх, за ней вторая. Он посмотрел на Уилсона, тот устало и обреченно улыбнулся, пожав плечами, мол, вот как-то так. И только тогда осознание обрушилось на него, и он улыбнулся, как последний придурок, и не смог сдержать кашляющий смех. Хаус смеялся, пока не потемнело в глазах. Зря нажрался таблеток, конечно, теперь несколько дней отходить. Уилсон тоже смеялся. Хаус чувствовал тепло его плеча и прижимался сильнее, чтобы впитать это тепло в себя. Этот момент казался ему тонким, трепетным, и он боялся его потерять. Он боялся потерять Уилсона. — Ударь меня. — Что? — непонимающе спросил Джеймс. — Ударь меня. Хочу быть уверен, что это не очередные глюки из-за передоза. Уилсон слегка толкнул его острым локтем в бок, и Хаус довольно улыбнулся. Это правда. Это настоящее. — Поможешь дойти до душа? А то я воняю как стадо баранов. — Давай. А спинку дашь потереть? — Могу дать не только спинку, — ехидно добавил Хаус, стрельнув глазами. Под препирательства и смешки Уилсон помогал Хаусу добраться до докторских раздевалок. В этот момент они не думали о том, какие проблемы их ждут впереди, не думали и о том, через какую боль они прошли, чтобы оказаться тут. Они наслаждались моментом, беря от него все, что можно и даже больше. И этот момент укрепил их особую связь.
