Le temps qui est révolu

Любовь интересное чувство. Кто-то просто существует и его любят, а кто-то долго пытается обратить на себя внимание и все равно ничего не получается. Кто-то страдает от не взаимной любви, думает, что это конец, а кто-то, наоборот, в который раз тяжело вздыхает, закатывает глаза и убегает от очередной толпы поклонников.

***

Ньют красив до безумия. Настолько, что это было почти что возмутительно. Томас смотрел на него, скользил взглядом, - по пшеничным мягким волосам, водопадом стекающим по лицу и сверкающим в лучах солнца, по глубоким ликерным глазам, отражающим свет далеких звезд и искрящихся самыми разными эмоциями, по пухлым губам идеальной формы, которые тот постоянно любил облизывать и прикусывать время от времени, по белоснежной, почти фарфоровой, коже с витиеватым узором синеватых вен, по притягательной шее, маняще выглядывающей из под одежды, по великолепным рукам с длинными музыкальными пальцами правильной формы, что вечно были настолько холодными, что Томас бы не удивился, если бы они в какой-то момент покрылись инеем, по порочно длинным ногам, покрытых нежной кожей, игриво выглядывающей из под штанов, когда парень сидел, а брюнет с каждым днем все чаще сходил с ума от одного только желания увидеть хоть на немного больше желанного покрова – и понимал, что потихоньку у него начинает ехать крыша. Ньют засел в голове и оккупировал добрую половину сердца, вцепился длинными пальцами в само естество Томаса и отказывался вылазить, как бы его не умоляли. Томас смотрел на парня и умирал где-то внутри, в районе сердца, где постоянно нечто непонятное сжималось до боли, когда брюнет видел друга в компании кого-то другого, кто определенно заигрывал с блондином, а тот и не говорил ничего против. Или просто не видел чужих попыток стать ближе. Однако. Временами, когда очередной день заканчивался духотой и пылью найденного в богом забытом месте здания, Томас задумывался о том, как Ньют вообще умудрился выжить до этого момента жизни. Тот обладал какой-то особой способностью находить приключения на свою бесспорно привлекательную, но от этого еще более проблемную задницу даже там, где их в принципе не было изначально. Кажется, у Томаса на голове уже есть с десяток седых волос из-за него – по одному на каждый случай, когда блондин оказывался в опасной близости от смерти. И все они появились за какие-то жалкие полгода. Ньют был идеален во всем, кроме встроенного в человека с момента рождения инстинкта самосохранения, который в этой умной, но одновременно глупой, блондинистой особе почему-то либо спал большую часть времени, либо просто отсутствовал напрочь. Том до сих пор помнит, когда тот просто упал и при этом как-то смог свернуть себе шею, на пару с этим вывихнуть правую ногу и сломать левую руку, а потом еще пару недель хромал весь перемотанный. Иногда, в те самые минуты полного ужаса за жизнь дорогого человека, когда тот получил ранение не во время миссии, где не только блондин, но и все друзья, находились на границе между жизнью и смертью большую часть времени, а где-то на расстоянии вытянутой руки, просто споткнувшись обо что-то и случайно порезав руку в опасной близости от вен, Томас думал, что Ньют если и умрёт, то сделает это из-за чистой случайности и ужасающей неуклюжести. Потому что реальная опасность почему-то обходила его стороной всякий раз, когда она, чисто теоритически, должна была проехаться по блондинистой макушке и забрать его у Томаса навсегда. Поэтому, когда они выдвигаются на очередную миссию, Томас из раза в раз проверяет дополнительные вещи, которые вряд ли могли бы принести реальный вред всем вокруг, но при этом для блондина являлись самыми настоящими орудиями случайного самоубийства. Под возмущения Ньюта и беззлобные усмешки Минхо, разумеется. Страшнее всего было от факта присутствия Вспышки и ее жертв. Томас понятия не имел есть ли иммунитет у Ньюта, рвал себе волосы на голове от любого намека на какую-нибудь рану на теле подростка, которых в последнее время неожиданно стало больше, и находился на грани инфаркта каждый раз, когда зубы или когти инфицированных проходились в сантиметрах от друга. Томас знал Ньюта прекрасно, еще лучше он знал его больную склонность к самопожертвованию и ясно понимал, что если блондин заразиться, то рот он не откроет до последнего. До того момента, когда скрывать уже попросту не получиться. Поэтому он наблюдает за другом постоянно и полностью наплевав на собственное состояние, зорко выслеживал любые изменения в чужом лице и поведении, которых либо не было, либо Ньют был великолепным актером. А вскоре перед глазами неожиданно возникает противное лицо Дженсона и его взгляд прямо в глаза Томаса с этой раздражающей ухмылкой, когда имя Ньюта открывало список не иммунных. Ньют вел себя почти привычно. Правда, немного напряженно в последнее время, однако он списывал это на постоянное волнение о Минхо, которого забрали в ПОРОК, и Томас искренне пытается верить и надеяться в то, что у Ньюта ужасающая удача и он не заразился за все это время и бессчётное количество раз, когда блондин оказывался в ужасающей близости от зараженных. Близости, достаточной для того, что неспособный бороться организм сдался во власть смертельного вируса. Но. Через пару недель весь мир начинает лететь в тартары со скоростью ракеты. Ньют срывается, кричит и смотрит после этого так напугано, что глубоко внутри, близко к сердцу, что-то обрывается и болезненно стонет. Ньют в ужасе убегает куда-то на крышу и Томас готов поставить на кон свою жизнь, но он видел в уголках чужих глаз прозрачные соленые капли. Когда блондин, сидя на самом конце пропасти, ноги свесив в обрыв и выглядя при этом раза в два меньше, чем обычно, рассказывает Томасу историю его хроматы - тому резко перестает хватать воздуха на улице и он разрывается между благодарностью Минхо и первобытным ужасом от осознания того, что они могли попросту не увидеться. Когда Ньют, закатав рукав куртки, добивает Томаса видом вздутых черных вен – у того земля из под ног уходит и он грузно опускается рядом. Почему он? Почему Ньют? Почему именно его любимый, солнечный Ньют? С губ непроизвольно вырывается вопрос «почему не сказал?», но Томас соврет, если скажет, что он не понимал и не знал ответ. У них не было времени, у них не было лекарства, у них не было оборудования, у них не было знаний. У них ничего не было, и это было причиной. И Ньютово «А что бы это изменило?» накрывает его булыжником весом в тонну, почти заставляет заплакать, но Томас сдерживается. Потому что Ньют был прав - это бы ничего не изменило. Однако, именно в этот момент Томас понимает, что сделает абсолютно все возможное и невозможное что бы спасти его. Если надо будет - сам придумает рецепт, пожертвует всей кровью или чем там надо будет жертвовать, сожжет мир до пепла, пожертвует всеми. Но Ньюта он спасет обязательно.

***

С обжигающим холодом лезвия останавливается, кажется, целая вселенная. Она теряет свои краски, становиться тошнотворного серого цвета и чужое сердце, горящее огнём солнца и цветами лета, отбивает последние удары, царапаясь о мертвенный металл. Томаса словно опустили под воду - все размывается перед глазами, слишком много воды вокруг и руки такие мокрые-мокрые, дрожащие, как у шизанутого. И воздуха не хватает. Катастрофически. Даже вздох не сделать. У него по лицу вода течет, соленая и противная. Стягивает кожу, размывает грязь и пыль. И что-то черное, горячее и вязкое. Такое же, как на лице Ньюта, который смотрит прямо почти черными глазами, улыбается предсмертной, застывшей на лице улыбкой, и не двигается. У Ньюта лицо умиротворенное и почти счастливое, а на пухлых и явно липких губах легкая улыбка в самом конце, на уголках. У Ньюта в груди нож, во рту черная жижа вперемешку с кровью, а в стеклянных глазах вся жизнь Томаса, которая застыла в одно мгновение и раскололась просто по какой-то нелепой случайности. Ньют в его руках страшно холодный и от него не видно ни одного признака жизни. Но все еще открытые глаза почему-то все такие же привычно теплые, мягкие. И благодарные до дрожи, до сбитого дыхания, и брюнет искренне не понимает за что. Томас мягко касается чужой кожи, проводит дрожащими пальцами по нещадно измазанной всем чем можно щеке и опускает руку на чужую грудь, окольцовывая ненавистный кусок железа мерзлыми пальцами в мимолетном желании вытащить и убрать куда подальше. Но не двигается. Просто держит в руке, смотрит замыленным взглядом в чужое лицо и что-то отчаянно шепчет. Сам не знает что, не слышит. Шепчет просто что бы не было так оглушающе тихо. У Томаса в одной руке, левой и будто менее дрожащей, жёсткая ткань одежды ПОРОКа, которую хочется содрать с тонкого тела и сжечь дотла. Она горячая, липкая и влажная от количества пота и крови, впитавшихся в нее. Ужасно раздражающая, Томас мечтал снять униформу с друга, одеть его в привычные куртку и джинсы, усадить куда-то возле костра и любоваться, как огненные блики красиво сверкают на светлых волосах, а чужие глаза буквально светиться едва ли не ярче огня, луны и самого солнца. Как делал это раньше, еще в Жаровне, когда чужие пальцы странным образом оказывались в собственных, а лучистая улыбка терялась в красном шарфе на шее, который после переместился куда-то на рюкзак. У Томаса на шее висит чужой кулон. Он обжигает и морозом и жаром одновременно. Он приземляет, дает почву перед ногами, потому что это было тем, что Ньют так хотел отдать, даже когда разум боролся с собственной смертью. Вытянутая по форме пуля среднего размера красиво сверкает в огне разрушенного города, отдает бликами на осунувшееся, побитое самим же Томасом, но все такое великолепное, лицо, и теряется где-то в черных глазах. И Томас протягивает руку, что бы коснуться чужих век дрожащими пальцами и опустить, закрывая остекленевшие, любимые омуты. Собственные раны бьют по нервам, раздражают чуть ли не невесомой болью и Томас раздраженно шипит, борясь со странным желанием стукнуть себя куда-нибудь что бы боль стала весомее. Зачем? Непонятно. Но Томасу сейчас все непонятно – начиная собственными чувствами и заканчивая полными непонятками по поводу неожиданной смерти возлюбленного от его же, вывернутой под странным углом последним усилием воли, руки. Ладонь, до этого момента исправно лежащая на окровавленном и вошедшим в чужую плоть ноже, сжимается в кулак и Томас не отдает себе отчет в действиях, когда тот опускается с характерным звуком на холодный кафель возле блондинистой головы. Оглушающая беспомощность не позволяет ощутить даже отголосок боли от этого движения. Он не плакал, он не кричал. Он вообще ничего не делал, просто смотрел на чужое лицо и пытался понять, что делать дальше. Теперь, когда вокруг одна разруха, друзья непонятно где и в каком состоянии, а единственный любимый человек лежал на земле мертвый. Боль от удара, наконец пришедшая, с огромным опозданием и полным притуплением боли на груди, в районе сердца, где совсем недавно Ньют чуть не оставил свой нож, и расползающаяся по телу, на удивление, подарила немного спокойствия. Она приземлила и дала Томасу возможность нормально вдохнуть прогнивший воздух. Все было кончено еще в тот момент, когда тяжёлые вдохи Ньюта превратились в предсмертные стоны, а глаза наполнились черным полностью. Томас знал и понимал это прекрасно, но отказывался сдаваться без боя. Ньют был слишком ценен, что бы просто отдавать его на милость смерти. И даже если это бы означало, что Томас окажется где-нибудь при смерти, а Ньют пострадал бы от Вспышки настолько, что по итогу остался инвалидом – все это не имело бы значения, если в результате этих страданий они оба остались бы живы. Пусть пострадавшие безвозвратно, но живые. Это было самым главным. Это было тем, за что Томас сражался. Потому что буквально весь его мир крутился возле Ньюта – планы, желания, даже психика. Томас хотел отправиться обратно в Глейд, где единственной их проблемой были Гриверы и ни о чем, кроме сохранности ног и быстроте бега заботиться не нужно было, и остаться там навсегда, но нельзя. Томас хотел прекратить начавшийся апокалипсис, остановить действие вируса и вернуть всем шизам их разум и способность отдавать себе отчет, но он не знал, как. Томас просто хотел любить и быть счастливым в этом обреченном мире, жить в своем собственном мирке, где Ньют играл самую главную роль и светился ярко-ярко, сильнее любой звезды или планеты, но времени на это у него больше не было. Бренда прибегает через минуту. У нее сбитое дыхание, глаза по пять копеек и теперь бессмысленная вакцина в одной из ладоней. Она переводит взгляд то на Ньюта, который не двигался и спокойно лежал на земле с ножом в груди, то на Томаса, который выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание от переизбытка чувств или просто погрязнет в пучине собственных мыслей и страхов, отдаваясь в истерику с головой. В буквальном смысле. Она смотрит на блондина, скользит взглядом по тощей фигуре и медленно оседает на землю. Осознание бьет ее больно и накрывает, как лавина. Оно простое, в пару слов, но от этого лишь хуже. Она не успела.