В свете созвездия Большого Пса

Ремус с криком вскочил на кровати. Вокруг была кромешная тьма, а на него в упор смотрели два огромных желтых глаза. Ремус, готовый к опасности в любую минуту, потянулся к палочке, но нащупать её не успел, ведь в его безымянный палец вцепились запонки предыдущих хозяев, которые он всё забывал убрать куда подальше с прикроватной тумбочки. Ремус с очередным воплем ужаса замахал рукой и кровожадное украшение отлетело куда-то в угол комнаты, глухо ударившись о мягкий гобелен. Эта глупая схватка и неожиданная боль отрезвили. Ремус присмотрелся и с облегчением, но не без доли недовольства выдохнул. Над его головой висела огромная оранжевая тыква с прорезями посередине в виде глаз и зловещей улыбки, из которых и лился жёлтый свет свечей, так его напугавший. Идиотский хеллоуинский розыгрыш чуть не довёл его до заикания. Сириус за это поплатится! Но, возможно, не прямо сейчас. Сил встать и пойти куда-то дальше уборной просто не было. Ремус лёг обратно, пытаясь привести учащённое сердцебиение в норму. Кровати на площади Гриммо были отвратительные. Матрасы слишком износились и больно впивались пружинами в отощавшие бока, подушки пахли сыростью, сколько бы Молли не трудилась высушить гусиное перо внутри, одеяла были колючие, со стойким запахом затхлости. Ремус ненавидел этот дом. Хотя ему всё же было проще мириться с обстоятельствами, чем Сириусу. По крайне мере, ему не приходилось жить здесь постоянно, хотя его и чаще остальных оставляли в качестве няньки для Блэка. Последнее полнолуние прошло для него слишком плохо. Хоть он и остался в сознании благодаря снейповским зельям, но никакие зелья не могли защитить его от ужасающей боли при трансформации. Возраст брал своё и тело перестало так легко справляться с нагрузкой: если в юношестве он мог через сутки после полнолуния чувствовать себя почти человеком, то сейчас ему требовалось гораздо больше времени на восстановление, а начинать приходилось с малого, например, самостоятельно добраться до ванной комнаты. Вчера он потерял сознание, больно приложившись о позолоченную раковину, и порезал щеку острым краем. Теперь на его лице красовался ещё один шрам, словно ему не доставало остальных. Ремус пришёл в себя уже на неудобном матрасе укрытый колючим одеялом. Сириус сидел рядом и аккуратно обрабатывал вскрывшиеся раны. Это было стыдно. Будучи взрослым мужчиной, Ремус не мог контролировать собственное тело. – Я… я… что… – Ремус искал слова, в которые мог облачить свой стыд и выдержать его. – Нет, – успокаивающе ответил Сириус, поглаживая раскрытую ладонь. – Ты просто упал. Со всеми бывает. Уж я, когда напьюсь, на ногах и вовсе не стою. Ремус усмехнулся, но ничего не ответил. Сириус бы не позволил себе причинить ему такую боль, сказав правду. О, Сириус! Отношения с ним были сложнейшим хитросплетением всех дорог, на которые ступал Ремус, но которые всегда вели лишь к одному мальчику, юноше, а ныне мужчине, жизнь которого была испещрена шрамами так же, как кожа Ремуса. Сириус всегда был для него самой яркой звездой, освещающей путь в непроглядной тьме. И пусть на целых двенадцать лет свет этой великолепной звезды угас и растворился на небосклоне, опороченный самым страшным преступлением, но все-таки сейчас он светил как никогда ярко. С самого их первого поцелуя, случайного и ничего незначащего для Сириуса, Ремус стремился греться в этом холодном свете. Сириус тогда перецеловал их всех: Джеймса, Питера и Ремуса – учил искусству “владения языком”, как он сам это называл. И лишь годы спустя после того ничего незначащего поцелуя, изменившего всё и ничего, он вновь коснулся губ Сириуса, но уже в качестве возлюбленного. С тех пор Сириус смотрел только на него тем самым взглядом, шепчущем всё на свете для тебя. Безусловно, Сириус провожал взглядами короткие юбки, флиртовал с высокими парнями в маггловских барах, но возвращался в кровать только к Ремусу, забирался под одеяло и целовал запястья, а его взгляд шептал обещания, которые постыдно было произносить с рассветом. Сириус любил обещать Ремусу свой звёздный свет, который от бед, встречающихся на пути, будет хранить. Ремус покорно верил и раскрывал уста в ожидании поцелуя. Но обещаниям не суждено было сбыться. Ремус старался не вспоминать, каково это было прожить те двенадцать лет, веря в ужасающую ложь и проклиная себя. За его плечами стояло десятилетие жизни, за которое он успел так много и не успел столько же. Он оброс шрамами, лишним весом и мхом. Сириус же… Сириус словно так и остался в возрасте двадцати одного года, всё ещё грезил о мальчишеских победах и бравых подвигах. Ремусу же хотелось иного. Он сам не понимал, чего, но чувствовал усталость от жизни и неготовность бездумно бросаться в любой омут. Но всё же от омута Сириуса Блэка он не смог отказаться. Сопротивлялся и боролся с желаниями, но они побеждали. А как тут не сдаться, когда годы в Азкабане износили тело и разум Сириуса, но не лишили его света, который так ярко горел для Ремуса? Сириус сменил тюремную робу на дорогие ткани и длинные мантии, вернул своим волосам былой блеск и шелковистость. Внутри он остался мальчишкой, который путал Гарри с Джеймсом, видел в Ремусе двадцатилетнего и никак не мог принять возраст, который был у него самого. Но Ремус его за это не винил. Он решил, что раз уж согласился, значит, примет правила. Хотелось лишь верить, что Сириус видел его нынешнего, взрослого измученного оборотня, а не молодого, впервые влюблённого мальчишку. И хоть это было уже четвёртое полнолуние, которое Ремус пережил в стенах дома на площади Гриммо, они ещё так ни о чем не договорились. Сириус держал его за руку, когда кости начинало ломить, не уходил, когда в комнате появлялся огромный волк на двух лапах, а иногда и сам превращался в собаку и они бегали наперегонки по всему дому, словно им вновь было пятнадцать. Сириус обнимал его истощенное пыткой тело и накрывал пледом, кормил с ложечки едой собственного приготовления. На вкус эта еда была самой настоящей гадостью. Ремус шутил, что чистокровных волшебников нельзя подпускать к быту. Сириус смотрел своими пронзительными глазами, а в следующий раз принёс вполне сносный куриный бульон – взял несколько кулинарных уроков у Молли Уизли, которая с сомнением наблюдала за его тщетными попытками нарезать луковицу вилкой. Сириус читал ему газеты и магловские книжки, когда они перебрались в зал с большим камином. Сириус вёл себя как настоящий любовник, но они до сих пор не говорили об этом. Ремус знал, кто они друг другу: некогда влюблённые школьники, судьбы которых разделила и развратила война, и теперь нельзя было соединить их вновь, потому что та чистая связь казалась утеряной навсегда. Сириус же явно погряз в грёзах, где не было двенадцати лет, взрастивших их. Ремус со всей своей рассудительностью и прагматичностью хотел поверить в эту сказку, но седина проступала на висках и в смоляных кудрях Сириуса. Они должны поговорить как взрослые люди, должны обсудить планы на будущее, а не сколько бокалов огненного виски осилит Сириус за один приём пищи. Ремус страшился этого разговора, поэтому бесконечно откладывал его. Сириус же под ручку с беззаботностью и безрассудством, кажется, вообще не думал, что должен состояться какой-то серьезный разговор. Он только что вышел из тюрьмы, скитался два года и ел объедки с помоек, а теперь вынужден жить в ненавистном доме своих родителей – достаточно было испытаний. Тыква над головой Ремуса покачнулась и с жутким “уф” вывернула свои внутренности на живот мужчины. Свечи погасли, и комната погрузилась в темноту. Ремус застонал и с остервенением стал очищать одеяло от тыквенной мякоти, скидывая ту на пол. Среди скрипов старого дома он услышал протяжное “Луууни”. Розыгрыш хоть и довёл его до сердечного приступа, но, видимо, содержал в себе ещё сюрпризы. Ремус решительно откинул одеяло и опустил стопы на холодный паркет. Он надел халат, сунул ноги в мягкие тапочки, которые, смущаясь, подарила ему Тонкс, и вышел из комнаты, не забыв взять с собой трость. Трость добавляла ещё несколько баллов к образу стареющего мужчины, но зато была очень удобна в использовании. Особенно, когда икру начинало сводить от боли или в колене что-то щелкало так сильно, что Ремус не мог удержаться на ногах. Руки Сириуса поддерживали в самые опасные моменты, но даже они не могли быть опорой постоянно. Ремус преодолел шестнадцать ступеней, поверх которых лежал выцветший, изъеденный молью, но некогда очень роскошный ковёр. Он открыл дверь в гостиную – единственную комнату, озаренную мягким светом свечей. Ремус мысленно готовил себя к тому, что сейчас ему вновь придется кричать в испуге, но в комнате его ждал сюрприз иного рода. С потолка гостиной спускались десятки тыквенных голов с вырезанными рожицами, из отверстий которых лился мягкий свет, а посреди этого оранжевого безумства стоял Сириус Блэк во всей своей красе. На Сириусе было надето длинное лёгкое замшевое пальто в пол, идеально выглаженные брюки, жилет и шёлковая рубашка, тяжёлые перстни блестели на указательных пальцах, а на голове была идеальная укладка для двух часов ночи. Сириус Блэк выглядел так же восхитительно, как десятки лет назад, и производил такое же впечатление на Ремуса. – Не обязательно было пугать меня в постели. – Просто хотел услышать твои крики, – пожимая плечами, двусмысленно ответил Сириус. Он вытянул руку, приглашая подойти к себе, и Ремус не мог ему отказать. Бессмысленно было сетовать на поздний час, общую слабость и глупый розыгрыш, словно они всё ещё ученики Хогвартса. Он сделал шаг вперёд, опираясь на трость. Их пальцы переплелись и Сириус крепко сжал его ладонь, словно боялся, что Ремус передумает, как будто такие случаи были. – Помнишь, в Хогвартсе на последнем курсе мы разыграли так Слизеринцев? Ну и визгу же было! Сириус мечтательно посмотрел сквозь Ремуса, находясь в своих воспоминаниях, когда четверо Мародёров развесили над кроватями спящих слизеринцев тыквы и зажгли их среди ночи. А после каждая тыква низвергла свой внутренний мир на пуховые одеяла и заспанные лица учеников. МакГонагалл тогда им назначила отработку в три недели, но пока они отмывали котлы, улыбки не сходили с четырёх довольных лиц. – Меня чуть не лишили значка старосты, – решился поддержать настрой Ремус. – Они бы не посмели, – фыркнул Сириус. – Бессмысленно было лишать тебя значка на последнем курсе, это нужно было сделать гораздо раньше. Ведь ты потакал всем нашим выдумкам. Лёгкий треск десятков свечей и тихое дыхание окутывали их в тёплый плед. Воспоминания лились рекой в расслабленный разум. И те жестокие, где они все вместе издевались над Снейпом, и те невинные, где они, уже вдвоём, держались за руки в общей гостиной, выполняя домашнюю работу, и те порочные, где, спрятавшись за плотным пологом, только двое изучали тела друг друга с той страстью, которая возможна лишь в юношестве. Ремус помнил изящные пальцы Сириуса, ласкающие его через школьные брюки. Помнил, как эти осмелевшие пальцы забрались под резинку нижнего белья, пока их обладатель вылизывал его рот, и дотронулись до наготы Ремуса. Эти воспоминания до сих пор вызывали жар, словно Ремус не лишился девственности давным-давно, а стоял сейчас абсолютно неумелым мальчишкой перед Сириусом Блэком, искусным соблазнителем. Ремус закрыл глаза в попытке успокоиться, но на веках отпечаталось, как Сириус ласкал его, сначала скромно, одной рукой, вызывая жалкие всхлипы в груди Ремуса, а потом, осмелев, опустился меж мальчишеских ног. В тот момент мир Ремуса сжался до горячих губ, обхвативших его естество, и плутовских глаз, смотрящих прямо в душу. Ремус громко выдохнул и сжал сильнее ладонь Сириуса, заставляя себя вернуться в настоящий момент. Ему пора было вспомнить, что он любил после Сириуса и ласкал других. – Мир поменялся с того раза, – вслух сказал Ремус. Сириус тоже выплыл из неги воспоминаний и серьёзно посмотрел на мужчину. Ремусу было сложно вспомнить, когда последний раз он видел такое жёсткое лицо Сириуса. Обычно, даже в самых опасных ситуациях, касающихся жизни Гарри или его самого, в Сириусе присутствовала дымка веселости и азарта. Но сейчас его черты заострились, а глаза смотрели прямо на Ремуса. Не было сомнений, что Сириус сейчас видел перед собой взрослого, седеющего мужчину с грузом проблем за пазухой. – Но что-то неизменно, – спокойно проговорил Сириус. – Что, например? Ремус правда пытался сосредоточиться на диалоге, а не на том, как играет свет на острых скулах Сириуса. Выходило с трудом. – Я всё ещё Сириус Блэк… – Бесподобный в своём великолепии, – перебил его Ремус, вставив ремарку, которой Сируса наградили в школе завистники. Сириус хмыкнул на это дополнение, но опротестовывать его и не думал. Странно и нелепо взрослому мужчине было испытывать столько стеснения и замирать испуганным зверьком от простых поглаживаний ладонями. А Ремус точно плавился под касаниями тонких пальцев, которым жизнь так и не позволила приобрести мозоли и огрубеть. – А ты всё ещё Ремус Люпин, думающий, что никто не полюбит тебя настоящего, – тихо сказал Сириус и, выждав немного, также тихо добавил: – Но я всё ещё люблю Он посмотрел на Ремуса со всей серьёзностью, словно прямо сейчас хотел упасть на одно колено и предложить разделить с ним дальнейшую жизнь. Ремус же уже давно сказал “Да”. Ещё на свадьбе Поттеров, когда часы пробили за полночь, а гости достигли стадии полной готовности к подвигам и безумствам. Ремус тогда поймал букет невесты по старой маггловский традиции и носился по поместью Поттеров, ища своего суженного. Сириус поймал его в свои объятья и надел на палец кольцо, сделанное из стебля одуванчика, предварительно опустившись на одно колено. Ремус незамедлительно сказал “Да”, не отрывая взгляд от глаз Сириуса. Свой союз они заключили прямо там, на полу библиотеки Поттеров, проведя брачный обряд любви молодожëнов. Сириус вбивался в него так сильно, что Ремуса выгибало дугой на каждом толчке, пока он, обессиленный, не упал на пол, не в состоянии встать и вернуться на вечеринку. Лили злилась на них за опороченную честь библиотеки ещё несколько дней после. Теперь их глаза ловко таили и скрывали потери, тайны и сожаления, которыми никто из них не хотел делиться. – Не волнуйся, я вижу, что ты измученный старик в свои тридцать с небольшим, – пожимая плечами, проговорил Сириус. – Не нужно делать лицо ещё грустнее. – Я просто не хочу ввести тебя в заблуждение, – начал Ремус, пытаясь подобрать слова, которые ему не суждено было произнести. – Я знаю, все считают меня взбалмошным, неотошедшим от скитаний и Азкабана, – продолжил Сириус, не дав Ремусу говорить. – И это так. Я схожу с ума в этом доме, но я буду очень счастлив, если ты будешь держать меня за руку и будешь рядом, как это было всегда в той жизни, где у меня было гораздо больше свободы. Сириус положил руки на затылок Ремуса, притягивая того ближе и сталкивая их лбами. – Одна из этих свобод была возможность любить тебя и быть любимым в ответ, – шёпотом произнёс Сириус, наконец-то прикасаясь губами к губам Ремуса. Медленное, осторожное касание, словно Ремус мог не позволить ему этого. И в планах не было. Ремус приоткрыл рот, давая молчаливое согласие на всё, что захочется Сириусу сделать с ним. Он нежно обнял Сириуса, притягивая ближе к себе. Словно между ними и не было этих разъединяющих долгих лет, других людей, неразделенных печалей, трагичных событий и целой жизни друг без друга. Ремусу хотелось верить, что хоть что-то в этом мире осталось неизменным: они двое. Сириус отстранился, несмело улыбнулся и заглянул в его глаза своими небесными безднами. Его глаза шептали всё на свете для тебя. – Лишь тебе мой звёздный свет, пусть хранит тебя от бед, – шептал Сириус, лаская словами душу, а ладонями спину. Ремус улыбнулся и потянулся за очередным поцелуем. Он чувствовал, как прямо над ним вновь струился звёздный свет и он был полностью покрыт этим сиянием.