Лисица и герцогиня.

Над венским дворцом Шёнбрунн медленно разливался зимний рассвет, бледный и нерешительный, будто сама природа не могла решиться прогнать ночные тени. Небо, тяжёлое и свинцовое, словно придавленное невидимой тяжестью, не обещало солнца, а лишь роняло редкие снежинки, лениво кружившиеся в морозном воздухе, точно нехотя принимаясь за свою вечную работу — укрывать землю белым саваном. Из высоких дымоходов дворца, подобно дымным призракам, поднимались сизые струйки, медленно тая в серой мгле. Это был верный признак того, что за толстыми, веками хранившими свои тайны стенами уже пробуждалась жизнь: в каминах потрескивали дрова, согревая озябшие залы, слуги, покорные и бессловесные, начинали свой день, а где-то в глубине покоев, среди шелков и позолоты, просыпались те, чьи судьбы были вплетены в великую ткань истории. Фасады Шёнбрунна, величественные и холодные, казались ещё более неприступными под тонким слоем снега, будто сама зима, как верный страж, оберегала покой его обитателей. А в одной из дальних комнат, в узкой двухместной кровати, лежали, тесно прижавшись друг к другу, Наруко и Сисси. Их пальцы были переплетены, как будто даже во сне они боялись разлуки. Первой открыла глаза Наруко. Её взгляд упал на Сисси, но та, словно почувствовав это, тоже начала пробуждаться. Прежде чем Сисси успела прошептать обычное утреннее приветствие, Наруко внезапно притянула её к себе, и их губы встретились в горячем, стремительном поцелуе. Сисси не сопротивлялась — не потому, что не хотела, а потому, что чувствовала: против этой бури она бессильна. Вместо этого она обняла Наруко, отвечая на её страсть с той же нежностью, пока поцелуй, короткий, но жгучий, не оборвался так же внезапно, как и начался. — Значит, это правда… мы в Шёнбрунне, — проговорила Сисси, и в её голосе звучало что-то между удивлением и тревогой. — Да, — твёрдо ответила Наруко, — но помни, что я говорила тебе, когда мы въезжали во дворец. — Я не забуду. Я буду следовать всему, как ты сказала, — покорно произнесла Сисси, и в её глазах мелькнуло что-то, что могло быть и страхом, и решимостью. — Хорошо, — кивнула Наруко, и в этом простом слове заключалось столько власти, столько неоспоримой уверенности, что казалось, будто сама судьба склонилась перед её волей. Сисси подошла к окну и медленно раздвинула тяжёлые алые шторы, отчего в комнату хлынул холодный, бледный свет зимнего утра. Перед её глазами открылся вид на парадный двор, засыпаемый бесконечным падением снега – тихим, неторопливым, словно сама природа пребывала в задумчивом покое. Снежинки, лёгкие и невесомые, кружились в воздухе, ложась на землю мягким, девственным покрывалом. В этом была какая-то торжественная, почти священная красота, и Сисси на мгновение застыла, охваченная внезапной радостью, словно перед ней открылось нечто большее, чем просто утренний пейзаж. Но тут же, будто спохватившись, она снова задернула шторы, оставив зимнюю картину за плотной тканью. В тот же миг Наруко, лежавшая на кровати, резко подняла голову – её обострённые чувства уловили присутствие за дверью. Там уже собрались служанки во главе с фрау Матильдой, но, вопреки ожидаемому, они не спешили войти, а стояли в нерешительности, перешёптываясь между собой. Наруко ясно ощущала их сдержанное волнение, их нерешительные шаги, их тихий, почти заговорщицкий шёпот. — Что не так, Нару? — спросила Сисси, заметив её напряжённый взгляд. — За дверью уже собрались фрау Матильда и другие служанки, — ответила Наруко, прислушиваясь к чему-то незримому. — Но входить они не торопятся. Похоже, фрау что-то им объясняет. — Может быть, она распределяет обязанности? — предположила Сисси. — Возможно, — согласилась Наруко, но в её голосе звучала лёгкая досада. — Но если так будет продолжаться каждый день, нам придётся отказаться от их услуг. — Ты сказала, они за дверью? — переспросила Сисси, и в её глазах вспыхнуло решительное любопытство. — Тогда давай узнаем, чего они ждут. И прежде чем Наруко успела ответить, Сисси уже направилась к двери, её лёгкие шаги поскрипывали по паркету, а в осанке читалась та самая царственная уверенность, которая, казалось, должна была принадлежать ей по праву рождения. Двери покоев распахнулись, и перед глазами Фрау Матильды, в этот самый момент что-то обстоятельно объяснявшей четырём служанкам, предстали обе принцессы - уже одетые и явно давно проснувшиеся. На лицах прислуги отразилось неподдельное изумление, и все они, как по команде, склонили головы в почтительном, но несколько растерянном поклоне. - "Принцесса Наруко. Принцесса Элизабет," - начала Матильда, и в её голосе слышалась та особая интонация, которую приобретает голос человека, обнаружившего вопиющее нарушение установленного порядка вещей, - "Почему вы не в постели?" - "Мы просто проснулись и..." - начала было Сисси тем лёгким, воздушным тоном, каким она обычно говорила о самых обыденных вещах. Но фрау Матильда, вся исполненная сознания важности соблюдаемого ею дворцового устава, не дала ей закончить: - "Никогда не вставайте сами! Надлежит ожидать нашего прихода, согласно дворцовому протоколу," - произнесла она, переступая порог покоев с тем видом, который ясно говорил, что никакие возражения здесь неуместны. - "Я никогда не следую протоколу," - отозвалась Сисси, и в её голубых глазах вспыхнул тот самый огонёк, который так хорошо знали все, кому доводилось сталкиваться с её упрямством. - "А в чём, собственно, проблема?" - вмешалась Наруко, и её голос прозвучал резче и грубее, чем она, вероятно, сама того хотела. - "Если мы проснёмся на минуту раньше вашего прихода, разве это не сэкономит вам время? Вам останется лишь привести нас в порядок и заправить постель." Фрау Матильда на мгновение задумалась. В её строгих, но не лишённых доброты чертах отразилась внутренняя борьба между сознанием разумности этих слов и священным трепетом перед установленными правилами. - "Так-то оно так," - наконец произнесла она, - "но протокол..." - и её взгляд, полный немого укора, остановился на Наруко. В этом коротком диалоге, как в капле воды, отразилась вечная борьба между живой жизнью и мёртвой формой, между человеческим естеством и искусственными условностями, что так часто становилось предметом глубоких размышлений великих умов. Когда фрау Матильда встретилась взглядом с Наруко, её охватило внезапное чувство трепета, знакомое лишь тем, кто неожиданно заглянул в бездну. Глаза принцессы, голубые как весеннее небо над Веной, излучали странный, пронизывающий холод - тот самый, что веками хранят бескрайние сибирские просторы. Но страшнее всего была их пустота - та особенная, знакомая лишь опытным взорам пустота, которая появляется в глазах человека, слишком рано познавшего горечь утраты. Эти глаза, сохранившие детскую ясность, уже успели увидеть смерть близких, и это знание навсегда поселилось в их глубине. - "Фрау Матильда," - заговорила Наруко, и её голос, твёрдый и спокойный, вернул старшую горничную из временного оцепенения, - "Сисси права. Когда мы одни, вы можете вести себя естественно." - "Если их высочества позволят," - ответила Матильда, делая почти незаметный реверанс, в котором угадывалось и почтение, и лёгкое смущение, - "мы будем вести себя как обычно." Молчаливые кивки принцесс стали знаком согласия, и Матильда, ощутив некоторое облегчение, продолжила: "В таком случае, позвольте приступить к утренним процедурам: помочь вам умыться, причесать волосы и одеться." - "Скажите, Матильда," - внезапно спросила Наруко, в то время как служанки уже начали готовить туалетные принадлежности, - "сколько платьев нам предстоит примерить?" - "Каждая из ваших высочеств должна в течение недели примерить тридцать пять платьев," - ответила Матильда с той особенной интонацией, которая ясно давала понять, что это не обсуждается. - "Тридцать пять?" - воскликнула Сисси, и её брови удивлённо поползли вверх. "Но это же по пять платьев ежедневно!" - "Это абсолютный минимум, ваше высочество," - спокойно ответила Матильда, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность человека, для которого дворцовый устав был важнее любых доводов разума. В этот момент Наруко и Сисси впервые по-настоящему осознали, что значит быть императорскими принцессами - их личная свобода отныне измерялась не часами, а количеством разрешённых к ношению платьев, и даже самые интимные моменты их жизни отныне подчинялись строгому церемониалу, выработанному поколениями придворных. И в глазах Наруко, таких ясных и таких пустых, мелькнуло понимание, что её прежняя жизнь, полная искренних чувств и простых радостей, безвозвратно ушла в прошлое. Фрау Матильда стояла посреди покоев, наблюдая, как две служанки старательно заправляли постель, а две другие помогали принцессам умыться и привести себя в порядок. Но мысли её были далеко от этих привычных утренних хлопот. - "Императрица София представила меня этим двум девушкам — принцессе Наруко и принцессе Элизабет. Сегодня утром я с четырьмя служанками собралась у их покоев, чтобы, как положено по протоколу, разъяснить каждой её обязанности. Но едва мы приготовились войти, дверь распахнулась — и перед нами предстали обе принцессы, уже одетые и явно давно проснувшиеся. Возможно, они пробудились ещё до нашего прихода. Конечно, я действовала строго по правилам, но я не ожидала, что они из тех, кто пренебрегает установленным порядком. Однако когда мои глаза встретились с взглядом принцессы Наруко… я испугалась." Матильда невольно сжала пальцы, вспоминая этот миг. "Её взгляд был тёплый — и в то же время холодный. Спокойный — и в то же время глубокий, словно бездонное озеро, в котором отражается и небо, и бездна. В её глазах читалась радость — и в то же время печаль, столь тихая, что её едва можно было заметить. Они были живыми — и в то же время… мёртвыми. Её взгляд говорил обо всём — и ни о чём. Она, казалось, обладала всем — и в то же время ничем. Она словно помнила всех — и в то же время никого. Она знала всё — и в то же время ничего." Фрау Матильда вздохнула, чувствуя, как необъяснимая тревога сжимает её сердце. "Я никогда не встречала людей с таким взглядом. Даже в приюте, где растут дети, лишённые семьи, нет таких глаз. Говорят, принцесса Наруко — иностранка, но даже если так, она слишком молода, чтобы в её взоре была такая глубина. Я не знаю, в чём причина, но её глаза говорят, что за свои немногие годы она уже повидала и пережила столько, сколько иному человеку не довелось бы испытать за всю жизнь." И пока служанки суетились вокруг принцесс, Фрау Матильда не могла отделаться от мысли, что перед ней — не просто юная девушка, а человек, в чьей душе уже поселились тени прошлого, слишком тяжёлые для её возраста. - "Надобно соблюдать крайнюю осторожность, Щелкун," - шёпотом произнёс Томи, крадучись по мраморным коридорам дворца, где каждый звук, казалось, отражался эхом от позолоченных стен. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному паркету, а глаза напряжённо всматривались в полумрак, пытаясь разглядеть в бесконечной веренице дверей ту единственную, за которой могли находиться желанные пленницы. - "В этих стенах, как муравьи в разворошённом муравейнике, снуют сотни слуг. Каждый коридор, каждая ниша здесь охраняется незримыми стражами - перешёптывающимися горничными, недремлющими лакеями, бдительными камердинерами. Найти среди этого людского муравейника двух конкретных девушек - задача, сравнимая с поиском иголки в стоге сена." В его голосе звучала та особенная тревога, которую испытывает человек, осознающий не только трудность предприятия, но и неизбежность его выполнения. Каждый нерв в его теле был напряжён, как струна, готовясь в любой момент либо к стремительному броску, либо к бесшумному отступлению. Дворец, этот величественный памятник человеческому тщеславию, внезапно предстал перед ним лабиринтом, где за каждым поворотом могла таиться как долгожданная цель, так и неминуемая опасность. Тем временем в шахтерском городке Вайхер, где воздух вечно пропитан угольной пылью, а жизнь течет медленно и тяжело, словно движение вагонеток в глубине штолен, произошло событие, нарушившее привычный ход вещей. Из черной пасти шахты, по скрипучим лифтовым канатам, поднялись герцог Маус и кронпринц Франц, сопровождая раненых шахтеров, которых удалось отыскать в подземных лабиринтах. Их лица, покрытые слоем угольной пыли, казались масками, скрывающими усталость и напряжение долгих часов поисков. Выйдя на поверхность, они были встречены толпой шахтеров, которые, не теряя ни секунды, бережно подхватили изможденных товарищей и повели их в тёплые бараки, где уже ждали миски с горячей похлебкой и кувшины чистой воды. — Франц! — раздался резкий, недовольный голос Хелены. - Кронпринц обернулся и увидел Хелену, стоявшую в стороне, с выражением брезгливого отвращения на лице. — Ты был в шахте? Ты весь чёрный, как стены той ужасной комнаты, в которой меня поселили! Это просто невыносимо! Ты должен немедленно что-то с этим сделать! — С этим разберёмся позже, Хелена, — устало ответил Франц, не в силах сейчас вступать в её бесконечные претензии. В этот момент к нему подошёл Карл, и братья крепко обнялись, забыв на мгновение о всех невзгодах. Хелена же, оставшись в стороне, продолжала ворчать, недовольная и условиями, и своим положением, и всем миром, который, казалось, существовал лишь для того, чтобы причинять ей неудобства. В одном из залов дворца Шёнбрунн, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, выхватывали из полумрака позолоту и старинную мебель, Георг, исполнявший обязанности каспара, осторожно смахивал кисточкой пыль с антикварных безделушек. Под большим дубовым столом, затянутым тяжёлой скатертью, притаились Томи и Щелкун, затаив дыхание. В зал вошла фрау Матильда, неся в руках красный лакированный поднос. — Доброе утро, каспар, — вежливо поздоровалась она. — Доброе утро, фрау Матильда, — отвесил ей почтительный поклон Георг. — Ну, как вам наши новые принцессы? — спросила Матильда, ставя поднос на стол. — Особенно та, что с Дальнего Востока? — Обе прекрасны, — ответил Георг, стараясь говорить нейтрально. — Элизабет, которую выбрал кронпринц Франц, просто очаровательна! — воскликнула Матильда, и в её голосе прозвучала искренняя симпатия. — А вот принцесса Наруко… Да, она ослепительна, но… - Она замолчала, будто подбирая слова. — Я боюсь, у них будут трудности с дворцовым протоколом. Элизабет ещё можно обучить, но Наруко… - Она покачала головой. — Одного взгляда на неё достаточно, чтобы понять: она не из тех, кто следует правилам. — Как печально, — вздохнул Георг. — Протокол — это основа всего. Без него нет империи. А если не будет империи… что будет с нами? — Вы абсолютно правы, каспар, — согласилась Матильда, снова беря поднос. — Кстати, вы уже получили инструкции от её величества насчёт принцесс? — Конечно, фрау Матильда. Никто не должен разговаривать с принцессой Элизабет и принцессой Наруко. - Он задумался. — Честно говоря, я так и не понял — почему. - Под столом Томи шепнул Щелкуну: — Слышал? Жизнь Наруко и Сисси в этом дворце будет не сахар. - Но в этот момент он неожиданно чихнул. — Будь здоров, каспар, — автоматически сказала Матильда. — Но это не я, — вздрогнул Георг. Наступила напряжённая тишина. Не желая быть обнаруженными, Томи в отчаянии нащупал рукой выступ на стене - и вдруг, к его величайшему изумлению, каменная кладка неожиданно поддалась, открыв тайный ход. В следующий миг он и Щелкун провалились в темноту, едва успев подавить крик ужаса. Падение оказалось недолгим, но достаточно болезненным - они шлепнулись на холодный каменный пол какого-то узкого коридора, о существовании которого, казалось, не подозревал никто во дворце. - "Это... потайной ход," - прошептал Томи, озираясь по сторонам и чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. В воздухе стояла затхлая пыль веков, а слабый свет, проникавший через щели, рисовал на стенах причудливые узоры. - "Здесь мы точно не встретим ни слуг, ни стражей." Щелкун, его верный спутник, молча запрыгнул на плечо, и Томи почувствовал, как мелкая дрожь пробегает по маленькому тельцу. Было что-то жуткое в этих древних стенах, хранивших столько невысказанных тайн. Но выбора не было - они должны были идти вперед. - "Пойдем, Щелкун," - сказал Томи, и его голос прозвучал странно громко в этой гробовой тишине. - "Нам нужно найти Наруко и Сисси... пока не стало слишком поздно." И они двинулись вглубь лабиринта, где каждый поворот мог привести как к желанному спасению, так и к неминуемой гибели, а тени на стенах, казалось, шептали им вслед предостережения, которые они не могли разобрать. Тем временем в просторной примерочной дворца, где высокие зеркала в золоченых рамах отражали каждое движение, Наруко и Сисси исполняли утомительный ритуал примерки платьев, предписанный дворцовым протоколом. Воздух был наполнен шелестом шелков и едва уловимым ароматом лаванды, которым перекладывали одежду в огромных дубовых шкафах. Наруко с видимым отвращением перебирала одно платье за другим - то находила лиф слишком стягивающим, то рукава чересчур широкими, то цвет казался ей безжизненным и блеклым. Ее лицо, обычно столь выразительное, отражало глубочайшую скуку этого церемониала, пока взгляд не упал на платье цвета спелого апельсина. И тогда - о чудо! - в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который так редко можно было увидеть в этих стенах строгого этикета. - "Великолепно", - произнесла Наруко, поворачиваясь перед зеркалом и наблюдая, как золотистые блики играют на складках шелка. В этом наряде она казалась живым воплощением солнечного луча, случайно залетевшего в мрачноватую чопорность дворцовых покоев. - "Согласна. Это платье лучше остальных", - поддержала Сисси, исполняя свою роль с той естественной грацией, которая делала ее игру совершенно убедительной. Однако в глубине души она не придавала особого значения ни фасонам, ни оттенкам тканей - для нее это была лишь часть тщательно разработанного плана. - "Я права?" - обратилась Сисси к придворному портному, но тот лишь опустил глаза, соблюдая полученные инструкции. Его молчание было красноречивее любых слов - приказ императрицы не обсуждался. - "Может быть, вы, девушки, что-нибудь скажете?" - попыталась она завести разговор со служанками, но те ответили лишь почтительными поклонами, продолжая свое дело с тем сосредоточенным видом, который приобретают люди, научившиеся не замечать ничего лишнего в стенах дворца. В этой сцене, как в капле воды, отразилась вся сложность их положения - Наруко, сияющая в своем оранжевом платье, словно вызов условностям, и Сисси, искусно играющая отведенную роль, обе - пленницы золотой клетки, где даже простой разговор становился невозможен без высочайшего дозволения. А вокруг - безмолвные слуги, составляющие ту самую невидимую, но непреодолимую стену протокола, которая отделяла их от нормальной человеческой жизни. Платье, в которое облачили юную принцессу Элизабет, представляло собой совершенное воплощение дворцового этикета - тот самый идеал придворного туалета, что формировался веками и достиг своего расцвета в эпоху романтизма. Основной розовый цвет платья, постепенно усиливавшийся к подолу до насыщенного малинового оттенка, напоминал цветущий сад в лучах закатного солнца. Верхняя же часть, выполненная в нежных пастельных тонах, словно подчеркивала хрупкость и чистоту юной особы. Облегающий белый корсет, стянутый с той степенью умеренности, что позволяла придворным медикам, подчеркивал изящные линии фигуры. Каждый вертикальный шов на нем был выполнен с таким искусством, что казался не просто конструктивной необходимостью, а тонким художественным приемом. Рукава-фонарики, сочетавшие белый и розовый шелка, при каждом движении создавали ощущение, будто принцессу окружает легкое облако. Особое внимание приковывала юбка - многослойное сооружение из кринолина и шелка, где основной розовый тон эффектно сочетался с белоснежным передником. Каждый слой ткани, каждая складка были рассчитаны так, чтобы при движении платье обретало особую, царственную пластику. Но истинным венцом образа стала прическа - волосы, уложенные с математической точностью в сложную композицию из локонов и завитков, увенчанную скромной, но изысканной диадемой. Этот головной убор, неброский, но исполненный глубокого смысла, словно напоминал всем присутствующим о высоком статусе его обладательницы. Весь этот наряд, от первого до последнего стежка, был продуман до мелочей, чтобы подчеркнуть не только внешнюю красоту, но и то внутреннее благородство, что должно быть присуще истинной принцессе. И глядя на юную Элизабет в этом одеянии, невольно задумываешься - насколько сама она ощущает себя в этой роли, и не является ли этот великолепный наряд всего лишь еще одной, пусть и роскошной, клеткой для ее свободолюбивого духа? Наруко, как истинная куноичи, с первого взгляда прочла в молчаливых поклонах портного и горничных то, что оставалось скрытым для непосвящённых. Каждый их жест, каждая искусственно сдержанная улыбка были для неё яснее слов. Но Сисси, не искушённая в придворных хитростях, казалась растерянной и по-детски наивной в этой игре молчаливых условностей. - "Отвечайте же! Что с вами такое?!" - вскричала Сисси, и в её голосе звучала та особая боль, которую испытывает чистая душа, впервые столкнувшаяся с бессмысленной жестокостью условностей. - "Умоляю вас, не гневайтесь на служанок, ваше высочество," - вмешалась фрау Матильда, выступая вперёд с тем достоинством, которое давало ей положение. - "Они лишь следуют протоколу. Только я имею право говорить с вами." - "К чёрту такой протокол!" - резко оборвала её Наруко, и это внезапное нарушение всех приличий заставило присутствующих замереть в немом ужасе. - "Ваше высочество, как вы можете?!" - едва выговорила потрясённая Матильда. - "С самого начала было ясно, как здесь будут относиться к Сисси," - холодно заметила Наруко. - "Но они всего лишь соблюдают протокол," - пыталась оправдаться Матильда. - "Значит, ваш протокол запрещает разговаривать с невестой кронпринца?" - язвительно спросила Наруко. Повисла тягостная пауза. Матильда и служанки стояли, потупив взоры. - "А вот интересно," - продолжала Наруко, - "если бы на месте Сисси была Хелена фон Гросберг, вы бы тоже молчали?" - "Как вы смеете! Я доложу об этом её величеству!" - вспыхнула Матильда. - "Действуйте," - спокойно ответила Наруко. - "А я сообщу тем, кто стоит выше самой императрицы Софии." - "Выше императрицы?" - невольно вырвалось у Матильды. - "Я - внучка короля Баварии Максимилиана Второго," - гордо заявила Сисси. - "Интересно, что скажет дедушка, когда узнает. И если наше присутствие здесь нежелательно, скажите прямо - мы покинем Шёнбрунн." - "Вы... вы нам угрожаете?" - еле слышно прошептала Матильда. - "Угрожаем? Нет," - твёрдо ответила Наруко. - "Это предупреждение. Если это продолжится, я имею полное право сообщить Максимилиану. И тогда это может перерасти в политический скандал, а там, глядишь, и до войны недалеко." - "А как же Франц и Карл?" - вмешалась Сисси, скрестив руки на груди. - "Им тоже запрещено с нами разговаривать по вашему протоколу?" - Мастильда явно искала выход из этого затруднительного положения. - "Но... понимаете... вам нельзя появляться в таком виде. Вам необходимо надеть ленту из тафты," - сказала она, явно уходя от ответа. - "Вы считаете это действительно необходимым?" - скептически спросила Сисси. - "Протокол... требует... Принесите... ленту из тафты..." - с видимым усилием приказала Матильда, и в её голосе звучало поражение человека, впервые столкнувшегося с силой, способной пошатнуть незыблемые, казалось бы, устои. В тот самый момент, когда одна из служанок, торопливо выполняя приказ, понесла требуемую ленту из тафты, ноги её внезапно запутались в собственных юбках, и она, потеряв равновесие, стала падать. Но прежде чем несчастная успела удариться о паркет, Наруко с той молниеносной реакцией, что вырабатывается годами тренировок куноичи, уже подхватила её, крепко удерживая в своих руках. В глазах обеих принцесс мелькнуло понимание всей комичности ситуации, но благородство и сострадание взяли верх - они промолчали, не желая усугублять смущение служанки. Тем временем в Вайфере, в скромном лазарете, куда доставили спасённых из шахты рабочих, царила напряжённая атмосфера. Франц и Карл, непривычные к виду страданий простого люда, но полные решимости помочь, суетились среди коек. - "Карл, - сказал Франц, вытирая пот со лба, - я знаю, тебе не доводилось прежде ухаживать за ранеными. Но помощь нужна, и даже Хелена могла бы пригодиться." - Как будто в ответ на его слова, появилась сама Хелена. С неожиданной для её характера решимостью она подсела к одному из пострадавших. - "Дайте мне бинт!" - резко потребовала она, и, не дожидаясь помощи, сама схватила перевязочный материал и начала грубо обматывать руку шахтёра. "Надо же быть таким неуклюжим!" - ворчала она, делая свою работу с тем изяществом, с которым медведь танцует менуэт. - "Погодите, фрейлин Грюнберг, - осторожно вмешалась медсестра, - у него... другая рука болит." - "Что ещё?!" - огрызнулась Хелена, в то время как Франц и Карл не смогли сдержать смеха. - "Похоже, от Хелены будет мало проку, - вздохнул Франц, наблюдая, как Хелена продолжает перевязывать здоровую руку. - "Да, - согласился Карл, - но если бы здесь была Наруко..." - "Если бы здесь была принцесса Наруко, у нас не было бы никаких проблем, - закончил мысль Франц. Вдруг его лицо озарилось догадкой. - Если... Погоди, у меня есть идея. Я сейчас вернусь." И он поспешно вышел, оставив Карла наблюдать за комичными, но трогательными в своём рвении попытками Хелены оказать помощь. По длинному дворцовому коридору, где золотистый свет падал из высоких окон, медленно шла Сисси, с тревогой вглядываясь в каждую дверь. Её тонкие пальцы нервно перебирали складки платья, а в голубых глазах читалось решительное намерение найти кабинет кронпринца Франца. Наруко следовала за ней в двух шагах, и на её обычно спокойном лице появилось выражение озабоченности. - "Сисси, погоди," - наконец сказала Наруко, слегка придерживая подругу за рукав. Голос её звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдость. "Куда ты так спешишь?" - "Как куда? К Францу, разумеется," - ответила Сисси, обернувшись. В её глазах светилось недоумение - как можно задавать такой очевидный вопрос? - "Но принцев же нет во дворце," - спокойно заметила Наруко, наблюдая, как это известие постепенно доходит до сознания подруги. "Вот как... Но я хотела поговорить о протоколе," - пробормотала Сисси, и в её голосе послышались нотки разочарования. - Наруко глубоко вздохнула. - "Что касается протокола... его попросту не существует. Всё это было придумано, чтобы превратить тебя в марионетку императрицы." Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание Сисси. - "А Франца и Карла София намеренно отправила куда-то, чтобы вы не могли встретиться." - "Вот как... И что же нам теперь делать?" - спросила Сисси, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность. - "Я предлагаю сыграть по их правилам," - ответила Наруко, и в её глазах вспыхнул знакомый Сисси огонёк решимости. "Мы будем молчать и общаться только между собой." - "Но как мы сможем общаться, если будем молчать?" - удивилась Сисси, не понимая пока хода мысли подруги. - "Мы будем общаться ментально. Мысленно," - пояснила Наруко. "Не волнуйся, твои личные размышления это не затронет." - "И как ты это осуществишь?" - спросила Сисси, в глазах которой теперь читалось любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. - "Всё очень просто. Я направлю в твой мозг крошечный импульс своей чакры," - объяснила Наруко. "Это позволит нам общаться без слов." - "Я надеюсь, это не больно?" - поинтересовалась Сисси, слегка сморщив носик. - "Нет. Если я сделаю это сейчас, ты почувствуешь лишь лёгкий укол, не более того," - успокоила её Наруко. Затем её лицо стало серьёзным. "Но, Сисси, это может вызвать скандал." - "Какой же?" - спросила Сисси, широко раскрыв глаза. - "Представь себе," - начала объяснять Наруко, - "Франц или Карл захотят с нами поговорить, а мы будем молчать. Они решат, что мы обиделись и не желаем с ними разговаривать. Либо сами обидятся, либо попытаются извиниться. А когда узнают, что всему виной происки Софии и её советников..." - "Тогда скандал обернётся против самой императрицы," - закончила мысль Сисси, и в её глазах загорелся огонёк понимания. - "А как насчёт фрау Матильды?" - поинтересовалась она после небольшой паузы. - "Хоть она и наша камеристка, но исключений не будет," - твёрдо ответила Наруко. - "Но как же мы тогда будем с ними общаться?" - спросила Сисси. - "Я дам тебе блокнот и ручку," - предложила Наруко. "Ты будешь записывать вопросы и ответы. Это будет наша 'Молчаливая война'." - "Хорошо... Действуй..." - после некоторого раздумья согласилась Сисси. - "А потом посмотрим, кто выйдет победителем в этой войне." В её голосе звучала решимость, и Наруко поняла - битва началась. Они вошли в одну из полутемных комнат, где солнечный свет, пробиваясь сквозь тяжелые портьеры, ложился на паркет причудливыми геометрическими фигурами. Наруко молча указала Сисси на стул с высокой резной спинкой, и та покорно опустилась на него, чувствуя, как прохладный шелк обивки касается ее рук. В этот момент произошло нечто необычное. Наруко, приняв позу отшельника, погрузилась в состояние, от которого у Сисси перехватило дыхание. Ее глаза, обычно такие ясные и живые, вдруг изменились — зрачки сузились, приняв вертикальную форму, а радужная оболочка засветилась странным, почти неестественным блеском, напоминающим глаза лягушки в болотных сумерках. Сисси уже открыла рот, чтобы спросить, но Наруко резко поднесла палец к губам, и в ее взгляде читалось строгое предупреждение: - "Ни звука." Сисси замолчала. Наруко сложила руки в несколько замысловатых жестов, пальцы ее двигались с такой быстротой, что казались размытыми, и Сисси лишь успевала улавливать отблески ее ногтей, мелькавших в полусвете. Затем она медленно подняла ладонь и положила ее на голову Сисси. Тотчас же девушка ощутила в мозгу резкий, но краткий укол — словно крошечная игла пронзила ее на мгновение и тут же исчезла. Боль была настолько мимолетной, что, когда Наруко убрала руку, Сисси уже не могла вспомнить, было ли это на самом деле или ей лишь показалось. Комната снова погрузилась в тишину. Наруко, все еще сохраняя сосредоточенность, внимательно наблюдала за Сисси, словно ожидая какой-то реакции. — Как ты себя чувствуешь? — раздался в голове Сисси голос, но не внешний, а словно рожденный внутри ее собственного сознания. - Она вздрогнула, но тут же поняла — это Наруко. Улыбка медленно растянулась на ее лице. — Хорошо. Но что ты сделала? И почему у тебя изменились глаза? — Чтобы мы могли общаться мысленно, я использовала природную энергию. А изменение глаз — это режим Санина. Меня научил ему мой крёстный отец. - Сисси задумалась, осознавая, какая мощь скрывается в ее подруге. — Значит, мы сможем разговаривать даже на расстоянии? Наруко кивнула. — Я бы научила тебя языку жестов, но во дворце это слишком рискованно. Поэтому я дам тебе блокнот — там ты сможешь писать ответы, если придется говорить с кем-то еще. - Сисси вздохнула. — Ладно, с этим разберемся позже. Давай вернемся. Наруко улыбнулась, и ее глаза снова стали обычными — теплыми, живыми, без следа той странной, почти мистической перемены. Они вышли из комнаты, оставив за собой тишину, в которой теперь таилось нечто новое — незримая связь, не подвластная дворцовым протоколам. Покинув уединенную комнату, две молодые женщины продолжили путь по бесконечному дворцовому коридору, где высокие окна отбрасывали на паркет длинные полосы вечернего света. Впереди, у массивной дубовой двери, стояли два стражника - неподвижные, как изваяния, с лицами, застывшими в бесстрастном выражении. Сисси, встретившись взглядом с одним из них, увидела в его глазах ту самую пустую покорность, которая теперь стала для нее знакомым отражением дворцового протокола. В этом взгляде не было ни любопытства, ни сочувствия - лишь слепое исполнение долга, превратившее живого человека в простую деталь дворцового механизма. Внезапно тишину коридора нарушил голос, доносящийся из-за закрытых дверей - властный, привыкший повелевать, не допускающий возражений: - "Не бойтесь, советник, она станет его женой." - "Это же голос императрицы Софии," - мысленно отметила Сисси, и в ее внутреннем монологе прозвучало то самое смешение страха и отвращения, которое вызывает у свободной души осознание себя пешкой в чужой игре. - "Да, этот голос несомненно принадлежит ей," - так же беззвучно ответила Наруко, и в этом ментальном диалоге двух женщин, связанных теперь невидимой нитью понимания, прозвучала вся глубина их взаимного доверия, противопоставленного холодному расчету власти. На мгновение они замерли, и в этой паузе было все: и понимание серьезности момента, и осознание того, что их "молчаливая война" только начинается, и та странная смесь решимости и трепета, которую испытывает человек, впервые осмелившийся бросить вызов установленному порядку вещей. Дверь кабинета распахнулась внезапно, и Сисси вошла с той непринужденностью, с какой входят в собственную гостиную, что мгновенно заставило императрицу Софию и советника Зоторника замереть в немом изумлении. Их лица отразили то сложное сочетание возмущения и растерянности, которое испытывают люди, привыкшие к беспрекословному повиновению, когда сталкиваются с неожиданным нарушением установленного порядка. Собака советника, огромный зверь по кличке Демон, вскочила с места и залилась яростным лаем. Но когда вслед за Сисси в кабинет вошла Наруко, животное, словно узнав в ней достойного противника, с рычанием бросилось вперед. В следующий миг произошло нечто, заставившее даже видавших виды придворных замереть в оцепенении - Наруко ловко поймала нападающего пса за передние лапы, подняла в воздухе и отбросила к стене с той легкостью, с какой ребенок отбрасывает игрушку. Собака, тяжело рухнув на паркет, встряхнула головой и, поднявшись, уставилась на Наруко уже совсем иным взглядом - в ее глазах читался животный страх перед существом, превосходящим ее в силе. - "Что вы себе позволяете, принцесса Наруко! - закричала София, и в ее голосе звучала та особая ярость, которую испытывает власть, почувствовавшая свое бессилие. - По какому праву вы и Элизабет вламываетесь в мой кабинет?" - Сисси, сохраняя ледяное спокойствие, открыла блокнот и вывела изящным почерком: - "Я просто разыскивала Франца." - София, прищурившись, прочла записи, затем ответила с напускным равнодушием: - "Франц и Карл выполняют ответственное задание. У них, кроме вас, много подданных." - На лице Сисси появилось наигранное удивление, в то время как Наруко взяла блокнот и написала: - "Как интересно получается. Вы отправили своих сыновей на задание, чтобы помочь людям? Или вы ищете рычаги давления, чтобы управлять нами, как бездушными куклами?" - Прочитав, София вспыхнула: - "Что? Да как вы смеете! За такое я могу изгнать вас из дворца!" - Наруко, не моргнув глазом, продолжила писать: - "Ну так вперед. А что потом скажете своим сыновьям?" - "Ха! - фыркнула София. - Им я скажу, что вы еще не приехали." - "Расстояние между Шёнбрунном и местом их задания - день пути, - писала Наруко, - Когда Франц отправил за нами гусарский полк, мы уже должны были приехать. Просто признайтесь - вы не желаете нас видеть." - Эти слова, казалось, подожгли фитиль в душе императрицы. - "Да как ты смеешь, жалкая чужачка?! - закричала она, теряя последние остатки самообладания. - Стража, арестовать эту иностранку!" В этот момент в кабинете воцарилась та особая тишина, которая бывает перед бурей, когда каждый присутствующий понимает, что произошло нечто непоправимое, что-то, что уже нельзя будет забыть или простить. И в этой тишине особенно отчетливо прозвучал скрип пера Сисси, выводящей в блокноте новые слова, которые должны были стать их следующим оружием в этой странной, молчаливой войне. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в помещение ворвались стражники, их тяжелые сапоги гулко отдавались по дубовому паркету. В тот же миг Наруко, с той молниеносной реакцией, что отличает истинного воина, совершила движение рукой – и из ладони ее, словно продолжение самой души, появился изогнутый клинок, сверкнувший в воздухе холодным блеском. Этот внезапный жест заставил Зоторника в изумлении отпрянуть, а на лицах стражников отразилось то особенное напряжение, какое бывает у людей, впервые осознавших близость смерти. Императрица София, сжав пальцы в тугой узел, вспомнила вдруг, как эта самая девушка когда-то сразила ее сына на дуэли – и стыд за его поражение смешался в ней с холодным пониманием: сейчас Наруко не станет церемониться. Она убьет. Но гордыня, эта вечная спутница власти, не позволяла Софии признать поражение. Она стояла, выпрямившись, пытаясь сохранить величие, хотя в глубине души уже чувствовала, как почва уходит из-под ног. И тут, словно само провидение вмешалось в этот накаленный до предела момент, в кабинет ворвалась фрау Матильда – запыхавшаяся, с лицом, покрасневшим от быстрого бега по коридорам. – Ваше Величество, простите! – выдохнула она, едва переводя дух. – Я пыталась остановить их, но они ушли... Ее голос оборвался, когда она увидела катану в руке Наруко. В воздухе повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь учащенным дыханием присутствующих. София, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля, собрала всю свою волю. - «Сисси, – мысленно обратилась Наруко, – что бы она сейчас ни сказала, делай вид, что потрясена». - Сисси едва заметно кивнула. – Видимо, я должна уделять больше внимания вашему воспитанию, дорогая, – произнесла София, обращаясь к Сисси с напускной мягкостью, в которой, однако, слышалась стальная нотка. Затем ее взгляд упал на Наруко, и голос стал ледяным: – А что до вас, принцесса Наруко... Вы отправитесь в темницу. Стража! Арестуйте эту чужеземку и отберите у нее оружие! Но даже когда стражники сделали неуверенный шаг вперед, Наруко не опустила клинок. Ее глаза, холодные и непроницаемые, словно говорили: «Попробуйте». И в этот момент все присутствующие – императрица, советник, даже верная Матильда – поняли одну простую истину: перед ними не просто девушка, а сила, с которой нельзя говорить языком приказов. Сила, которая не боится ни темниц, ни угроз. И вопрос был уже не в том, удастся ли арестовать Наруко. А в том – чем все это закончится. Едва стражники сделали нерешительный шаг вперед, как Наруко крепче сжала рукоять катаны и резким движением руки показала жест, понятный каждому воину: "Подойдите - и умрете". В воздухе повисло напряженное молчание. Солдаты, узнав в этом движении язык команд на поле боя, инстинктивно отступили, а на лицах Зоторника и стражников отразилось изумление - перед ними стояла не просто принцесса, но воин, владеющий оружием и знающий военные условные знаки лучше многих профессиональных солдат. Сисси, чувствуя, как атмосфера в кабинете накаляется до предела, быстро написала в блокноте: "Но я хотела увидеть Франца". Вы удивляете меня, - холодно произнесла София, и в ее голосе зазвучали нотки того раздражения, которое испытывает власть, когда ее приказы осмеливаются игнорировать. - Во дворце я решаю, что вам делать! Ваше воспитание только начинается. А вы, Наруко, - повернулась она к девушке с мечом, - сдайте оружие. Наруко медленно покачала головой, и в этом простом движении было столько неповиновения, что даже привыкшая повелевать императрица на мгновение растерялась. Тогда чего же вы хотите? - спросила София, и в ее вопросе слышалось уже не только раздражение, но и любопытство. Наруко сделала новый жест рукой - четкий, ясный, не допускающий двусмысленности: "Стражники должны выйти". Что это значит? - нахмурилась София. Простите, Ваше Величество, - вмешался Зоторник, - но этот жест означает приказ стражникам покинуть помещение. Поняла. Стража, покиньте кабинет, - сквозь зубы произнесла императрица. Солдаты, явно обрадованные возможностью удалиться, поспешно ретировались. И как только дверь за ними закрылась, Наруко совершила непостижимое - меч в ее руке словно растворился, исчезнув так же внезапно, как и появился. Зоторник невольно ахнул, а София сжала кулаки, чувствуя, как ситуация ускользает из-под ее контроля. - Очень хорошо, - сказала императрица, пытаясь вернуть себе инициативу. - Элизабет, приступайте к занятиям. А вас, Наруко... мне придется поместить в темницу на некоторое время. - "Только попробуйте - и я на вас доложу", - написала Наруко, и ее глаза сверкнули опасным блеском. Доложите? - императрица фыркнула. - И кому вы можете доложить? - "Вашему кузену - Максимилиану Второму", - добавила Наруко под запись. При чем здесь мой кузен? - София покраснела от гнева. - И хватит строчить! Вы что, язык проглотили? Наруко усмехнулась и продолжила писать с преувеличенной аккуратностью: - *"1. При чем здесь Максимилиан? Я - Наруко Узумаки, его наследница на престол. 2. Простите, Ваше Величество, но мы с Сисси не можем говорить. Протокол, понимаете ли?"* - Хорошо, я отменю этот протокол и... - начала София, но Наруко уже выводила новые слова: - "А зачем? Пусть протокол остается. Ведь во дворце нет главных героев". Она сопровождала это фальшивой улыбкой, от которой у Зоторника побежали мурашки по спине. - "И главное, Ваше Величество, - продолжала Наруко, - как вы думаете, что скажет Максимилиан, узнав, что вы превратили его внучку Сисси в бездушную куклу?" Прочитав это, София побледнела, а Зоторник невольно отпрянул. Наруко же в этот момент оскалилась, и в ее улыбке не было ничего человеческого - только холодная решимость хищника, готового к атаке. В кабинете воцарилась та зловещая тишина, которая бывает перед бурей, когда каждый присутствующий понимает, что переступил некую невидимую грань, и обратного пути уже нет. Три долгих часа тянулись в просторной зале дворца, где под пристальными взорами императрицы и придворных разыгрывалась странная, почти театральная сцена обучения этикету. Наруко, чье тело механически выполняло все предписанные движения, а лицо сохраняло бесстрастное выражение, через ту незримую нить ментальной связи, что теперь соединяла их с Сисси, терпеливо объясняла каждую деталь, каждый нюанс придворного церемониала. Сисси же, с видимым старанием и той особой грацией, что дается лишь чистым душам, повторяла за своей подругой, делая вид, что впитывает новые знания. Императрица София, сидя в своем кресле с видом неприступного величия, наблюдала за этим уроком со смешанным чувством удовлетворения и скрытого раздражения. Ее проницательный взгляд отмечал каждое движение девушек, но что-то в этой картине казалось ей неестественным - быть может, та самая легкость, с которой "неопытная" Сисси повторяла сложные па, или же едва уловимая синхронность в движениях обеих девушек. И хотя лицо императрицы оставалось непроницаемым, в ее глазах мелькало сомнение - словно она чувствовала, что становится зрителем какой-то сложной, тщательно продуманной игры. Советник Зоторник, стоявший по правую руку от трона, смотрел на происходящее с тем выражением, какое бывает у человека, наблюдающего за шахматной партией, где он не до конца понимает стратегию противника. Фрау Матильда, расположившаяся чуть поодаль, сжимала руки в нервном ожидании, будто предчувствуя неотвратимость какого-то скрытого конфликта. А Георг-каспар, этот вечный молчаливый свидетель дворцовых интриг, стоял у стены, и в его глазах читалось странное понимание - будто он один видел ту тонкую иронию, с которой обе принцессы исполняли свои роли. И пока формально урок продолжался, в каждом движении Наруко и Сисси сквозила та особая, едва уловимая небрежность, что отличает актера, намеренно допускающего оговорки в заученной роли. Они делали ошибки - мелкие, почти незаметные, но достаточные, чтобы опытный глаз мог их заметить: Сисси "случайно" поворачивалась не в ту сторону, Наруко "забывала" нужный жест, их реверансы оказывались на полдюйма ниже положенного. И каждая такая оплошность, казалось, была тщательно продумана и рассчитана - словно невидимые семена, которые должны были дать всходы в назначенный час. София, конечно, замечала эти промахи, но молчала, запоминая их - ведь каждое такое упущение давало ей повод для новых упреков и ужесточения контроля. Она не понимала (или не желала понимать), что эти ошибки были не проявлением небрежности, а тщательно спланированными актами тихого бунта, что каждая неточность в будущем должна была обернуться против нее самой, показав всем, как плохо "обучены" принцессы именно под ее руководством. И так, в этой тихой, почти незаметной войне, где оружием служили изящные движения и мнимые промахи, где поле боя было уставлено зеркалами и позолотой, а солдатами выступали поклоны и жесты - продолжалась та странная игра, исход которой должен был решить судьбу всех присутствующих. А за высокими окнами дворца медленно плыли облака, равнодушные свидетели человеческих страстей, и время, этот беспристрастный судья, неумолимо отсчитывало часы до того момента, когда все карты должны были быть раскрыты. - "Императрица София установила этот строгий протокол с ясной целью - дать почувствовать Элизабет и Наруко всю тяжесть дворцовой жизни. По ее повелению все слуги и стражники должны были хранить молчание, и лишь мне с императрицей дозволялось обращаться к ним словом. Но в примерочной, где никто не проронил ни звука в ответ на их вопросы, они, разгневанные, внезапно исчезли. Я, не ведая куда они направились, бросилась на поиски по бесконечным коридорам Шёнбрунна. Каково же было мое смятение, когда я обнаружила их в святая святых - кабинете самой императрицы! Поспешив извиниться перед государыней, я остолбенела, увидев принцессу Наруко с обнаженным мечом в руке. Ее резкий, полный скрытой угрозы жест, после которого императрица, к моему изумлению, повелела страже удалиться... А затем то непостижимое действо, когда клинок словно растворился в ее ладони - все это повергло меня в трепет. Последовавший затем разговор их с императрицей протекал странно: София повышала голос, а Наруко отвечала лишь записями в блокноте, и в каждой строчке чувствовалась скрытая насмешка. Теперь же, наблюдая за их уроком этикета в библиотеке, я ловлю себя на мысли, что обе принцессы ведут себя более чем подозрительно. Их движения слишком точны, поклоны слишком изящны, чтобы быть впервые изучаемыми. Неужели они намеренно совершают эти мелкие ошибки? Заметит ли это императрица? И если да - то что последует за этим открытием?" - "Только что в кабинете её величества я осмелился высказать сомнения - действительно ли Элизабет достойна стать женой кронпринца? Но императрица, с той непоколебимой уверенностью, что отличает её в моменты принятия решений, заявила, что девушка станет прекрасной супругой. В этих словах я услышал не просто мнение, но твёрдую убеждённость - значит, у Софии уже есть план, тщательно обдуманный и выверенный, как все её начинания. И в этот самый момент дверь распахнулась без стука, и перед нами предстала сначала Элизабет, а следом - эта загадочная иностранка Наруко. Мой верный Демон, обычно столь сдержанный, вдруг залился яростным лаем. Но когда его взгляд упал на Наруко, произошло нечто необъяснимое - пёс, словно узнав в ней равного противника, бросился в атаку. И тогда... тогда случилось то, что заставило меня по-настоящему усомниться во всём: эта хрупкая девушка без тени страха поймала моего мощного пса, подняла на воздух и отбросила к стене с лёгкостью, достойной опытного воина. В этом движении было что-то противоестественное, нарушающее все привычные представления о женской слабости. Последующая сцена ещё более укрепила мои опасения. Когда императрица начала говорить, обе девушки отвечали лишь записями в блокноте. Это явный протест против нашего решения ограничить их общение с прислугой. Элизабет спросила о принцах - и получила уклончивый ответ об их "задании". По выражению их лиц я понял: они не просто недовольны - они разгадали наш замысел. Теперь я вижу грядущую опасность: когда принцы вернутся и попытаются заговорить со своими невестами, а те продолжат этот странный молчаливый протест... Это может разрастись в скандал, способный потрясти основы двора. В худшем случае - кронпринц Франц, известный своим пылким нравом, может и вовсе отречься от престола. А что тогда будет с империей? Но больше всего меня тревожит другое: откуда эта Наруко знает военные жесты? Где и когда она обучалась боевому искусству? Если она действительно прошла военную подготовку... Тогда мы все в серьёзной опасности. Одна такая женщина, обладающая хитростью, силой и явно недюжинным умом, может стать угрозой для всего дворцового уклада. И самое страшное - мы даже не представляем, на что она действительно способна..." - "До прибытия этих двух девушек ко двору, я установила мудрый, как мне казалось, протокол - ограничив их общение с прислугой. Лишь я и фрау Матильда удостоились права обращаться к ним словом. Как же жестоко ошиблась я в своих расчетах! Кто мог представить, что они изберут столь изощренную форму протеста - это унизительное общение через записи! В порыве гнева я вызвала стражу - о, если бы я могла отменить этот опрометчивый поступок! Едва воины ворвались в кабинет, как эта... эта Наруко мгновенно обнажила клинок. Ее жест - этот страшный, немой язык войны - заставил даже бывалых стражников отступить. Зоторник потом объяснил: этот жест означал смертельную угрозу. И когда я, подавив дрожь в голосе, приказала страже удалиться, она... она не просто убрала меч - он словно растворился в ее плоти! Ответ мой Элизабет о "задании" Франца и Карла явно огорчил девушку. Но с Наруко все оказалось сложнее. Какой трезвый ум, какая политическая проницательность в этой чужеземке! Ее намек на родство с Максимилианом... Да, это ударило в самое сердце моих опасений. Если кузен узнает, как я обращалась с его наследницей и внучкой... Разрыв династических уз, угроза войны, изоляция Австрии - все эти призраки встали перед моими глазами. Я предложила отменить проклятый протокол, но Наруко - о, эта хитрая лисица! - отказалась. "В дворце нет главных героев" - что значит эта загадочная фраза? Неужели намек на отсутствие Франца и Карла? Если сыновья узнают правду... Франц способен на отречение, а Карл... Нет, я не могу допустить краха всех моих планов. Сейчас они выполняют реверанс с такой внезапной грацией... Неужели все это время они лишь притворялись неопытными? Так ли искусен их обман? Или это месть - тонкая, изощренная - за мое высокомерие? О, как тяжела корона, когда приходится бороться не с внешними врагами, а с теми, кого сама же пригласила в свои покои! Впервые за долгие годы правления я чувствую себя не мудрой правительницей, а загнанной в угол женщиной, чьи козни оборачиваются против нее самой..." - "Утро, начавшееся столь прекрасно с золотистыми лучами солнца на паркете, быстро омрачилось странной тревогой. Все эти поклоны слуг, их опущенные глаза, молчаливая суета вокруг нас - будто мы стали призраками в собственном дворце. Лишь фрау Матильда осмеливалась обращаться к нам, объясняя это каким-то глупым "протоколом". Наруко, конечно, не стерпела и выругалась - и кто мог бы ее осудить? Как я хотела увидеть Франца, поговорить с ним! Но Матильда, эта вечная тюремщица в юбке, преградила мне путь. И стоило ей лишь на мгновение отвлечься, как мы с Наруко - две заговорщицы в шелковых платьях - ускользнули из примерочной. В уединенной комнате Наруко раскрыла мне глаза на истинное положение вещей. "Будем играть по их правилам", - сказала она, и в ее словах звучала та мудрость, что приходит лишь с опытом настоящих битв. Затем произошло нечто странное - ее пальцы сложились в загадочные знаки, а глаза... о, эти внезапно изменившиеся глаза! Они стали иными - словно в них поселилась частичка того далекого, неведомого мне мира, откуда она родом. Легкое прикосновение ее ладони к моей голове, мгновенный укол - и вот уже в сознании моем поселилась новая, чудесная способность. "Теперь мы сможем говорить без слов", - объяснила Наруко, и в ее голосе звучала та нежность, с которой мать учит ребенка первым шагам. Наши поиски Франца привели нас к кабинету, где за дверью звучал голос Софии. То, что последовало дальше... О, это смешение страха и восхищения! Когда на нас бросилась та огромная собака, Наруко - моя храбрая, удивительная Наруко! - справилась с ней одной левой. А потом эти солдаты, ее меч, этот властный жест... Как все изменилось в тот миг! Теперь же, в этой просторной библиотеке, где пыльные фолианты столетиями хранили молчание, мы разыгрываем странную комедию - притворяемся невеждами в этикете. Я повторяю движения Наруко, которая, кажется, знает дворцовые церемонии лучше самих церемониймейстеров. Каждая наша "ошибка" - это маленькая месть, крошечный бунт против этих нелепых правил. И когда я смотрю на Наруко, так грациозно исполняющую реверанс, мне кажется, что мы не просто две девушки в роскошных платьях - мы две крепости, осажденные, но непокоренные, ведущие свою тихую войну против целой империи..." - "Утро началось с этой нелепой игры в молчанку - все слуги смотрят сквозь нас, словно мы невидимки. Лишь фрау Матильда, эта придворная тюремщица, удостоила нас несколькими словами. "Протокол", - говорит она, выпячивая губы. Да чтоб этот протокол сгорел в аду! В моей Стране Огня любой феодал, осмелившийся так обращаться с дзинтюрики, уже наутро обнаружил бы свой замок в руинах. Как только Матильда отвернулась, мы с Сисси - две заговорщицы в шелках - ловко улизнули. Не в моих правилах терпеть глупые нравоучения. В пустой комнате, где пыльные портьеры хранили тайны прошлых веков, я объяснила Сисси наш дальнейший план. "Будем играть по их правилам", - сказала я, понимая, что в этой игре молчания мы можем стать мастерами. Я вошла в режим Санина - глаза мои изменились, в них проснулась древняя сила моего крёстного. Лёгкое прикосновение к голове Сисси, крохотный импульс чакры - и вот уже наши сознания связаны невидимой нитью. Теперь мы можем говорить без слов, что для этих чопорных австрийцев будет полной загадкой. Сисси тосковала по Францу, но я знала - принцев специально удалили из дворца. Наш поиск привёл нас к кабинету Софии, где разыгралась настоящая комедия: эта глупая собака, моя мгновенная реакция, солдаты, вбежавшие по зову императрицы... Как они перепугались, когда я обнажила катану! Мой предупреждающий жест они поняли сразу - в их глазах читался животный страх смерти. Наша словесная дуэль с Софией продолжалась. Матильда, эта жалкая приспособленка, лепетала какие-то оправдания - не для нас, а для собственной совести. Когда же я упомянула о своём праве на баварский престол, София дрогнула. Её предложение отменить протокол я отвергла - зачем? Пусть теперь они пожинают плоды своей же глупости. Как интересно будет наблюдать, когда Франц и Карл вернутся и увидят, во что превратили их невест! Теперь мы в библиотеке, где разыгрываем фарс обучения. Я намеренно ошибаюсь в реверансах, а Сисси, моя прелестная ученица, повторяет за мной. Каждая наша "ошибка" - это маленькая месть, крохотный бунт против этой абсурдной системы. София думает, что контролирует ситуацию, но она и не подозревает, что настоящая игра только начинается..." - "Ну вот, уже лучше," - произнесла императрица София, и в ее голосе звучала та снисходительная похвала, которую взрослые адресуют детям, впервые правильно сложившим буквы. Каспар Георг, этот вечный хранитель дворцовых традиций, с важным видом подошел к массивным дубовым полкам. Его костлявые пальцы бережно извлекли четыре фолианта, переплетенные в темную кожу с золотым тиснением. Сисси невольно ахнула при виде этого - столько знаний, столько правил, столько ненужных условностей! - "Здесь," - торжественно провозгласила София, - "документы, объясняющие, как надлежит спускаться по лестнице во время официальных церемоний. Здесь - сборник комплиментов для иностранных гостей. А это," - оно почтительно погладила самый толстый том, - "каталог привычек, свойственных членам императорской фамилии. Вам надлежит выучить все это наизусть." Императрица, наблюдая за реакцией девушек, добавила, обращаясь к Наруко: - "Если вы действительно претендуете на трон моего кузена, вам также не помешает изучить эти правила. Здешний этикет ничем не отличается от мюнхенского." Наруко, не моргнув глазом, взяла блокнот и написала: - "В отличие от Сисси, я уже знакома со всеми этими правилами. Меня обучали во дворце феодала - там этикет такой же, только строже." - София едва заметно поджала губы - эта чужеземка вновь застала ее врасплох. Тем временем Сисси, с ужасом глядя на груду фолиантов, написала: - "Я не смогу всего этого запомнить!" - "У вас нет выбора, Элизабет," - холодно ответила императрица. - "Если... если вы действительно собираетесь выйти замуж за моего сына." Но чем больше София настаивала, тем упрямее становились девушки, продолжая свое молчаливое сопротивление. И странное дело - сама императрица начала чувствовать себя неловко в этой атмосфере вынужденного молчания, будто она сама стала пленницей созданных ею же правил. В этот момент Наруко мысленно обратилась к Сисси: - "Тебе не нужно запоминать все слово в слово. Прочти и пойми суть написанного. Научись читать между строк - и ты выделишь главное." И в этих простых словах заключалась глубокая мудрость - ведь настоящая власть заключается не в слепом следовании правилам, а в понимании их скрытого смысла. София, конечно, не слышала этого ментального разговора, но по выражению лиц девушек поняла, что проигрывает эту странную, тихую войну, где оружием служат не мечи, а знания и терпение. Две молодые женщины сидели за массивным дубовым столом, склонившись над фолиантами дворцового этикета. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна библиотеки, золотили страницы древних томов, но не могли растопить ледяную атмосферу, царившую между ученицами и их наставниками. Несмотря на прямой приказ императрицы читать вслух, Наруко и Сисси продолжали свое молчаливое сопротивление - их губы едва заметно шевелились, но ни единого слова не сорвалось с уст. В этом упорном безмолвии было что-то демоническое, что все сильнее раздражало Софию и Зоторника. Казалось, само воздушное пространство дворца, привыкшее к звону колокольчиков и церемонным речам, болезненно сжималось от этой непривычной тишины. Между тем, в потаенных коридорах Шёнбрунна, известных лишь избранным, двигались две тени - Томи и его верный спутник Щелкун. Белка, почуяв знакомый аромат, внезапно замерла, указывая лапкой на стену. Томи, прильнув к крошечному отверстию, увидел ту самую картину, что так раздражала императрицу - двух принцесс, погруженных в молчаливое изучение ненавистных им правил. Но вдруг Наруко резко повернула голову - остатки звериного инстинкта, доставшиеся ей от Курамы, уловили присутствие старого знакомого. В этот момент дверь распахнулась, и в библиотеку вошел запыхавшийся стражник: - Телеграмма для принцессы Элизабет и принцессы Наруко! - провозгласил он, протягивая конверт с печатью из шахтерского города Вайфер. Сисси порывисто потянулась за драгоценным посланием, но София, с кошачьей ловкостью, перехватила его. На лицах девушек отразилось возмущение, смешанное с горечью. - "Похоже, нас будут ограничивать даже в общении с кронпринцами," - мысленно заметила Наруко. - "Это может вызвать семейный скандал, если я пожалюсь королю." - "Я понимаю," - умоляюще ответила Сисси, "но пока не нужно втягивать в это дедушку." - "Дайте мне телеграмму," - написала она дрожащей рукой. - София, развернув листок, снисходительно улыбнулась: "Моя милая, вы должны знать - вся ваша переписка сначала поступает ко мне. Если в двух словах - Франц пишет, что он здоров и что у него все хорошо." Но по тому, как императрица слишком быстро сложила письмо, как ее глаза избегали встретиться с глазами девушек, было ясно - текст подвергся цензуре. В этом простом эпизоде, как в капле воды, отразилась вся трагедия их положения - даже самые сокровенные слова любви не могли преодолеть дворцовые барьеры. А в потайном коридоре Томи, ставший невольным свидетелем этой сцены, медленно отходил от стены, обдумывая новый поворот в сложной игре, где каждая сторона вела свою тайную войну. Императрица София, с холодной усмешкой, протянула записку советнику Зоторнику, словно передавала не просто бумагу, а негласное повеление — "Пусть это останется между нами". Но то, что произошло дальше, заставило даже самых невозмутимых присутствующих замереть. Сисси, обычно столь кроткая и послушная, внезапно вскипела. Её лицо, обычно столь нежное, исказилось от гнева, и прежде чем кто-либо успел опомниться, она с резким движением опрокинула стол. Тяжёлые фолианты с грохотом рухнули на пол, рассыпав страницы, как опавшие листья. — Довольно! — не произнесла она вслух, но её жест, её стремительный уход из зала — всё кричало об этом. София стояла ошеломлённая, будто перед ней не принцесса, а внезапно сорвавшаяся с цепи стихия. Фрау Матильда застыла с открытым ртом, а каспар Георг, обычно бесстрастный, даже попятился назад. Лишь двое не проявили ни малейшего удивления — Наруко и Зоторник. Наруко сидела неподвижно, её веки были опущены, словно она пребывала в состоянии глубокой медитации. Но за этим спокойствием скрывалось нечто большее — понимание, предвидение, будто она давно знала, что Сисси способна на такой взрыв. Зоторник же лишь сжал губы, будто мысленно отметил: "Так и должно было случиться". — Фрау Матильда, верните Элизабет сейчас же! — наконец вырвалось у Софии, и в её голосе прозвучало нечто новое — не гнев, а почти… страх. Матильда бросилась вдогонку, её юбки шуршали по паркету, словно спеша скрыть этот неприглядный инцидент. А в это время, в тёмных лабиринтах дворцовых подземелий, Томи, прижимая к груди свою верную белку Щелкун, шагал твёрдым шагом. — На этот раз Сисси и Францу потребуется помощь, — пробормотал он, и в его голосе звучала решимость. — Сначала выберемся из подвала. Потом найдём эту телеграмму. А затем — саму Сисси. Ибо, похоже, дел у нас по горло. И с этими словами он исчез в темноте, оставив за собой лишь лёгкий шорох шагов, будто тень, скользящая по стенам дворца, где каждая комната хранила свои тайны, а каждый человек — свою войну. Шахтерский городок Вайфер, окутанный утренним туманом, представлял собой картину глубокого человеческого страдания. Дымчатые облака, словно тяжкие думы, висели над покосившимися домишками, где женщины с бледными лицами и красными от слез глазами ждали вестей о своих мужьях. Поиски под завалами продолжались уже вторые сутки, и спасатели, измученные, с почерневшими от угольной пыли лицами, все еще не теряли надежды. Все шахтеры были спасены, кроме Ганца Браунера и его товарища. Фрау Браунер, обычно степенная и рассудительная женщина, теперь металась в истерике, ее грубые рабочие руки судорожно сжимали передник, а глаза, полные животного ужаса, искали спасения в лице кронпринца. - "Не плачьте, фрау Браунер," - сказал Франц, и в его голосе звучала та твердая уверенность, которая дается лишь тем, кто действительно готов нести ответственность. Его лицо, обычно столь юное и беззаботное, сейчас казалось постаревшим на десять лет, но в глазах горел неподдельный огонь сострадания. - "Мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы спасти вашего мужа и остальных шахтеров." Он повернулся к герцогу Максу, этому испытанному другу, чья фигура, всегда такая изящная в бальных залах, сейчас казалась монолитной среди развалин. "Идем, Макс," - просто сказал Франц, но в этих двух словах заключалась вся их мужская солидарность, вся готовность к самопожертвованию, что так редко встречается среди придворных, но так обычна среди тех, кто знает цену настоящему труду и настоящей опасности. И они снова спустились в черную пасть шахты, где в сыром мраке, среди обвалившихся балок и зловещего скрипа сдвигающихся пластов, продолжалась их титаническая борьба за человеческие жизни - борьба, в которой не было места дворцовым церемониям, но было все величие подлинного человеческого духа. В покоях Шёнбрунна царило напряженное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием Сисси, ворвавшейся вместе с Наруко после памятной сцены в библиотеке. Грудь юной принцессы бурно вздымалась, а в голубых глазах, обычно столь кротких, пылал огонь сдерживаемого гнева. Вся ее хрупкая фигура, казалось, дрожала от возмущения поступком императрицы, но, следуя мудрому совету Наруко, она лишь прикрыла лицо руками, изображая горестные рыдания. Внезапно знакомый звонкий лай разорвал тягостную атмосферу. Шалун! Ее верный пес, ее единственный по-настоящему преданный друг в этом холодном дворце! Не в силах сдерживаться долее, Сисси стремительно бросилась на звук, забыв о всех придворных условностях. Императрица София, заметив это внезапное оживление, с подозрительной поспешностью последовала за беглянкой. Во дворе, усыпанном свежим снегом, разыгралась трогательная сцена: Шалун, весь дрожа от радости, прыгал вокруг своей хозяйки, а когда та наклонилась к нему, с восторгом повалил ее в снег, принимаясь лизать ее раскрасневшееся от волнения лицо. В этот миг Сисси была не принцессой, а просто счастливой девушкой, забывшей о всех дворцовых условностях. Но идиллию разрушил резкий голос императрицы: - Встаньте! - приказала София. - А это еще что такое?! - в ее тоне звучало то особенное негодование, которое испытывают люди власти при виде неподконтрольной искренности. - Сисси, поднимаясь с земли и отряхивая снег с платья, с вызовом написала в блокноте: - Это мой пес. Он прибежал сюда. - Какая дерзость! Фрау Матильда. Посадите этого пса на цепь, - прозвучал ледяной приказ. Матильда, бросая виноватый взгляд на Сисси, покорно увела сопротивляющегося Шалуна. - Императрица же, выпрямившись во весь свой внушительный рост, произнесла с холодной угрозой: - Что до вас, Элизабет, я найду на вас другую управу. В этих словах, произнесенных с подчеркнутой вежливостью, заключалась вся жестокая правда дворцовой жизни - где даже простые радости становились преступлением, а искренние чувства - вызовом установленному порядку. Снег продолжал мягко падать на землю, будто пытаясь укрыть, стереть следы этого маленького бунта, но в сердце Сисси уже разгоралось пламя сопротивления, которое не могла погасить никакая императорская воля. В просторной мастерской дворцового художника, залитой мягким светом из высоких окон, царила неестественная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием кисти по холсту. Сисси стояла неподвижно, как статуя, в изысканном, но неудобном парадном платье, ее юное лицо застыло в предписанном выражении благородного спокойствия. Однако в глазах, обычно столь живых и лучезарных, читалась глубокая усталость. Уже четвертый час длилось это мучительное стояние, и ноги отказывались повиноваться, дрожа от напряжения. - "Как я устала..." - мысленно простонала Сисси, и в этом внутреннем голосе звучала вся тоска ее свободолюбивой души, заключенной в золотую клетку придворных условностей. Наруко, стоявшая в тени у стены, ответила беззвучно, но с той теплотой, которая всегда согревала Сисси: "Я тебя понимаю. Но попробуй воспринять это как тренировку - ведь стойкость пригодится тебе в будущем." Сисси едва уловимо вздохнула, что сразу же вызвало замечание художника: - Прошу вас, не двигайтесь, ваше высочество, - произнес он с той натянутой почтительностью, которая так часто скрывает раздражение. Императрица София, наблюдающая за процессом с высокого кресла, сказала мягким, но не допускающим возражений тоном: - Поймите, Элизабет, я совсем не жестока, как вам кажется. Просто дворцовые правила очень суровы. Но вы скоро привыкнете к ним. В этих словах звучала вся философия власти - жесткая необходимость подчинения традициям, возведенная в абсолют. София действительно не считала себя жестокой; в своем понимании она была подобна садовнику, подрезающему розу ради ее же блага. Но как объяснить это юному созданию, чья душа рвалась на свободу? Наруко, не меняя выражения лица, внимательно наблюдала за сценой. Ее острый ум уже анализировал ситуацию: это наказание было не просто капризом императрицы, а тонкой игрой власти, попыткой сломить дух Сисси через физическое изнурение. Но в то же время она понимала - каждая такая "урок" действительно закалял характер ее подруги, готовя ее к будущим испытаниям. За окнами медленно садилось солнце, отбрасывая длинные тени на паркет. Лучи скользили по лицу Сисси, подчеркивая ее бледность и усталость, но также и неожиданную твердость, появившуюся в ее чертах. Возможно, в этот момент в юной принцессе происходила важная перемена - превращение из романтичной девочки в женщину, способную выстоять в бурях дворцовой жизни. В кабинете советника Зоторника царила тревожная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пса по кличке Демон. Зоторник, положив на стол записку от кронпринца Франца, поспешно вышел, даже не подозревая, что за тяжелыми портьерами скрывается Томи. Юноша, затаив дыхание, наблюдал, как советник и его свирепый пес покидают комнату. Едва шаги затихли в коридоре, Томи стремительно бросился к столу. Его ловкие пальцы схватили драгоценное послание, и в тот же миг где-то внизу раздался грозный рык. Демон почуял чужака. - "В чем дело, Демон? Услышал крысу? Тогда вперед, лови. Я верю, от тебя она не уйдет," - донесся снизу голос Зоторника. Томи, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, метнулся к старинному канделябру. Стена с глухим скрипом подалась, открывая потайной ход. Но прежде чем юноша успел скрыться, разъяренный пес уже ворвался в комнату. В темном коридоре разыгралась странная погоня. Томи, вспомнив хитрость лесных охотников, рассыпал припасенные лесные орехи. Демон, поскользнувшись, на мгновение потерял равновесие, что позволило беглецам вырваться в парадный зал. Здесь их путь неожиданно пересекся с каспаром, несущим тяжелую кипу белья. Столкновение было неизбежно. Покрывало, взметнувшись в воздухе, окутало Томи, а черный чулок странным образом оказался на Щелкуне. Так, в мгновение ока, родились два призрака, которые, к великому ужасу придворных, помчались по коридорам Шёнбрунна. В художественной мастерской царила напряженная атмосфера. София, наблюдая за усталой Сисси, произнесла: "Терпите, Элизабет, так надо." Но судьба распорядилась иначе. Двери с грохотом распахнулись, и в зал ворвались "привидения", подняв невообразимый переполох. Наруко лишь слегка приподняла бровь, сохраняя внешнее спокойствие, но в глубине ее глаз мелькнуло понимание. Сисси сначала испугалась, но затем, осознав комизм положения, едва сдержала смех. Художник, к удивлению всех, вместо того чтобы возмущаться, с восторгом наблюдал, как Демон, ворвавшись вслед за призраками, опрокинул мольберт и испортил почти законченный портрет. "Великолепно! - воскликнул он. - Теперь у меня будет модель для нового полотна!" Фрау Матильда, перепуганная до полусмерти, с криком бросилась прочь. Томи же, воспользовавшись суматохой, сумел незаметно передать записку Наруко, после чего исчез так же внезапно, как и появился. - "С тех пор как вы появились во дворце, все идет не так!" - в гневе воскликнула София. - Наруко, с невозмутимым видом, написала в ответ: - "Позвольте с вами не согласиться. Мы не виноваты, что в вашем дворце водятся призраки." - "Не смейте спорить со мной, Наруко! Идите в свои комнаты и не смейте выходить, пока я не разрешу," - сквозь зубы процедила императрица. Девушки совершили безупречный реверанс и удалились. София же, оставшись одна, с удовлетворением произнесла: - "Похоже, мой метод дает результат." Но в глубине души она понимала - эта маленькая победа может обернуться большим поражением, ибо невозможно навсегда запереть в клетке тех, кто однажды расправил крылья. Глубокая тьма шахты поглощала каждый звук, каждый вздох, оставляя лишь тяжелое дыхание двух мужчин, пробирающихся сквозь узкие проходы. Герцог Макс, его обычно безупречный мундир покрытый угольной пылью, шел первым, освещая путь дрожащим пламенем лампы. За ним следовал кронпринц Франц, в чьих глазах, обычно столь беззаботных, теперь горела непоколебимая решимость. - "Вон туда," - указал герцог, его голос, обычно звучный и уверенный, теперь звучал приглушенно в сыром подземелье. Франц, не раздумывая, бросился к указанному месту и начал с яростью отчаяния бить киркой по твердой породе. Каждый удар отзывался эхом по всему тоннелю, каждый взмах требовал нечеловеческих усилий. И вдруг - чудо! Из-под груды камней донесся слабый, но живой голос: - "Мы здесь. Мы здесь." - "Они там! Они живы! Быстрее, помогайте!" - крикнул Франц, и в его голосе звучала та радость, которая дается лишь тем, кто нашел то, что уже почти потерял. Мужчины дружно принялись разбирать завал, но в этот момент земля содрогнулась. Старые деревянные опоры заскрипели угрожающе, посыпалась мелкая крошка с потолка. Без слов поняв опасность, герцог и кронпринц спинами уперлись в шатающиеся балки, принимая на себя всю тяжесть нависающей горы. Их лица исказились от нечеловеческого напряжения, мускулы горели огнем, но они стояли, давая другим шанс спасти заваленных. Когда первый луч света пробился сквозь щель, показались изможденные лица шахтеров. Ганц Браунер, увидев своих спасителей, не мог поверить глазам: - "Герцог вы... Это просто чудо," - прошептал он, сжимая руку Макса дрожащими пальцами. Затем его взгляд упал на Франца: - "И вы здесь, принц... Я не верю. Наверное, я умер." - "Пока еще нет, Браунер. Мы все живы," - ответил Франц, но его глаза уже были устремлены на мужчину малыша Джо, что едва державшегося на ногах. - "Нам лучше поторопиться, малыш Джо долго не выдержит," - тревожно заметил Макс, видя, как мужчина вот-вот потеряет сознание. - "Идите, это был последний," - приказал Франц, крепче упираясь в дрожащую балку. - "Скорее, Франц, опора не выдержит!" - в голосе герцога впервые прозвучала паника. - "Идите! Я помогу малышу Джо. Это приказ!" - голос кронпринца прозвучал с той непоколебимой твердостью, которая не допускала возражений. В этом подземном аду, где каждое мгновение могло стать последним, среди угольной пыли и смертельной опасности, раскрылась истинная суть человеческой природы - не титулы и не происхождение делают человека великим, а готовность пожертвовать собой ради других. И пока Франц оставался внизу, помогая слабому, а герцог вел обессилевших шахтеров к свету, где-то наверху, у входа в шахту, Фрау Браунер, не зная еще о спасении мужа, продолжала молиться, и ее слезы смешивались с дождевыми каплями, падающими на суровую землю Вайфера. Герцог Макс, стиснув зубы, повиновался приказу. Каждый шаг по направлению к выходу давался ему с мучительной тяжестью, будто ноги сами собой вросли в каменистую почву шахты. Обернувшись в последний раз, он увидел, как Франц, с той решимостью, которая отличает истинных правителей, подхватил железную банку и с неожиданной ловкостью подпер ею шатающуюся опору. Малыш Джо, выскользнул из каменного плена и засеменил к выходу, его босые ноги оставляли следы на угольной пыли. У лифта герцог ждал, вглядываясь в темноту штольни. Его пальцы нервно барабанили по ржавым перилам, когда рабочих начали поднимать на поверхность. "Подождите!" - крикнул он, но его голос потонул в скрипе механизмов. Люди, измученные, покрытые пылью и потом, молча подчинялись неумолимому порядку спасения. Когда последнего раненого унесли в лазарет, Макс уже готовился снова спуститься в преисподнюю шахты. В этот момент раздался оглушительный треск - трос лопнул, и лифт с жутким грохотом рухнул вниз. Герцог застыл, пораженный; в его глазах отразился ужас осознания - там, в глубине, остались двое: наследник империи и мужчина по прозвищу малыш Джо. В это же время в Шёнбрунне, в покоях, где воздух был пропитан ароматом воска и лаванды, Наруко молча протянула Сисси смятый листок. Девушка развернула записку, и ее пальцы слегка дрогнули, когда она прочла: "Приезжайте скорее. Вы обе нужны здесь. Я люблю тебя." - "Что будем делать?" - спросила Наруко, хотя по легкому подрагиванию ее ресниц было видно, что ответ она уже знала. Сисси подняла глаза; в них не было прежней беззаботности - лишь холодная решимость женщины, осознавшей свою роль в этой сложной игре. - "Придется поехать," - ответила она с той сдержанностью, которая дороже любых клятв. - "Ведь я должна доигрывать свою роль." За окном медленно садилось солнце, отбрасывая длинные тени на паркет. Где-то далеко, в шахтерском городке, возможно, уже разворачивалась трагедия, а здесь, во дворце, две молодые женщины молча готовились к отъезду, каждая обдумывая свою партию в этой сложной шахматной партии судеб. И только порыв ветра, ворвавшийся в открытое окно, шелестел краем записки, где слова "Я люблю тебя" выглядели особенно хрупкими перед лицом надвигающихся испытаний.