Часть 34 Усыпляющий обед.
15 декабря 2025 г., 16:54
Париж 1849 года был подобен человеку, перенесшему жестокую лихорадку и лежащему в тяжком, тревожном забытьи. Сам воздух, влажный и неподвижный, казалось, все еще дрожал от недавнего грома, от того оглушительного гула, что стоял над баррикадами в июньские дни и был заглушен лишь картечью, свистевшей с неслыханной, методичной жестокостью. Запах пороха и пожарищ сменился теперь иным – едким, щелочным духом извести, которую сыпали на площади, чтобы разъесть въевшуюся в камни кровь, и кислым запахом тления, исходившим не от мусора, а от тлеющих в сердцах человеческих надежд.
Город лежал, разорванный надвое – и не одной лишь лентой Сены. Он был разорван самим временем. На правом берегу, в обманчивом блеске газовых рожков, отражавшихся в витринах новых крытых пассажей – Жоффруа, Вивер – кипела призрачная, нервная жизнь. Толстые буржуа в безукоризненно лакированных сапогах торопливо переступали порог кафе «Тортони», чтобы меж глотков шоколада обсудить биржевые сводки; дамы, чьи кринолины занимали все пространство тротуара, с важным видом выбирали ленты и шелка в магазине «Прекрасной Садовницы». Это был уже Париж Луи-Наполеона Бонапарта, только что избранного президентом, Париж тех, кто наживался на ренте и спекуляции, кто тщетно пытался заглушить звоном золотых двадцатифранковиков тот внутренний гул ужаса, что остался от недавних июньских дней.
Но левый берег, старые предместья Сент-Антуан и Тампль, жил и дышал иначе. Это был город ран, не заживших и лишь грубо стянутых. Фасады домов, иссеченные картечью, смотрели на мир пустыми, темными провалами выбитых окон, подобные слепым лицам. На оштукатуренных стенах, там, где штукатурка была свежа, проступали сквозь нее темные пятна – следы пуль, как струпья на израненном теле. Воздух здесь был густой, тяжелый, пропитанный запахом угольной пыли, дешевого кислого вина и той особой, неистребимой вонью человеческой нужды, что въедается в одежду, в кожу, в самую душу. Рабочие в грубых, промасленных блузах, чьи братья и сыновья навсегда остались лежать в тех переулках, молча, с поникшими головами, брели к фабричным воротам; взгляд их был потухший, покорный, но если вглядеться пристальнее – в самой глубине зрачка, под слоем усталости, тлела еще не остывшая искра.
И повсюду, видимо и невидимо, пролегала грань. Не одна лишь грань между роскошью одного квартала и нищетой другого, но страшная, зияющая пропасть между вчерашним днем и завтрашним. Улицы здесь все еще вились узкими, кривыми, средневековыми змеями, но уже доносился издалека, сквозь утренний туман, мерный, настойчивый стук молотков и лопат: это начиналась великая перестройка барона Османа, которая через несколько лет должна была смести, как сор, этот старый, бунтарский, непокорный Париж. Пока же царило тягостное переходное время: жалкие лачуги лепились, как грибы, к стенам древних монастырей, а на площадях, где еще так недавно кипело сражение и стоял звон скрещиваемых штыков, теперь скучающие торговцы продавали с жаровен горячие каштаны и грошовые лубочные книжонки.
С наступлением сумерек газовые фонари зажигали свой нервный, желтоватый, неестественный свет. Он выхватывал из липкой темноты бледные лица проституток у подъездов театра «Порт-Сен-Мартен», самодовольные улыбки кокоток в кафе «Англе» и бесцветные, скользящие тени людей в длинных плащах – шпионов, рыскавших повсюду в тщетной надежде учуять призрак нового «социалистического заговора». В воздухе висела густая, почти осязаемая смесь страха, всеобщей усталости и того циничного равнодушия, что является последней одеждой разочарования. Это был Париж, который не праздновал победу, а лишь тяжело, с стоном, оправлялся от нанесенных ран; который уже не верил в республику, но с содроганием ждал империю. Город, затаивший дыхание на пороге между двумя эпохами, где каждый булыжник мостовой помнил тяжесть человеческого тела, а каждое полированное зеркало в модном салоне отражало неясное, полное скрытой тревоги лицо.
Он был столицей утраченных иллюзий, еще не пришедший в себя от жестоких конвульсий, но уже принуждавший себя, весь свой огромный организм, притворяться, будто ничего особенного не случилось. Париж 1849 года был подобен глубокой, воспаленной ране, которую поспешно прикрыли сверху новым, нарядным фраком; будущая имперская пышность и блеск уже пробивались снизу, сквозь толщу народного горя и забвения, подобно первым, жестким и безжалостным росткам асфальта, что прорастают сквозь щели старой, израненной булыжной мостовой.
В скромной, наемной квартире, куда судьба забросила герцогиню Людовику с четырьмя ее детьми, стояла та тихая, усталая атмосфера, что бывает в домах, переживших крушение прежней жизни. Герцогиня, обманутая сладкими и лживыми речами графа Аркоса, покинула свой родной дом, повинуясь одной лишь неотступной мысли — отыскать герцога Макса, своего супруга, пропавшего без вести.
— Кайл, Конрад, не шумите, пожалуйста, — тихо, с мольбой в голосе произнесла Тина, средняя дочь. — Мама устала.
Людовика, лежавшая на жестком диване с закрытыми глазами, приоткрыла их. В ее взгляде, устремленном на детей, была не столько физическая слабость, сколько глубокая, молчаливая скорбь, но в нем теплилась и неизменная материнская нежность.
— Не тревожься за меня, Тина, — проговорила она тихим, но ровным голосом. — Мне просто необходимо отдохнуть. А вам, дети, следует выйти на воздух. Возьмите с собой Госипа и Дружка.
Она слабым движением руки указала на яркого попугая в клетке и старого, верного пса, дремавшего у порога. Конрад, мальчик с серьезным, не по годам озабоченным лицом, уже собирал в узелок то немногое, что могло пригодиться: кусок черствого хлеба да старую флягу с водой.
— Идите без меня, — решительно заявила Тина, оставаясь посередине комнаты. — Я должна остаться и присмотреть за мамой. Да принесите, если сможете, чего-нибудь поесть. — Не волнуйся, Тина, — ободряюще сказал Кайл, уже берясь за поводок собаки. — Мы знаем, как добыть целую кучу денег! — с внезапной, почти отчаянной бравадой добавил Конрад, и в глазах его мелькнула та дерзкая искорка, которая так пугает в детях, слишком рано познавших нужду.
И прежде чем сестра успела что-либо ответить или спросить, мальчишки, захватив с собой животных, уже выскочили за дверь. Легкий топот их ног по деревянной лестнице быстро затих в подъездной темноте, оставив в комнате гулкую, тревожную тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием спящей женщины да тиканьем дешевых настенных часов.
На одной из широких, пыльных улиц города, где беспрестанным потоком двигались экипажи и пешеходы, двое мальчиков, Кайл и Конрад, пытались устроить представление. Цель их была проста и вместе с тем отчаянна — добыть хоть несколько монет, чтобы купить хлеба для матери и сестер. В их глазах, слишком взрослых для их возраста, читалась не детская забава, а сосредоточенная серьезность людей, взявших на себя непосильную ношу. Кайл, несколько робея перед незнакомой толпой, но превозмогая смущение, шагнул вперед и, раскланявшись, начал говорить голосом, в котором он старался придать себе важности:
— Милостивые государи и милостивые государыни! Осчастливьте своим вниманием выступление великого фокусника и мага! Видите — в руке моей лишь простая палочка, рукава пусты… И однако же, силою волшебства, я исчезну у вас на глазах! Ассистент, прошу!
Он сделал торжественный жест в сторону попугая Госипа, сидевшего на плече у Конрада. Птица, обученная долгими часами голода и терпения, схватила клювом край старого бежевого покрывала и, с видом полной важности, набросила его на Кайла. На мгновение под тканью обозначилась его фигура, а затем она, казалось, опала, став плоской и безжизненной. В ту же секунду с другой стороны, из-за спины замершего в ожидании Конрада, раздался его голос: — А вот и я!
И Конрад, с совершенно таким же, как у брата, серьезным выражением лица, шагнул к центру импровизированной сцены, ловко высвободившись из-под второго, спрятанного под одеждой, конца того же покрывала. Прохожие, коих собралось уже с десяток, — извозчики, мелкие торговцы, служанки с корзинами — заулыбались, некоторые даже всплеснули руками от неожиданной простоты и ловкости фокуса. В их улыбках была не только забава, но и та снисходительная жалость, которую взрослые часто испытывают к детям, вынужденным зарабатывать себе на жизнь. Одна за другой, несколько медных монеток упали к ногам мальчиков, звеня о камни мостовой.
— Спасибо… Спасибо вам, — торопливо и снова покраснев, проговорил Кайл, уже сбросивший покрывало и поспешно собиравший добычу. В его «спасибо» не было актерской игривости, а лишь искренняя, горячая признательность за каждый поданный грош, который отделял их семью в этот день от голода.
Возвращаясь по шумной улице с жестяной банкой, отяжелевшей от медных монет, Кайл и Конрад испытывали то редкое, согревающее душу чувство, которое знакомо лишь тем, кто собственным трудом, пусть и малым, добыл насущный хлеб для своих близких. Банка звенела на каждом шагу, и этот звон казался им самой прекрасной музыкой.
— Смотри, Конрад, сколько собрали, — с тихой гордостью проговорил Кайл, заглядывая под крышку. — Да мы, пожалуй, и впрямь настоящие иллюзионисты, — отозвался Конрад, и в голосе его звучала не ребячья хвастливость, а глубокая, серьезная радость от удачно исполненного трудного дела.
Но радость эта была недолгой. Внезапно длинная, костлявая рука протянулась и выхватила из рук Кайла самую крупную, блеснувшую на солнце монету.
— Золотой? Неплохо, — раздался сиплый, насмешливый голос. — Эй, посмотрите-ка, какая добыча.
Перед ними стоял человек крупного, грузного телосложения. Рыжие волосы его были тщательно умаслены и уложены по тогдашней моде, но это внешнее щегольство лишь оттеняло низменную и жестокую натуру, читавшуюся в его холодных глазах. Он был одет в белую, уже не первой свежести рубашку, поверх которой был надет клетчатый пиджак; на шее небрежно повязан зеленый платок. Бежевые брюки и поношенные шоколадного цвета ботинки довершали его облик — облик городского хищника, чувствующего себя полным хозяином на этих задворках.
На его зычный оклик из дверей соседнего трактира вышли трое. Первый, среднего роста, в зеленом берете, имел бесцветное, но наглое лицо. Его голубая майка, желтый платок на шее и серая куртка, накинутая на плечи, говорили о такой же бесцельной и праздной жизни, как и у его главаря. Второй, повыше и плотнее, в сером берете и бежевой рубахе с закатанными рукавами, поверх которой был надет безрукавный зеленый жакет, молча и угрюмо наблюдал. Третий же, невысокий, щеголеватый, в черно-красном цилиндре, зеленой рубашке и щегольском красном пиджаке, опирался на трость. Его наряд был нарочит, но поношен, а в узких, бледных глазах светился холодный, расчетливый ум.
— Это… воры, — прошептал Конрад, и весь кровь отхлынула от его лица. Верный пес Шалун, почуяв беду, глухо зарычал, ощетинившись.
Грузный человек, которого звали Ламуш, медленно обвел братьев насмешливым, тяжелым взглядом.
— Работаете на моей территории? — спросил он отрывисто, и в голосе его не было вопроса, а было лишь заявление права собственности. — Нет, сеньор Ламуш, мы… мы выступали всего один раз, — поспешно, срывающимся голосом проговорил Кайл, чувствуя, как у него холодеют руки. Конрад же стоял, не в силах вымолвить ни слова, и мелкая дрожь, подобная дрожи осинового листа, пробегала по всему его телу.
Первый из бандитов, в зеленом берете, резким движением выхватил у трясущегося Конрада драгоценную банку с монетами
— Эй, хозяин, сборник у них недурен, — с похабной усмешкой сказал он, вручая добычу Ламушу. - Тот, взвесив банку на ладони, скривил губы в подобие улыбки: — Мы сбережем ваши денежки, малютки, — проговорил он с притворной отеческой заботливостью. — В Париже, знаете ли, полно воров. На каждом шагу — мошенничество.
И он громко, неприятно захохотал, а его приспешники дружно подхватили этот смех. В этом хохоте звучала вся безнаказанность и презрение сильного к слабому.
Конрада, при виде украденного труда и надежды, охватила слепая, отчаянная ярость. Он рванулся было вперед, чтобы вернуть свое, но Кайл, стиснув зубы и побледнев еще больше, крепко схватил брата за руку. В глазах старшего брата читалась не страх, а горькое, выстраданное понимание безысходности. Он видел неравенство сил, видел безразличие окружающих, спешащих по своим делам и не желающих ввязываться в уличную ссору. И он понял, что в этой битве им не выиграть — можно лишь потерять все, включая самое жизнь.
Паровоз, черный и тяжелый, подобный уставшему от бесконечного пути исполину, испустил последний, утомленный вздох пара и замер у длинного перрона вокзала Сен-Лазар. Пронзительный свисток его, разрезавший воздух, отзвучал и потерялся в том сплошном, гулом наполненном шепоте, который составляет вечерний голос большого города: в нем смешивался стук бесчисленных экипажных колес, отдаленные крики, сдержанный говор тысяч людей и вечный, глухой шум самой городской жизни. Поезд, пришедший из Баварии, принес с собой в своих деревянных вагонах запах смолы, сосновой хвои и сырости дальних перегонов, но здесь, под высокими, закопченными стеклянными сводами, эти чужие запахи были немедленно поглощены и растворены едким, привычным духом — смесью угольной гари, вонючего машинного масла, человеческого пота и вековой сырости, въевшейся в каменные плиты пола.
С шумом и скрипом отворились двери вагонов третьего класса, и оттуда хлынула густая волна людей — усталых, закопченных, с лицами, потемневшими от дорожной пыли и бессонных ночей. Среди этого потока, почти неотличимые от прочих беженцев, ищущих в Париже счастья или просто спасения от прежней жизни, показались трое.
Первой ступила на мокрый от конденсата и грязи асфальт перрона молодая женщина в темно-синем, простом и уже довольно поношенном дорожном платье. Это была Сисси. Бледное от усталости лицо ее было наполовину скрыто плотной шалью, но из-под ее складок светились огромные, не по-детски внимательные и тревожные глаза. Они жадно вбирали в себя каждую деталь нового, пугающего мира: смутные силуэты носильщиков, желтые отблески газовых рожков на мокром камне, бесчисленные фигуры, мелькающие в клубах пара.
Рядом с ней, суетливо и нервно поправляя потрепанный саквояж, возник Томи. Весь его облик — согбенная спина, верный, беспокойный взгляд, постоянно обращенный к Сисси, — напоминал старого, преданного пса, готового в любую секунду встать между своей госпожой и любой воображаемой опасностью. В его движениях была та особая робость и вместе с тем готовность к действию, которые свойственны людям, всю жизнь проведшим на вторых ролях, но в сердце своем носящим незыблемую преданность.
А чуть позади, отдельно от них, словно их собственная, но более четкая и загадочная тень, вышла Наруко. Она являла собою разительный контраст с окружающей ее усталой, земной толпой. Стройная, с негнущейся осанкой, она была облачена в темный, непривычный парижскому глазу костюм, чьи простые, строгие линии говорили о дальних странах и иных, незнакомых здесь законах красоты и удобства. Она казалась выточенной из какого-то особенного, твердого и ценного дерева. Гладкие, алые как кровь волосы были убраны в тугой, не допускающий ни одной непослушной пряди узел, открывавший высокий, необычайно ясный и спокойный лоб. Но главное были ее глаза — не бегающие по сторонам, как у Сисси, а неподвижные, всевидящие. Она не оглядывалась — она, казалось, ощупывала все пространство вокруг себя каким-то особым, беззвучным чувством, читая невидимые рядовому глазу знаки и предзнаменования в самом движении пара, в оттенках теней, в мелькании лиц в толпе. Она не была спутницей в обычном смысле слова; она была их незримым щитом, их молчаливым, загадочным проводником в самое сердце этого незнакомого, дышащего паром, шумом и смутными обещаниями Парижа.
Они стояли вместе на перроне, среди медленно редеющей толки, — три одиноких островка в этом людском море: трепещущая от новой, пугающей жизни юная душа, ее верный, готовый на все слуга и та безмолвная, сосредоточенная сила, что прибыла с ними из иного мира. Так стояли они на пороге своего нового, совершенно неизвестного и полного скрытых опасностей существования.
— Ура, Наруко, Сисси! Вот мы и в Париже! — радостно, почти по-детски, залепетал Томи, и на его усталом лице появилась широкая, беззаботная улыбка. — Я тоже рада, Томи, — тихо отозвалась Сисси, но в голосе ее звучала не радость, а скорее облегчение после долгой дороги. — Теперь надо найти моих родных. — Я бы не советовала так радоваться и расслабляться, — сухо, без малейшей улыбки проговорила Наруко. Ее взгляд, неподвижный и острый, как лезвие, уже бесшумно скользил по сводам вокзала, выискивая в мелькающей толпе подозрительные фигуры, отмечая малейшую неестественность в поведении прохожих. — Не забывайте, мы в чужой стране, в чужой республике. — В таком большом городе отыскать их будет непросто, — вздохнула Сисси. — Что ж, посмотрим. Я удивлюсь, если Кайл и Конрад к этому часу не успели обратить на себя внимание всего Парижа, — попыталась пошутить Сисси, и эта шутка заставила Томи снова весело рассмеяться. — Смотри! Le buffet de la gare, — прочитал Томи, тыча пальцем в вывеску. — Наверное, это ресторан, — заметила Наруко, не отводя взгляда от толпы. — Я страшно голодна, а вы? — спросила Сисси, и в ее голосе впервые прозвучала простая, житейская просьба. — Еще как голоден! — с готовностью воскликнул Томи. — Согласна, — коротко кивнула Наруко.
Но в следующее мгновение выражение ее лица резко переменилось. Спокойная собранность исчезла, уступив место холодной, почти физической неприязни, легкой, но заметной брезгливой складке у губ.
— Что такое, Наруко? — встревоженно спросил Томи, тут же смолкнув. — Ничего, — отрезала она, насильственно расслабляя черты лица. — Лучше пойдемте поедим. Я тоже голодна.
Она не желала говорить им о том, что ощутила — о знакомом, противном, ползучем ощущении слежки, которое коснулось ее сознания, как холодный палец. Внутри же ее, за непроницаемой маской, пронеслась четкая, яростная мысль:
- «Что влекло вас за нами, граф Аркос? Неужели одна лишь жажда власти над Поссе не дает вам спать? Надеюсь, вы не забыли, что и вы теперь на чужой земле, и ваши Снайги или Зоторник здесь вам не помощники».
И будто в ответ на эту безмолвную мысль, из густого облака пара, вырывавшегося из-под колес только что прибывшего паровоза, возникла высокая, тонкая фигура. Граф Аркос, стоя в тени колонны, наблюдал за ними, и на его тонких губах играла холодная, самодовольная усмешка.
- «Сисси еще глупее своей матери, — размышлял он, следя за ней взглядом охотника. — Здесь у нее ни одной знакомой души. Да и карманы, я уверен, пусты. Мне не составит труда заставить ее отказаться от Поссе. Единственная помеха… это Наруко. Пока она с ней, задача усложняется». И в глубине его холодных глаз вспыхнул крохотный огонек азарта, смешанного с досадой.
Пока Наруко, Сисси и Томи, сидя за столиком в шумном вокзальном буфете, с волнением делали свой скромный заказ, граф Аркос, укрывшись в тени одной из массивных колонн, неотрывно следил за ними своим холодным, пристальным взглядом. Он был так поглощен своим наблюдением, так уверен в собственной невидимости и превосходстве, что не заметил, как за ним самим, в свою очередь, ведется внимательная слежка с двух сторон. Первой, разумеется, была Наруко, чье тонкое внутреннее чутье, подобно чувствительному инструменту, безошибочно улавливало его присутствие даже сквозь стены и людскую толчею. А вторыми — были местные воры, чьи жадные глаза уже давно оценили дорогой покрой его плаща и изящную трость.
— Хм… Устроим-ка мы этому господину маленький фокус с газетой, — тихо, с усмешкой проговорил тот, кого здесь звали Королем Воров, ловко вертя в пальцах свернутую в трубку пачку дешевых листков. — М-да… Работай, дорогой, — лениво кивнул Ламуш, наблюдая за происходящим из-под полуопущенных век, как полновластный хозяин, уверенный в искусстве своего подчиненного.
И, притворившись рассеянным прохожим, Король Воров направился прямо к Аркосу. В последний момент он якобы споткнулся, грубо натолкнувшись на графа и толкнув его локтем точно в ребра.
— Оу! — резко, со змеиным шипом вырвалось у Аркоса, и он на мгновение согнулся от неожиданной и колющей боли. — Тысяча извинений, сударь! — залепетал вор с притворным раболепием, и в этом мгновении, пока внимание Аркоса было приковано к боли, его ловкие пальцы, быстрые и невесомые, как крылья мотылька, извлекли из внутреннего кармана графа плоский кожаный бумажник. — Смотрите под ноги… растяпа, — прохрипел Аркос, уже выпрямляясь и брезгливо отстраняясь от неловкого прохожего.
Между тем вор уже отошел в сторону и с деланной почтительностью вручил добычу Ламушу. — Получилось, хозяин. — Слушай, ты же у нас Король Воров, — с напускной строгостью, но довольным тоном произнес Ламуш, тут же принявшийся пересчитывать пачку хрустящих банкнот. — Брось называть меня «хозяин». Словно я какой-нибудь лавочник.
Вор лишь молча кивнул, привыкший к подобным выходкам. Аркос же, сунув руку в карман и не обнаружив там бумажника, замер. По его лицу, обычно непроницаемому, пробежала тень сначала недоумения, а затем ледяной, сконцентрированной ярости. Он медленно обернулся, и его взгляд, точно штык, мгновенно нашел в толпе двух мужчин, которые уже поспешно отдалялись, стараясь смешаться с потоком людей.
— Изрядная остановка, господа… — раздался за их спинами его хриплый, но совершенно спокойный голос, отчего у обоих воров похолодело внутри. — Но всё же… небезупречная.
Ламуш и его спутник инстинктивно бросились бежать, но Аркос, двинувшись с неожиданной для его стройной фигуры скоростью и силой, настиг их в два шага. Его длинные, цепкие пальцы впились им в затылки, с силой сдавив кожу и волосы.
— Не торопитесь в унисон, — добавил он тихо, почти ласково, заставив их остановиться как вкопанных.
Затем, слегка ослабив хватку, но не отпуская, он перевел дух и заговорил, наклонясь к ним так близко, что они почувствовали запах дорогого табака и чего-то холодного, металлического.
— Что скажете насчёт… кооперации? Мне бы пригодилась… парочка таких ловкачей, как вы. — А как же нам убедиться, что вы пригодитесь нам? — с вызовом, хотя и сдавленным от страха голосом спросил Ламуш, пытаясь сохранить видимость достоинства. — Со мной, — голос Аркоса стал убедительным и заговорщическим, — вы могли бы… исполнять замыслы куда грандиознее. Красть не бумажники, а драгоценности. Грабить не прохожих, а замки. Дурачить не лавочников, а… знатных особ. — Хозяин, — прошипел Король Воров, бросая на Ламуша умоляющий взгляд, — не прикажете вздуть этого болтуна? — Стой, — неожиданно остановил его Ламуш. В его глазах загорелся не страх, а алчный, расчетливый интерес. — Давай его послушаем.
И, помедлив для вида, он с преувеличенной вежливостью протянул Аркосу его же бумажник. Этот жест был не возвратом украденного, а первым взносом в новое, темное партнерство.
Продвигаясь по шумному перрону обратно в сторону вокзального ресторана, граф Аркос жестом, полным скрытого торжества, указал своим новым, только что приобретенным подчиненным на троих людей, сидевших за одним из столиков у запотевшего окна. Это были Наруко, Сисси и Томи, как раз занятые своим скромным обедом.
Тонкое внутреннее чувство Наруко, ее необъяснимая, но безошибочная сенсорика, мгновенно отреагировала на этот пристальный, враждебный взгляд. Она не повернула головы, но все ее существо напряглось, как струна.
- «Уже нашел себе подходящую свору, Аркос? Что ж, — холодно промелькнуло в ее сознании. — Ничего. Как только мы вернемся в Баварию, я внесу твое имя в особый список. И назначу за твою голову такую награду, что за ней начнется охота среди всех головорезов от Рейна до Дуная». — Взгляните-ка на того мальчугана, — прохрипел Аркос, едва заметно кивнув в сторону Томи, — и на тех двух юных особ. — Кто они такие? — спросил Ламуш, с привычной жадностью вглядываясь в фигуры потенциальных жертв. В его голосе звучало не праздное любопытство, а профессиональная оценка. — Ваши новые… объекты интереса, — медленно, с оттенком зловещего удовольствия произнес Аркос. — Принцесса Элизабет Австрийская… А рядом с ней — ее тень и защитница, Наруко Узумаки. Они прибыли сюда инкогнито, втайне ото всех.
Ламуш, услышав это, только тихо присвистнул от удивления, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах засверкал холодный, алчный блеск. Эта новость превосходила все его ожидания.
— Хм-м… — протянул Король Воров, потирая свои костлявые, цепкие руки с видом человека, предвкушающего не просто добычу, а нечто из ряда вон выходящее. — Я, знаете ли, всегда обожал сказки. Особенно те, где речь идет о замках… и о принцессах. Теперь, выходит, сказка сама идет к нам в руки.
И в его голосе прозвучала не детская радость, а циничная, хищная усмешка человека, для которого высокий титул и знатное происхождение были лишь дополнительной приправой к предстоящему грабежу, делающей его вдвое слаще.
Дворец Шёнбрунн. Со скрипом и стуком по гравию подъездной аллеи откатились одна за другой четыре кареты. В каждой из них, за плотно задернутыми шторами, сидела юная особа, приглашенная ко двору в качестве возможной невесты для кронпринца Франца Иосифа, и теперь, видимо, получившая вежливый, но недвусмысленный отказ. Императрица София, оставшаяся в одной из своих личных гостиных, стояла у высокого окна и смотрела им вслед. Тяжелый, безысходный вздох вырвался из ее груди — вздох матери, чьи планы вновь разбились о непонятное, упрямое равнодушие сына.
В этот момент дверь отворилась, и перед ней предстала Хелена. Молодая женщина была одета в платье необыкновенное, даже для этого двора. Оно представляло собой нечто среднее между бальным нарядом и костюмом героини из романтической сказки, причем сказки, рассказанной весьма эксцентричным рассказчиком. Темные, вьющиеся волосы ее были уложены с искусственной небрежностью и украшены огромным, как подсолнух, желтым бантом. Лицо, миловидное и спокойное, выражало ту особую, слегка самодовольную уверенность, которая бывает у людей, убежденных в собственном безупречном вкусе.
Само платье пылало кораллово-красным и солнечно-желтым цветами. Широкие ленты и банты, казалось, стягивали корсаж и юбку не для того, чтобы подчеркнуть фигуру, а чтобы продемонстрировать собственное изобилие. Короткие, раздутые рукава обнажали плечи, а многослойная юбка с белоснежными кружевными оборками придавала всему облику громоздкую, почти архитектурную пышность. Практичные темные сапожки довершали этот странный ансамбль, внося в него ноту диссонанса, которая, по всей видимости, должна была означать современность и независимость. Императрица София, поднеся к глазам лорнет, медленно, с величайшим изумлением, оглядела с головы до ног Хелену. Долгое молчание повисло в воздухе.
— Что это… за… одеяние? — наконец произнесла она, и каждое слово давалось ей с видимым трудом. — Это новинка! Очень хорошо, верно? — оживленно отозвалась Хелена, грациозно покружившись на месте, чтобы продемонстрировать, как легко и свободно двигается ткань. — Все будут в восторге! — Боже милостивый, — выдохнула София, закрывая на мгновение глаза. — И ты надеешься очаровать Франца… этим? - В ее голосе прозвучал короткий, сдержанный смешок, в котором не было веселья, а лишь усталое недоумение: — Конечно! — с горячностью воскликнула Хелена. — Разве Франц сможет оценить мою душу, если я не буду и внешне привлекательна? Я вполне современная девушка! - Она энергично жестикулировала, и банты на ее платье встревоженно заколыхались: — Присядь-ка со мной, Хелена, — мягко, но твердо сказала императрица, указывая на кресло рядом. - Девушка послушно, хотя и с легкой обидой, опустилась на указанное место: — Видишь эти портреты? — София жестом обозначила ряд миниатюр, лежавших на столе. — Все эти барышни были претендентками. И ни одна из них не заинтересовала твоего брата. Как ты думаешь, почему? — Охотно! Потому что есть я, — самоуверенно заявила Хелена. — Нет, дитя мое, — покачала головой София, и в ее голосе зазвучала неподдельная, материнская горечь. — Я думаю, он все еще любит Элизабет. Кроме того, Франц сказал мне, что уже нашел себе невесту… но кто она — не говорит. — Р-р… Эта безродная выскочка! — вырвалось у Хелены, и ее миловидное лицо вдруг исказилось злой, ревнивой гримасой при упоминании Сисси. — Я долго размышляла и вижу лишь один выход, Хелена, — продолжала императрица, опуская голос до доверительного шепота. — Если хочешь очаровать Франца… постарайся перенять манеры Элизабет. Ее жесты, ее интонации… — Вы так думаете? Напоминать Сисси? — Хелена поморщилась, как от дурного вкуса. — Впрочем… попробую. — Попробуй, — с легкой, усталой усмешкой заключила София. — А то слова Франца о найденной невесте… мне все еще с трудом верится.
Хелена, выйдя из гостиной матери, направилась не в свои покои, а в ту самую анфиладу комнат, что некогда занимали Сисси и Наруко. Дверь скрипнула, впуская ее в тихое, запыленное пространство, где витал едва уловимый, чуждый запах. Со злобной, нетерпеливой решимостью она подошла к большому гардеробу и распахнула его створки. Перед ней предстали ряды простых, скромных, но изящных платьев, оставленных Сисси. С каким-то почти физическим отвращением Хелена стала рыться в них, швыряя одно за другим на пол, тщетно пытаясь найти среди этой «плебейской простоты» что-то, что могло бы ей подойти или хотя бы не вызвать брезгливости. Но ни одно из них не нравилось ей. Они были молчаливым укором ее пышному наряду и доказательством той простой истины, которую она отказывалась признать: очарование кроется не в бантах и лентах, а в чем-то ином, куда более недоступном для ее понимания.
Париж. После недолгого и простого обеда в вокзальном буфете, Наруко, Сисси и Томи вновь приступили к своему нелегкому делу — поискам герцогини Людовики и ее четверых детей. Остановившись у выхода с перрона, они в нерешительности смотрели на расходившиеся во все стороны улицы, полные незнакомого шума и движения. Куда идти? В какую сторону направить свои стопы в этом огромном, безразличном городе? Наруко молчала, стоя с закрытыми глазами, вся превратившись в слух и какое-то внутреннее, шестое чувство, пытаясь уловить в хаосе городских вибраций знакомую, искомую нить. Сисси и Томи, не понимая до конца ее метода, но безоговорочно доверяя, ждали, готовые последовать за ней куда угодно.
— Наруко, куда же мы пойдем? — нетерпеливо, полный наивной веры в простые решения, спросил Томи. — Поищем самый красивый квартал, — с легкой улыбкой предположила Сисси. — Наверняка они нашли пристанище именно там. — Не говори глупостей, — сухо оборвала ее Наруко, не открывая глаз. — Женщина с четырьмя детьми, почти без средств… Я сомневаюсь, что Людовика-сан поселилась среди дворцов и пассажей.
Но дальнейшие размышления были прерваны. Из-за угла ближайшего дома, с деланной небрежностью, вышли трое мужчин и, не скрывая намерений, перекрыли им путь. Наруко глаза ее мгновенно открылись, потеряв всякую отрешенность, и в ее движении не было ничего лишнего — одним плавным, отработанным жестом она извлекла из складок одежды короткий стальной клинок, кунай, который замер в ее руке, холодный и готовый.
— Вдвоем путешествуете, душонки? — сиплым, насмешливым голосом протянул тот, что шел впереди, — тот самый, кого звали Королем Воров. Его спутники, двое других, молча и угрожающе расходились по флангам, пытаясь окружить маленькую группу. — Пропустите нас! — крикнул Томи, инстинктивно встав перед Сисси, его голос дрожал от страха, но в нем звучала и решимость. — Томи, не вмешивайся, — строго, почти не глядя на него, проговорила Наруко. Ее взгляд, неподвижный и тяжелый, как свинец, был прикован к главарю. — Что вам нужно? — спросила она, и голос ее был тих, но в этой тишине чувствовалась стальная пружина. — Я удивлен, что у вас нет багажа, — продолжал издеваться вор, делая неспешный шаг вперед. Его помощники, словно тени, синхронно подвинулись с другой стороны, сжимая кольцо. — Лучше не подходите ближе! — снова вскрикнул Томи, и в этот раз в его крике была уже отчаянная мольба.
Наруко лишь чуть слышно цокнула языком, выражая досаду не на врагов, а на сложность положения. «Если бы я была одна… — молнией пронеслось в ее сознании. — Я бы покончила с этой троицей в мгновение ока. Но нет, это не простая уличная свалка. Все слишком правильно, слишком слаженно… Их настоящий главарь где-то рядом, прячется и наблюдает. И думает, что я его не почую». И словно в ответ на эту безмолвную мысль, из-за спины уличных грабителей раздался новый, грубый и властный голос: — Прочь от них, негодяи!
На пороге ближайшего трактира, опираясь на трость и куря сигару, стоял сам Ламуш. Вид у него был неприступный и полный сознания своей силы, но Наруко, чье внутреннее зрение было острее обычного, сразу поняла, что это лишь спектакль, разыгрываемый по чьему-то умному сценарию. И сценаристом этим был не этот уличный царек, а тот, кто оставался в тени, чье холодное, ненавидящее присутствие она ощущала где-то на втором этаже, за запотевшим окном. Граф Аркос.
Обернувшись на грубый окрик, они увидели, как сам Ламуш, с видом грозного защитника, подмигнул своим же людям — молчаливый приказ: «Работаем по уговору». Но он и не подозревал, что среди этих троих беззащитных, на его взгляд, путников находится опытная куноичи, способная в одиночку справиться со всей его шайкой. С громким возгласом: «Я отучу вас, негодяи, нападать на беззащитных дам!» — он принялся размахивать своей тяжелой тростью, делая вид, что разгоняет и бьет своих же подручных. Для Сисси и Томи, прижавшихся друг к другу, эта сцена была чистым кошмаром — настоящее ограбление посреди бела дня на людной парижской улице. Но для Наруко, с детства видевшей настоящую, кровавую войну, это представление казалось жалкой, неумелой буффонадой, детской игрой в разбойников. Разогнав своих «нападавших», Ламуш с деланной храбростью вернулся к группе.
— Я думал, нам конец, — прошептал Томи, не отпуская рукава Сисси. — Получили по заслугам, — важно произнес Ламуш, приближаясь. Однако он тут же остановился, заметив в руке Наруко короткий стальной клинок, а в ее неподвижном взгляде — холодную, животную злобу, лишенную всякого страха. — Спасибо вам, месье, — поспешно сказала Сисси, легонько сжимая руку Наруко, в которой был зажат кунай, словно пытаясь успокоить спутницу. - Взгляд Наруко смягчился, но не потерял своей ледяной серьезности. Она не опускала оружия: — Не стоит благодарности, — отозвался Ламуш, стараясь говорить покровительственным тоном. — Однако весьма неблагоразумно столь юным особам и мальчику бродить одним по парижским улицам. — Мы ищем здесь своих родных, — объяснила Сисси, в то время как Наруко продолжала молча и пристально изучать Ламуша, словно читая его душу. — И мы в Париже впервые. — Позвольте же мне сопровождать вас, для вашей же безопасности. Меня зовут Ламуш. — Мы вынуждены отказаться, — твердо, без колебаний заявила Наруко. — Как так? — притворно удивился Ламуш. — Разве вы не хотите поскорее отыскать своих? — Мои спутники, быть может, этого и не заметили, — тихо, но четко проговорила Наруко, — но не думайте, что я не понимаю, что вы заодно с этими бандитами.
Ламуш усмехнулся, и в его усмешке сквозь напускное добродушие пробивалось неприкрытое уважение к ее проницательности. «А ты, должно быть, куда проницательнее твоей спутницы и этого молокососа», — подумал он. В этот момент Сисси наклонилась к Наруко и прошептала ей на ухо, сладко и тихо, как ребенок, предлагающий игру:
— Ладно, Нару. Пусть помогает, раз хочет. А потом… ты убьешь его и всю его шайку, если захочешь. — Хорошо, — сурово проговорила Наруко, убирая клинок в складки одежды. — Ведите, Ламуш. - Ламуш вздохнул с облегчением, когда оружие исчезло, но напряжение между ними не рассеялось. Он направился к стоявшей неподалеку наемной повозке: — Если разобраться, Париж — большая деревня, — заговорил он, помогая им взойти. — Все друг друга знают. Ваших родных мы отыщем в два счета. Но сперва позвольте показать вам город. - За всем этим с высоты одного из окон наблюдал граф Аркос в окружении воров Ламуша: — Хе-хе-хе… А ваш новый покровитель хитер, — хрипло проговорил он, потирая длинные, бледные руки. — Что до ремесла, наш хозяин — всем ворам вор, — с гордостью пояснил Король Воров. — Рад, что удалось вызволить вас из лап этих негодяев, — говорил тем временем Ламуш, усаживаясь рядом с возницей. — Отец Браунуров учил меня относиться к чужим с опаской, — негромко заметил Томи. — Я согласна, — так же тихо отозвалась Наруко. — Если бы Сисси меня не остановила, я бы уже убила их. И его в том числе. — Перестаньте, — с наивным упреком сказала Сисси. — Месье Ламуш не такой уж и чужой. Он ведь спас нас! - Но в этот момент она всплеснула руками, ощупав шею: — Мой медальон! Он пропал! — Может, упал в повозке? — предположил Томи. — Бесполезно искать, — с показным сожалением покачал головой Ламуш. — Вероятно, они стащили его в суматохе. Искусные мошенники. — Но это подарок отца! — в отчаянии воскликнула Сисси, и ее глаза наполнились слезами. — Вы же поможете мне найти мою семью? — Конечно, мисс, конечно помогу, — поспешил успокоить ее Ламуш. — Но к чему же так торопиться? Прогулка по Парижу будет для вас небезынтересна. - «Сисси, ты мягкосердечная дурá, — молнией пронеслось в сознании Наруко. — Ты поверила преступнику, который возглавляет ту самую шайку». - «Но он обещал помочь…» — мысленно, с детской наивностью возразила Сисси. - «Не будь дурой! Или уроки твоего деда прошли для тебя даром?!» — мысленно и строго оборвала ее Наруко.
Сисси поняла, что критика ее подруги не лишена основания. Значит, она снова, не подумав, попала в ловушку. «Что же делать?» — отчаянно спросила она себя мысленно.
- «Я уже говорила. Я убью этих воров, даже если ты будешь против», — мысленно, со смертельной серьезностью ответила Наруко. - «Почему ты так жестока?» — чуть слышно промелькнуло в мыслях Сисси. - «В отличие от тебя, я в первую очередь — куноичи. Солдат, на твоем языке. И лишь потом — принцесса Узумаки и наследница баварского трона. На мне лежит ответственность», — мысленно, без тени сомнения, ответила Наруко. - «Тогда… откажись от этого, — робко предложила Сисси. — Не будь солдатом». - «Не могу, — был твердый, почти скорбный ответ. — В отличие от тебя, я несу на своих плечах долг. И отказаться от него — значит предать саму себя».
И повозка, запряженная усталой лошадью, покатила по парижской мостовой, увозя их вглубь города, где за веселой прогулкой скрывалась новая, более изощренная ловушка.
Братья Кайл и Конрад брели по парижской улице, и души их были полны горького самоосуждения и стыда. Они корили себя за неосторожность, из-за которой наткнулись на банду Ламуша и потеряли все свои скромные, но так тяжело добытые сбережения. Мысли их были так мрачны и сосредоточены на своем горе, что они едва не попали под колеса медленно катившейся мимо наемной кареты.
— Из-за этих проклятых воров мы теперь и выступить-то с тобой не сможем, — с отчаянием в голосе говорил Конрад, глядя себе под ноги. - Но взгляд его, скользнув по карете, вдруг застыл. Он схватил брата за рукав: — Посмотри! Кайл, смотри же! — прошептал он, и в его голосе зазвучала невероятная надежда. — Это же Наруко и Сисси! - И действительно, в окне кареты мелькнули знакомые лица. Рядом с Сисси, однако, сидел тот самый Ламуш, и это зрелище вмиг отрезвило братьев: — Ламуш… — прошипел Кайл, и все его существо наполнилось тревогой. Не говоря больше ни слова, они бросились бежать следом за повозкой, стараясь не потерять ее из виду и оставаясь незамеченными в вечерней толчее.
А в карете Наруко, чье обостренное чувство, наследство от Курамы, уловило в какофонии городских запахов два знакомых, родных шлейфа, едва заметно пошевелила бровями. «Кайл и Конрад? Отлично. Теперь я их нашла. Мое обоняние, оставшееся мне от Курамы, поможет отыскать любого», — пронеслось в ее сознании. — Томи, — тихо позвала она.
Мальчик обернулся, и Наруко, не меняя выражения лица, сделала ему несколько быстрых, четких жестов, понятных лишь посвященным в язык военных сигналов. Томи, бледнея от понимания, лишь коротко кивнул.
- «Томи, мысленно, — начал он свой безмолвный отчет, как был научен. — Я, Наруко и Сисси прибыли в Париж. После обеда мы уже собирались искать госпожу Людовику, но нам преградили путь трое воров. Я видел, как Наруко готова была вступить в бой, но тут вмешался Ламуш. Видимо, он поджидал этого момента. Я, признаться, очень испугался, но на Наруко это, кажется, не произвело ни малейшего впечатления. Этот вор, притворившийся спасителем, предложил покатать нас по городу. Сисси согласилась, и теперь мы вместо поисков госпожи Людовики вынуждены участвовать в этой дурацкой экскурсии. Сисси сказала, что у нее пропал медальон — вероятно, его стащили те же воры. А Наруко только что отвлекла меня и показала жест, означающий: «Не доверять Ламушу». Я понял. Она что-то замышляет».
— Глянь, Сисси, это же собор Нотр-Дам, — вдруг громко, с наигранным восхищением сказал Томи, указывая в окно. - Ламуш лишь пожал плечами, удивленно — откуда этот мальчишка знает парижские достопримечательности? — А вот это сады Тюильри, — с важностью произнес он сам. — Здесь живет Наполеон Третий. — Вы ошибаетесь, месье, — холодным, ровным голосом возразила Наруко, не глядя на него. — Луи-Наполеон Бонапарт — племянник покойного императора. Его кузен, сын императора, носивший титул Наполеона Второго, так и не правил и умер молодым. Поэтому именовать вашего президента «Третьим» — это прыжок через целую историческую ступень. Легитимистская мечта, но отнюдь не юридический факт.
Ламуш стиснул зубы, и в его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с внезапным опасением.
- «Хм… У нас тут, выходит, не просто беглянки, а ученые дамы. Извините, коли моя уличная мудрость оказалась груба для тонкого слуха, — подумал он, прищурившись. — А кстати, откуда у вас такой живой интерес к нашим политическим делам? Не иначе, готовите доклад для своего батюшки-короля?»
— Я просто хочу отыскать маму, — тихо, почти с мольбой проговорила Сисси, как будто не слыша этого разговора. — Да-да, конечно, вы ее найдете, — поспешил успокоить ее Ламуш, но в его голосе прозвучала фальшивая нота. — Но сперва я хочу вас немного развеселить, показать вам наш город! - Наруко лишь чуть заметно повела плечом, и в этом движении было бездонное презрение: — Я сейчас отвезу вас в Capcom сны на боку, — загадочно объявил Ламуш. — Куда? — не понял Томи. — Это наш парижский жаргон, малец! Мы едем в «Локов холмс эко кактом ансор». — Les Halles, côté Anvers, — без тени сомнения, холодно поправила его Наруко. — И ты снова лжешь. — Впрочем, это место, где обедают под музыку, — не смутившись, продолжал Ламуш. — Olia Mouv — это район улицы Mukhtar. Увидите, дамы, там очень живописно.
И карета, повинуясь его указаниям, свернула в лабиринт узких, темнеющих переулков, увозя их все дальше от людных проспектов и все глубже в сердце того Парижа, где правила свои законы не империя и не республика, а простая, жестокая уличная власть.
Ламуш привел своих гостей в низкое, душное подпольное заведение, которое лишь с большой натяжкой можно было назвать рестораном. Воздух здесь был густ и тяжел от запаха дешевого табака, кислого вина и немытых тел. На крошечной, заставленной бутылками сцене какой-то мужчина с помятым лицом наигрывал на расстроенной гармошке меланхоличную уличную мелодию. Пара-другая посетителей — мужчины в засаленных блузах и женщины с вызывающе накрашенными лицами — лениво кружились в тесном пространстве между столиками, не обращая внимания ни на ритм, ни друг на друга.
— Здравствуйте, добрые люди! Я привел друзей! — громко, с размашистой жестикуляцией возвестил Ламуш, перекрывая музыку.
И в тот же миг в подвальчике воцарилась внезапная, гнетущая тишина. Гармошка смолкла на полуслове, пары распались, и десятки глаз — наглых, испытующих, равнодушно-любопытных — уставились на вошедших. Под этим молчаливым, тяжелым взглядом даже Сисси невольно потупилась, а Томи съежился.
— Это Сисси, Томи и Наруко! — снова заговорил Ламуш, как будто представляя дорогих гостей на светском рауте, а не в этом вертепе.
Он многозначительно подмигнул хозяину заведения, стоявшему за стойкой, и тот чуть заметно кивнул в ответ. Только после этого музыка зазвучала вновь, но теперь в ней чувствовалась какая-то натянутая, неестественная бодрость. Жизнь в подвале потекла по-прежнему, но внимание большинства так и осталось прикованным к новоприбывшим.
— Садитесь, садитесь, не стесняйтесь! — гостеприимно произнес Ламуш, указывая на свободный столик в углу. — А я пока что-нибудь закажу для вас, достойное такого визита!
Сисси и Томи, повинуясь инстинкту послушания и растерянности, молча опустились на жесткие табуреты. Наруко же осталась стоять. Она не садилась. Ее поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина, готовая в любой миг распрямиться. Ее глаза, холодные и невидящие, были устремлены в пространство, но все ее существо было сконцентрировано на Ламуше, следило за каждым его движением, за каждым поворотом головы. Внутри нее медленно, но верно начинало закипать то холодное, целеустремленное бешенство, которое знакомо лишь людям, привыкшим к действию и теперь вынужденным играть по чужим, подлым правилам. Но она держалась. Держалась, потому что в этом была ее миссия. Ламуш, ощущая на спине ее тяжелый взгляд, направился к стойке, где его уже ждал угрюмый, плечистый бармен с лицом, изборожденным шрамами.
— Ну что, старина, — тихо, но отчетливо начал Ламуш, наклоняясь к нему. — Хорошенько припрячь это.
И он достал из-под полы своей куртки ту самую жестяную банку, полную медных монет, которую его люди отняли у Кайла и Конрада. Звонкий, но теперь приглушенный тканью звук заставил бармена одобрительно хмыкнуть.
— И приготовь для моих новых друзей, — добавил Ламуш еще тише, почти шепотом, и в его голосе зазвучала отвратительная, сладкая интимность, — напиток. С твоим… особым ингредиентом. Чтобы спали крепко и не мешали.
Бармен молча кивнул, сунув банку под стойку. В его глазах не было ни удивления, ни сочувствия — лишь профессиональное равнодушие человека, выполняющего очередной заказ в своей грязной торговле. И в этом молчаливом кивке заключалась вся судьба троих людей, сидевших в углу подвала: их свобода, их воля, а возможно, и сама жизнь были оценены в горсть чужих, украденных у детей монет.
Бармен, выслушав распоряжение, усмехнулся одним уголком рта — короткой, беззвучной, профессиональной усмешкой — и поспешно скрылся за занавеской, ведущей в кухню. Ламуш же, с видом радушного хозяина, вернулся к своему столику. Пока он вел свой тихий, гнусный разговор у стойки, Наруко внешне оставалась совершенно безучастной. Но ее острый, вышколенный взгляд, не упускавший ни одной детали, внимательно следил за движением губ обоих мужчин. Годы службы в АНБУ, среди молчаливых теней и шепотов заговорщиков, научили ее не только слышать, но и видеть слова. И потому она поняла все — и про банку с монетами, и про «особый ингредиент». Если Томи и Сисси пребывали в блаженном, хотя и тревожном, неведении, то душа Наруко уже была холодна и тверда, как отточенная сталь. Она мысленно прикидывала расстояния, количество противников, расположение выходов. Она была готова в любую секунду превратить этот душный подвал в адскую, кровавую баню, где музыкой станут не звуки гармошки, а предсмертные хрипы.
— А вот, наконец-то, и наше угощение! — радостно воскликнул Ламуш, когда бармен вернулся, неся на подносе три глиняных стакана с мутноватой жидкостью.
Он расставил стаканы перед своими гостями с церемонной вежливостью. Затем, с той же небрежной ловкостью, с какой фокусник демонстрирует фокус, достал из кармана маленький бумажный сверток и, притворно щепетильно, подсыпал из него белый порошок в каждый стакан, делая вид, что подслащивает напиток. Наруко лишь чуть сузила глаза, но не дрогнула. Томи же и Сисси смотрели на это с наивным, ничего не подозревающим любопытством.
— А что в него входит? — спросил Томи, облизываясь. — Э-эм… Немного сахара, конечно, — с хитрой улыбкой начал объяснять Ламуш, — капля лимона для свежести… и особые, восточные специи. Довольно вкусно, уверяю вас! - Томи, недолго думая, взял свой стакан и залпом выпил содержимое: — М-м-м… как вкусно! — проговорил он, вытирая губы рукавом. — А вы что же не пьете, месье Ламуш? — Нет, благодарю, я воздержусь, — с показной скромностью ответил тот, отодвигая от себя пустой поднос. — Это угощение специально для вас, дорогие гости. - Затем он повернулся к Наруко, и в его взгляде появился настойчивый, испытующий блеск: — А вы, мадемуазель Наруко? Не попробуете? Вам непременно понравится. — Благодарю вас, но я воздержусь, — холодно и четко ответила Наруко, даже не взглянув на стакан. - Ламуш разочарованно цокнул языком, но тут же перевел взгляд на Сисси, и выражение его лица сменилось на томное, почти галантное: — Мадемуазель Сисси… нельзя ли удостоить меня чести и пригласить вас на вальс? Под эту чудесную музыку… — Но, видите ли, — смущенно начала Сисси, — я должна искать мою маму. Мне некогда… — Нет-нет, я не могу этого допустить! — с пафосом перебил ее Ламуш. — Я должен увидеть улыбку на вашем прелестном лице. А зажечь такую улыбку способен только вальс. Только танец!
И он протянул к ней руку, настойчиво и властно, в то время как в углу зала гармонист заиграл медленную, тягучую мелодию, идеально подходящую для его грязного замысла. Томи, между тем, начал странно клевать носом, его веки тяжелели с каждой секундой — действие «специй» начинало сказываться.
И заиграла музыка — та самая, тягучая и фальшивая, что должна была служить саундтреком к грязному заговору. Ламуш, с наглой галантностью взяв Сисси за руку, повел ее в центр зала, где было немного свободного пространства. Наруко смотрела на это, и внутри нее все сжималось от холодной, бессильной ярости. Она стиснула зубы так, что челюсти заныли. Нельзя было допустить, чтобы этот уличный мерзавец, этот французский мужланище, прикасался к ее Сисси, пачкал ее своим дыханием. Но еще сильнее, чем гнев, ее сковывало понимание: сейчас главная угроза не здесь. И ее сенсорика, тончайший инструмент, тут же подтвердила эту догадку, уловив знакомое, ненавистное присутствие. В дальнем, задымленном углу, за спинами пьяных посетителей, прятался граф Аркос.
- «Значит, это все-таки твоих рук дело, Аркос? — молнией пронеслось в ее сознании, и мысль эта была остра, как лезвие. — Я уже ломала тебе левые ребра. Могу разбить и правые. А лучше разукрашу твою бледную рожу так, что тебе будет стыдно перед самим Зоторником показаться». — Ох… как утомительно путешествовать, — вдруг сонно пробормотал Томи, и его голова тяжело упала на стол. Он уснул мгновенно, как подкошенный. - «Порошок. Бармен что-то подсыпал, — с леденящей ясностью поняла Наруко. — И Томи уже спит. Значит, и Сисси…»
Как по страшному сценарию, движения Сисси стали замедленными, неуверенными. Ее веки тяжелели, ноги заплетались. Еще мгновение — и она, не удержав равновесия, безвольно рухнула бы на грязный пол. Ламуш подхватил ее, и на его лице расплылась торжествующая, отвратительная ухмылка.
— Ха-ха-ха… Сладких снов, моя принцессочка, — прошептал он ей на ухо. - И из темноты угла донесся тихий, змеиный смешок: — Хе-хе-хе… Превосходно.
Этого было достаточно. Словно с цепи сорвалась тигрица, так сдержанная до сих пор Наруко набросилась на Ламуша. Ее движение было стремительным и неотвратимым. Она не размахивала кулаком — она выпустила его, пропитав силой чакры, короткий, сокрушительный удар в солнечное сплетение. Ламуш даже не успел вскрикнуть. Воздух с хрипом вырвался из его легких, глаза закатились, и он рухнул на пол, как мешок с тряпьем, потеряв сознание.
В подвале на секунду воцарилась мертвая тишина, а затем поднялся рев. Несколько здоровенных мужчин, посетителей или подручных Ламуша, бросились на Наруко, пытаясь скрутить ее. Но она была уже не женщиной, а самой смертью, воплощенной в гибком, неумолимом теле. Она применяла тайдзюцу — искусство ближнего боя, где каждое движение было рассчитано и смертоносно. Она не дралась — она обезвреживала. Щелчок по шее, удар в висок, молниеносный бросок через бедро. Один за другим мужчины падали, натыкаясь на столики, опрокидывая стулья, и затихали. Весь бой занял не больше десяти секунд.
Граф Аркос, почувствовав, как ветер перемен сменился ураганом возмездия, мгновенно растворился в темноте, как испуганная крыса, бросившись к черному ходу. Наруко даже не взглянула в его сторону. Ее глаза остановились на единственном человеке, кто еще стоял на ногах, — на бармене, хозяине этого вертепа, прижавшемся в ужасе к стене.
— Эй, ты! — раздался ее голос, жесткий, как удар хлыста. - Бармен вздрогнул, как от удара током: — Если не хочешь сдохнуть, как твои приятели, — отвечай, — продолжила она, приближаясь. В ее голосе не было угрозы — лишь констатация факта. — Я… я ничего не знаю! — залепетал тот, трясясь. — Я просто принес то, о чем просили! Я только исполнял приказ! — Я не об этом, — отрезала Наруко. — Где у тебя здесь покои? Мне нужно перенести моих спутников в помещение, где они смогут отдохнуть. — Д-да, конечно! Следуйте за мной! — поспешно закивал бармен, указывая на узкую лестницу в глубине зала. — И попробуй что-нибудь выкинуть, — тихо добавила Наруко, глядя ему прямо в глаза, — я тебя убью. Медленно. — Т-так точно, мадам… — прошептал он, и в его голосе был животный страх.
И пока он, дрожащими руками отпирал дверь в каморку на втором этаже, в его голове метались полные отчаяния мысли: - «Проклятый Ламуш! Привел ко мне непонятно кого, заставил травить, а в итоге эта ведьма устроила в моем баре погром и перебила всех, как мух! За что мне все это?» - Он уже не думал о прибыли или о репутации — он думал лишь о том, как бы остаться в живых после того, как эта ходячая катастрофа покинет его заведение.
Шёнбрунн. Воздух по ту сторону дворца был иным — густым, сладковатым и теплым, пропитанным не столько солнцем, сколько самим дыханием земли и растений. После гулких, наполненных эхом шагов парадных залов и холодного блеска паркета, здесь царила непривычная, почти осязаемая тишина. Тишина, в которой отчетливо звенело неторопливое жужжание шмеля, пробиравшегося в чашечку цветка, и этот звук казался драгоценным подарком для ушей, уставших от придворного шепота и церемонного звона.
Задний двор Шёнбрунна не поражал грандиозностью замысла, как главный парк с его бесконечными геометрическими аллеями, фонтанами и статуей сверкающего Нептуна. Это был сад сокровенный, тайный, спрятанный за длинной желтой стеной в стиле барокко — место, предназначенное не для показных прогулок, а для молчаливых размышлений и тихих, сказанных не для посторонних ушей, слов.
Под ногами мягко, убаюкивающе хрустел мелкий гравий дорожек, бегущих меж подстриженных с математической точностью газонов, похожих на плотный бархат. Но истинными владычицами этого царства были розы. Они обнимали теплый камень фундамента, теснились вдоль кованой ограды, заполняли собой круглые, как острова, клумбы посреди изумрудной зелени. Сотни, тысячи бутонов: кремовых, цвета самого утреннего света, нежно-розовых, как внутренняя поверхность морской раковины, и белых — ослепительных, девственно чистых. Их аромат был не просто запахом; это было плотное, пьянящее, почти осязаемое облако, в котором тонули все тревоги, все расчеты, все тяготы высокого положения. Эти розы. Единственные обитатели двора, которые не шептались за спиной, не строили козней и не требовали бесконечного соблюдения этикета.
Тень от высоких старых лип, стоящих стражниками по периметру сада, была ажурной, узорчатой и вечно подвижной от легкого ветерка. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь эту живую решетку из листьев, находили свое единственное предназначение — позолотить крошечные капли ночной росы, еще дрожавшие на шелковых лепестках, превращая каждую розу в хрупкое, сияющее сокровище. Где-то высоко в листве перекликались невидимые птицы, да лениво, деловито жужжали пчелы — единственные существа, кому было дозволено нарушать торжественный покой этого места.
Именно здесь, на одной из простых каменных скамеек, полускрытой плащом вьющейся жимолости, она могла, наконец, дышать полной грудью. Здесь тяжеловесный дворец, со всей своей многовековой историей, властью и ожиданиями, отступал, терял свою власть, превращаясь лишь в красивую, но безмолвную декорацию на горизонте. Этот маленький, укрытый сад был не просто клочком земли. Он был немым обещанием. Обещанием того, что даже в самой позолоченной и прочной клетке можно отыскать уголок живой, настоящей, дышащей красоты, принадлежащей не империи, а самой природе и душе, способной эту красоту ощутить.
По тихим гравиевым дорожкам сада прогуливались трое. Кронпринц Франц, его младший брат Карл и молодая особа, что, хотя и не была официально представлена ко двору, уже считалась в узком кругу невестой Франца — Иви Фрей. Девушка, идя рядом с принцем, не могла нарадоваться зрелищу цветущих роз и их густому, сладкому аромату, наполнявшему воздух, как дорогие духи.
— Здесь невероятно красиво, — тихо, почти благоговейно проговорила она. — Согласен, — кивнул Карл. — Розы в этом году особенно удались. — Эх… Да, — вздохнул Франц, и в его голосе прозвучала невысказанная грусть. — Сисси их очень любила. - Карл бросил на брата внимательный, слегка обеспокоенный взгляд: — Сисси и Наруко, — сказал он. — С тех пор, как мы вернулись из Поссе, ты сам себе не принадлежишь. Весь будто не здесь.
— Что же поделать, — отозвался Франц, пожимая плечами с видом человека, смирившегося с неизбежным страданием. — Я не могу забыть ее. - Иви почувствовала, как в ее сердце шевельнулось холодное, неприятное чувство, похожее на ревность: — Эта девушка… для вас так дорога? — осторожно спросила она. — Не совсем в том смысле, как ты думаешь, — с легкой усмешкой поспешил объяснить Карл. — Сисси — наша племянница, хоть мы и почти ровесники. Семейная связь. — А Наруко? — не унималась Иви, чувствуя, что за этим именем скрывается что-то большее. — Наруко — ее полная противоположность, — ответил Карл, и в его голосе зазвучало неподдельное уважение, смешанное с досадой. — Жесткая, как сталь, но справедливая до мозга костей. Я даже… вызвал ее однажды на дуэль. Хотел сразиться за ее руку. — И? — удивленно подняла брови Иви. — Проиграл, — коротко признался Карл, и на его лице мелькнула тень былого смущения. — Бесславно и быстро. — Ничего себе, — прошептала Иви. — Она действует по старинным, почти рыцарским обычаям. — А в вашей Англии такие обычаи еще в ходу? — поинтересовался Карл. — Были, — покачала головой Иви. — Но их упразднили около двух лет назад.
Тем временем взгляд Франца, скользивший по рядам роз, внезапно зацепился за одинокую женскую фигуру в отдалении. Девушка была одета в платье, до боли знакомое ему по силуэту и цвету — точь-в-точь как те, что носила Сисси. Сердце его дрогнуло и забилось с невероятной силой.
— Сисси… — невольно вырвалось у него. - Он сделал порывистое движение, словно собираясь броситься вперед, но вовремя овладел собой, замер на месте. Разум тут же начал оспаривать увиденное: — Это Сисси? — тихо спросила Иви, следуя за его взглядом. — Но что она здесь делает? Насколько я помню из ваших рассказов, она должна быть сейчас или в Мюнхене, или уже в Париже. — Да, ты права, — пробормотал Франц, не отрывая глаз от далекой фигуры. Его память услужливо подсказывала деталь: Сисси почти никогда не появлялась одна. Рядом с ней всегда, как тень или щит, была Наруко. — Кроме того… она редко гуляла в одиночестве. — Значит, это не она, — заключила Иви с облегчением. — Я видела ее в Мюнхене незадолго до отъезда. Уехать тайно, без свиты… она бы не смогла. — Надо все же выяснить, кто это, — предложил Карл, в его голосе зазвучало любопытство, пересилившее осторожность.
И все трое, движимые смесью надежды, сомнения и простого человеческого любопытства, направились следом за незнакомкой. Та вела их вглубь сада, к полукруглой перголе, где переплетенные стебли плетистых роз создавали живую, благоухающую кровлю, сквозь которую солнечный свет пробивался, окрашенный в розовые и зеленые тона. Именно здесь они намеревались нагнать ее. А в стороне, из створки полуприкрытого окна на втором этаже, за этой сценой наблюдали двое. Императрица София и канцлер Зоторник стояли неподвижно, как статуи.
— Все идет точно по нашему замыслу, — тихо, с глухим удовлетворением произнесла София. — Хелена играет свою роль блестяще. Вы со мной согласны, Зоторник?
Канцлер медленно потер свою седую, окладистую бороду, и в его холодных, проницательных глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение, но лишенное тепла. Он лишь едва заметно кивнул.
Между тем, под розовой аркой, Карл, выступив немного вперед, осторожно дотронулся до плеча незнакомки, заставив ее обернуться. И в тот же миг все ожидание, все смутные надежды, витавшие в воздухе, развеялись, как дым. На лицах Франца, Карла и Иви одновременно отразилось одно и то же чувство — горькое, почти обидное разочарование. Перед ними стояла не Сисси. Это была Хелена фон Гроссберг, одетая в чужое платье, с чужой прической, с неумело скопированными манерами. Игра была сыграна, спектакль окончился провалом для зрителей, но не для режиссеров, наблюдавших из-за кулис.
Хелена, облаченная в платье Сисси, являла собой разительную перемену по сравнению со своим прежним, ярким и несколько вызывающим обликом. Весь ее образ теперь дышал строгостью, благородной сдержанностью и холодноватым изяществом, чуждым ее природной пышности. Длинное платье глубокого, как ночное небо, синего цвета с золотистыми вставками не столько украшало, сколько визуально пересоздавало ее фигуру, вытягивая ее, придавая не свойственную ей обычно статность и стройность. Открытая линия плеч и горделивая посадка головы подчеркивали длину шеи и безупречную осанку, отчего Хелена казалась выше, отстраненнее, неоспоримо аристократичнее. Облегающие рукава, завершавшиеся белоснежными, безукоризненными манжетами, довершали это впечатление сдержанной, почти пуританской элегантности.
Ее волосы были убраны высоко и с такой тщательной аккуратностью, что ни одна прядь не смела выбиться из строгой гармонии. Эта прическа не столько украшала, сколько заковывала, усиливая впечатление чопорности и безупречной, вымуштрованной придворной выправки. Само лицо ее изменилось: черты стали как бы тверже, серьезнее, в уголках глег залегло выражение сознательной, почти надменной сдержанности. Казалось, Хелена примеряла не просто чужое платье, но и самую суть его владелицы — ее манеры, ее особую, задумчивую отстраненность, ее тихую уверенность, происходившую не от кричащей роскоши, а от внутреннего достоинства.
В целом новый облик производил впечатление холодной, величественной дамы, принадлежащей скорее к строгому церемониалу императорского двора, чем к миру романтических сказок, в которых она так любила воображать себя героиней. Платье, безусловно, подчеркивало достоинство и высокий статус, но вместе с тем оно словно выхолащивало саму душу Хелены, лишало ее той самой живой, порою нелепой, но подлинной индивидуальности, что сквозила в ее собственном, пестром наряде. Она выглядела теперь красивой, но безжизненно-правильной, как дорогая фарфоровая кукла, облаченная в костюм другой, более интересной хозяйки. Это была красота заимствованная, судьба, натянутая на себя, как чужое платье, — красивое, но не свое, и оттого в самой его безупречности таилась глубокая, трагическая фальшь.
— Карл! Франц! — радостно, с деланным оживлением воскликнула Хелена, обращаясь исключительно к братьям и начисто игнорируя присутствие Иви, словно та была пустым местом, невидимой служанкой или мебелью в саду. — Это ты? — холодно, с нескрываемым неудовольствием спросил Франц, оглядывая ее с головы до ног. В его голосе не было ни удивления, ни восхищения — лишь усталое раздражение. - «Дело сделано, — с торжеством, но тихо промолвила София, наблюдая из окна. — Думаю, Франц влюблен в Хелену с этого самого часа». - «Не уверен… в этом», — хрипло, с сомнением возразил Зоторник, и его проницательный взгляд уперся не в Хелену, а в молчаливую фигуру Иви, стоявшую чуть поодаль. «Интересно, кто эта девушка, что находится рядом с принцами?» — пронеслось в его осторожном, расчетливом уме. - Между тем Хелена, не замечая ледяного приема, продолжала с преувеличенной томностью: — Ну что же, Франц? — протянула она, ожидая одобрения или хотя бы внимания. — Просто гадко, — отрезал Франц, и слова его прозвучали с такой ясной, не прикрашенной брезгливостью, что Хелена отшатнулась, словно от удара. Ее лицо исказилось от шока и мгновенно вспыхнувшей злобы.
Эта короткая фраза подобно электрическому разряду пронзила всех наблюдателей. София в окне замерла, пораженная; Зоторник лишь глубже нахмурился. Иви же и Карл не смогли сдержать короткого, сдавленного смешка — смеха невеселого, но полного горькой справедливости.
— Чудовищно, гадко, возмутительно и просто глупо! — заговорил Франц, и голос его, обычно сдержанный, теперь дрожал от накопленного гнева и презрения. — Ты можешь надеть ее платье, ее шляпку, ты можешь даже попытаться копировать ее походку. Но, Хелена, — он сделал шаг вперед, и в его глазах горел холодный огонь, — ты никогда не заменишь Сисси. Никогда. Ты навсегда останешься Хеленой. Сисси — одна-единственная. Пойми же это наконец!
Хелена не выдержала тяжести этого взгляда и этих слов. Ноги ее подкосились, и она грузно опустилась на колени прямо на мелкий гравий дорожки, закрыв лицо руками. Из-за ее пальцев прозвучал сдавленный, полный слез вопрос:
— Почему… почему ты так печешься о ней? — Потому что Сисси — наша племянница, — мягче, но все так же твердо ответил за брата Карл. — Как и Кайл, Конрад, Тина. Она должна была приехать сюда, чтобы обучиться этикету, не более того. Но ее… как и Наруко… изгнали. — А при чем здесь эта Наруко? — выдохнула Хелена, не понимая. — Ее присутствие здесь было залогом союза с Баварией, — терпеливо, как ребенку, объяснил Карл. — Но после их изгнания мы этот союз потеряли. Потеряли из-за глупых интриг и предрассудков.
Хелена, не в силах больше сдерживать рыдания, вскочила и, не глядя ни на кого, бросилась прочь, вглубь сада, ее синее платье мелькало между кустов роз. Наступила короткая тишина, нарушаемая лишь отдаленными птичьими голосами.
— Неужели она настолько… глупа? — наконец тихо спросила Иви, глядя ей вслед с недоумением и легкой жалостью. — Она просто привыкла, что мир вращается вокруг ее прихотей, — устало ответил Франц. И, словно ища опоры в чем-то настоящем и простом, он взял Иви за руку — жест спонтанный, искренний и полный бессознательного доверия, которое было куда красноречивее любых слов, сказанных Хелене.
Париж. В сердце его мрачных, узких трущоб, где воздух был густ от запаха гнили и отбросов, пробирались братья Конрад и Кайл. Сжимаемый отчаянием и стыдом, они бродили по этим кривым, грязным улочкам, бесцельно ища хоть какого-нибудь следа Наруко и Сисси. И вдруг, сквозь общий гул бедняцкого квартала — крики торговцев, плач детей, лай собак — их уши уловили слабый, но отчетливый звук. Это была мелодия, простая и чистая, которую они знали с самого детства. Она всегда играла в том самом медальоне, что Сисси носила на шее.
— Кайл… Ты слышишь? — тихо, почти боясь поверить, спросил Конрад, останавливаясь. — Слышу, — так же тихо ответил Кайл, и в его глазах вспыхнула надежда. — Ты прав. Это музыка из медальона Сисси.
Осторожно, прижимаясь к стенам домов, братья двинулись на звук. Он доносился из-за закрытого ставнями окна первого этажа какого-то неказистого, покосившегося здания. Они подкрались и прильнули к щели. И тут же их худшие опасения подтвердились.
— Без сомнений, — прошептал Кайл, стиснув кулаки. — Они здесь. И музыка — это приманка или просто хвастовство.
Внутри, в тускло освещенной комнате, находились те самые люди, что отняли у них деньги, — Ламуш и несколько его подручных. А чуть позже в дверь вошла высокая, тощая фигура в дорогом, но помятом плаще. Это был граф Аркос. Его появление словно заморозило воздух в лачуге.
— Благодарю вас… — прохрипел он, медленно обводя присутствующих своим холодным взглядом. — Вы славно потрудились… - Но затем голос его стал еще тише и опаснее: — Однако… ваши услуги более не требуются… Я увезу… принцессу Элизабет… а вам оставлю… в качестве утешения… эту дикарку Наруко и мальчишку Томи… — Одну минутку, — грубо перебил его Ламуш. Он сидел, держась за распухшую щеку и синяк под глазом — живые свидетельства мощи удара Наруко. — Мы договаривались о другом, граф. Кроме того, вы как-то позабыли предупредить нас о том, что эта рыжеволосая бестия… настолько опасна. — Правда? — Аркос приподнял бровь, и на его тонких губах появилась ядовитая усмешка. — Вы алчный, Ламуш… но граф Аркос умеет быть щедрым… к тем, кто знает свое место.
Ламуш, вместо ответа, лишь резко щелкнул пальцами. Двое его коренастых, туповатых головорезов, стоявших у двери, тут же шагнули вперед и с грубой силой схватили Аркоса за руки. Тот попытался вырваться, но силы были неравны.
— Простите, граф, — с деланной почтительностью произнес Ламуш, медленно поднимаясь с места. — Уговор есть уговор. Но вы не проинформировали нас о степени опасности этой женщины. И еще… вы ведь и сами знаете, что живая принцесса стоит куда больше, чем горсть банкнот и какой-то мальчишка. А уж эта… рыжая демонесса, — он с ненавистью выплюнул эти слова, — так и вовсе бесценный товар. С такими боевыми навыками на невольничьем рынке Константинополя за нее дадут целое состояние.
Аркос, захлебываясь от бешенства, пытался что-то крикнуть, угрожать, напомнить о своем положении. Но его слова тонули в грубом смехе бандитов. Мужики, не церемонясь, заткнули ему рот грязной тряпкой и, волоком, потащили через комнату к тяжелой, обитой железом двери, ведущей в погреб. Со скрипом и стуком дверь отворилась, впустив запах сырости и плесени, и захлопнулась, наглухо замуровав графа в подземной темноте. Договор был расторгнут самым простым и жестоким из возможных способов — предательством, которое здесь, в парижских трущобах, считалось не преступлением, а просто здравым смыслом.
Тем временем, в низкой, душной комнате бармена, Наруко неподвижно стояла у стены, подобно каменному изваянию. Она не спала, охраняя сон своих спутников, но не только это занимало ее мысли. Всё её существо, подобно тончайшему инструменту, было настроено на улавливание малейших вибраций внешнего мира. И теперь ее внутренний слух, ее сенсорика, сквозь толщу стен и этажей, улавливали далекий, но ясный отзвук произошедшего внизу конфликта — крах союза между графом Аркосом и Ламушем. Она воспринимала не слова, а скорее энергии: вспышку алчности, холод предательства, кипение бессильной ярости. И когда в этой сумрачной картине проступило намерение Ламуша продать их, словно партию редкого товара, на невольничьем рынке, Наруко от холодной, концентрированной злобы чуть слышно цокнула языком.
- «Ламуш, — беззвучно пронеслось в ее сознании, и каждая мысль была отточена, как клинок. — Чёртов, жалкий ублюдок. Значит, мой удар был слишком милостив, раз ты все еще можешь строить планы и торговать живыми душами. Хорошо. В следующий раз я не просто ударю. Я впечатаю тебя в землю так глубоко, что ты станешь частью этой парижской грязи, и ни один черт не откопает тебя оттуда».
Ее безмолвный монолог был прерван слабым стоном. Сисси, лежавшая на узкой кровати, медленно открыла глаза, в которых еще плавала пелена тяжелого, насильственного сна.
— Проснулась? — тихо, без интонации спросила Наруко, не отводя взгляда от двери. — Где… где мы? — прошептала Сисси, с трудом приподнимаясь. — Мы все еще в том же притоне. Владелец, движимый внезапным приступом гостеприимства, предоставил эту комнату, чтобы ты и Томи могли… выспаться, — ответила Наруко, и в ее ровном голосе звучала ледяная ирония. — Томи, просыпайся, — Сисси повернулась к мальчику, и в ее голосе прозвучала тревога. — Мы пленники. — Насчет пленников… это слишком громко сказано, — по-прежнему спокойно возразила Наруко. — Пока я здесь и в сознании, мы пленники лишь по собственной глупости. Я могу решить эту проблему быстро и навсегда. — Нет! — порывисто воскликнула Сисси, хватая ее за руку. — Наруко, умоляю, не надо их убивать! Не этого! — А что ты предлагаешь? — холодно спросила Наруко, глядя на нее сверху вниз. — Я предлагаю единственный вариант, который гарантированно избавит нас от этих паразитов. — Но убийство… это не выход! Это грех, это низко! — Это эффективно, — безжалостно парировала Наруко.
От их приглушенного, но горячего спора проснулся и Томи. Он лежал, не шевелясь, и наблюдал за ними широко раскрытыми, испуганными глазами. Его детский ум не мог понять, почему они, такие близкие, спорят так яростно, если, как ему казалось, боятся они одного и того же — этих грубых людей внизу.
Внезапно дверь скрипнула, и в проеме, опираясь на косяк, возникла фигура Ламуша. На его лице все еще красовались последствия встречи с кулаком Наруко, но выражение было самоуверенным и насмешливым.
— Милые бранятся — только тешатся, — процедил он, оглядывая их. - Наруко повернулась к нему с такой молниеносной быстротой, что даже воздух, казалось, свистнул. Вся ее поза выражала готовность к прыжку: — Тебе что, одного удара было мало? — ее голос был тих, но в этой тишине звенела сталь. — Я могу повторить. С удовольствием. — Вы… вы подсыпали что-то в наш лимонад, — с достоинством, но дрогнувшим голосом произнесла Сисси. — Вам нельзя доверять. — Напротив, мадемуазель, — с притворной галантностью возразил Ламуш. — Вы можете мне довериться как никому другому в этом городе. И пока вы находитесь под моей опекой, с вами будут обращаться в полном соответствии с вашим высоким статусом… принцесса. - Сисси выпрямилась во весь рост: — Кто вы такие? — спросила она, и в ее голосе впервые зазвучал не страх, а холодное высокомерие, усвоенное с детства. — Мы? Мы — глаза и уши улицы. Мы — люди, которые всегда знают всё. Таково наше ремесло. А ваше высокое происхождение… это для нас просто товар. Очень ценный товар. За вас мы получим солидный выкуп. — И кому же вы собираетесь нас продать? — вклинилась Наруко, ее взгляд был пристален и неотрывен. — Мы намерены отправить счет… прямиком в Шёнбрунн. Его высочеству кронпринцу Францу, — с важностью объявил Ламуш.
В этот момент в комнату вошел его подручный, тот самый, что звался Королем Воров, и внес на подносе три миски с жидким, неаппетитным бульоном. Томи, почувствовав запах еды, инстинктивно сделал шаг вперед, но Наруко резким движением руки преградила ему путь. Сисси же остановила его взглядом.
— С чего вы взяли, — медленно начала Наруко, и каждое ее слово падало, как камень, — что кронпринц Франц, даст за нас выкуп? Что он вообще заплатит за то, что вы ему привезете? Я, например, могу убить вас всех прямо сейчас. И неважно, будет Сисси против или нет. - Ламуш нахмурился: — Разве она не австрийская принцесса? Мы проверили информацию. — Ха, — коротко, беззвучно фыркнула Наруко. — Догадываюсь, от кого вы ее получили. Но эта информация устарела. Она больше не соответствует действительности.— Верно, — твердо поддержала ее Сисси, поднимая подбородок. — Во-первых, я — Элизабет. И только моим друзьям дозволено называть меня Сисси. Во-вторых, уберите эту… похлебку. Если вы и вправду все знаете, то вам должно быть известно, что я, хоть и не являюсь более официально принцессой Австрии, принимаю в пищу только блюда австрийской кухни. И ничего более.
На губах Наруко и в глазах Томи мелькнули тени улыбок — горьких, но одобрительных.
Ламуш на мгновение остолбенел, затем лицо его потемнело от злости. Он явно не ожидал такого поворота, такой демонстрации гордости от, как он считал, сломленных пленниц. Он стиснул зубы, и слышно было, как они скрипнули.
— Хорошо… мадемуазель Элизабет, — с усилием выдавил он. — Вам будет приготовлен… австрийский обед.
И, резко развернувшись, он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Его отступление было первым, маленьким, но таким важным признанием: даже в положении пленницы, дух и достоинство не так-то просто сломить.
Время тянулось медленно и однообразно, отмеряемое лишь сменой мутного дневного света за решетками на вечернюю темноту. Каждый раз, когда для Сисси приносили еду, названную австрийской кухней, она смотрела на нее с тем же выражением холодного, высокомерного недовольства, которое в Шёнбрунне демонстрировала Хелена. Она понимала, что этот уличный бармен, чье искусство ограничивалось варкой картофеля в мундире и приготовлением жирного бульона, просто физически не способен воспроизвести тонкие, знакомые с детства вкусы венского стола. И потому она, с неподражаемым аристократическим жестом, неизменно отказывалась, отодвигая от себя тарелку. Ее душа, казалось, питалась не пищей, а самой этой демонстрацией несломленного духа.
Наруко же, чье кулинарное мастерство, отточенное годами скитаний и необходимости выживать в любых условиях, было поистине божественным, наблюдала за этим спектаклем со стороны. Пока Сисси отстаивала свои принципы, мысли Наруко были заняты другим: она размышляла о том, что бы такого вкусного и простого приготовить для своей капризной невесты и для юного Томи, чей голод был виден в его впавших глазах. Ее забота была тихой, практичной и лишенной всякого пафоса.
И вот настал момент, когда чаша терпения переполнилась. Когда Король Воров в очередной раз вернул на кухню нетронутое блюдо, бармен, красный от злости и унижения, сорвал с себя засаленный фартук и шлепнул им о стол.
— Мне все это надоело! — хрипло выкрикнул он. — Я удаляюсь!
И он, с видом человека, сбрасывающего с плеч непосильную ношу, торжественно передал символы своей кухонной власти — тот же фартук и помятую поварскую шапочку — Королю Воров.
Тот, обуянный внезапным тщеславием и уверенный, что нет ничего проще, чем накормить трех пленников, принялся за дело. Но то, что начало выходить из-под его неумелых рук, было еще более ужасающим, чем творения бармена. Томи, лишь приблизив нос к дымящейся миске, отшатнулся с таким выражением, что и слова были излишни.
— Эх… — разочарованно вздохнул Король Воров, отирая пот со лба. — У меня больше нет идей. На вас управу не найдешь. — Тогда, — холодно и четко произнесла Сисси, поднимаясь с места, — поучитесь у нас. Нару, ты мне поможешь? - Она повернулась к своей спутнице, и в ее глазах, поверх гордости, мелькнула мольба и простое человеческое желание съесть наконец что-нибудь съедобное: — Ты хочешь, чтобы я что-то приготовила? — спросила Наруко, пристально глядя на нее. — Прошу тебя, — просто сказала Сисси. — Хорошо, — коротко кивнула Наруко.
Король Воров, видя в этом странную уступку или новую забаву, провел девушек и Томи на кухню — грязное, закопченное помещение с огромной плитой и запахом старого жира.
— Кухня ваша, — процедил он, указывая на зарешеченное окно. — Но не помышляйте о глупостях. Отсюда не уйти. — Если эта кухня наша новая тюрьма, — с ледяным спокойствием ответила Сисси, — то оставьте нас. И не мешайте.
И прежде чем он успел что-то возразить, она с такой силой захлопнула перед его носом тяжелую дверь, что та затрещала по всей длине. Гулкий удар прокатился по всему заведению, заставив вздрогнуть мужиков, сидевших внизу за картами. А в душе Наруко, чей тонкий слух уловил это вздрагивание, прокатился беззвучный, но от этого не менее искренний и злой смех. Она представляла, как эти здоровенные детина вздрогнули от хлопка двери, которую захлопнула хрупкая на вид девушка.
— Он прав, — мрачно констатировал Томи, оглядывая мрачное помещение. — Отсюда не сбежать. Тут даже хуже, чем наверху. — Не стой, как истукан, Томи, — деловито сказала Сисси, засучивая рукава своего синего платья, что само по себе было поразительным зрелищем. — Нам нужно готовить. — Вот как? — недоверчиво спросил мальчик. — Верно, — вмешалась Наруко, ее взгляд уже выискивал на полках нужные ингредиенты. — Пока мы со Сисси будем заниматься кухней, ты займись делом. Постарайся найти то, чем тебя и ее усыпили. Ищи внимательно. Раз Сисси против, чтобы я «марала руки» более радикальными методами, придется действовать иначе. — Верно, — кивнула Сисси, уже выбирая на полке несколько луковиц и морковку, которые выглядели наиболее съедобно. — Я попробую приготовить что-то простое, по-австрийски. Суп, возможно. А ты, Нару? Что будешь делать? — Эти мужланы, — Наруко бросила презрительный взгляд на дверь, — не заслуживают императорских яств. Я не буду тратить на них ни времени, ни мастерства. Я приготовлю онигири. Просто и сытно. — Онигири! — вскрикнул Томи, и на его лице впервые за долгое время вспыхнула живая, детская радость. — Это гениально, Наруко!
И, ободренный, он принялся с энтузиазмом копаться в кухонных шкафах и ящиках, уже не как испуганный пленник, а как участник важной, почти что партизанской операции. В душной, грязной кухне парижского притона, среди запахов затхлости и угроз, неожиданно затеплилась жизнь — простая, домашняя, и от того вдвойне ценная.
И пока пленницы — одна принцесса по крови, другая воин по духу и долгу — совершали свое тихое таинство у плиты, в зале царила своя, грубая и простая жизнь. Надрывная, фальшивая мелодия гармошки висела в прокуренном воздухе, а мужики, собравшись кучкой вокруг засаленного стола, предавались единственно доступному им развлечению — игре в карты, сопровождая каждую партию хриплым смехом и шутками такого свойства, что сама мысль о них заставила бы покраснеть даже не слишком щепетильную горничную.
— На, Пармезан, пиши, — с важностью, подобающей полководцу, отдающему приказ, произнес Ламуш, протягивая королю воров, которого здесь звали Пармезаном, потрепанный лист бумаги и обгрызенное перо. — А что, собственно, писать-то? — тупо уставился на дары Пармезан, как будто ему вручили загадочные артефакты неведомого назначения. — Обращение. Требование выкупа, — нетерпеливо пояснил Ламуш. — Бьюсь об заклад, их австрийский принц, этот Франц, отвалит за них целую гору золота. Пиши же!
Мысль о золоте, конечно, была хороша и пришлась Пармезану по душе. Он даже просиял. Но почти тут же лицо его вытянулось и приняло выражение глубокой, искренней растерянности. — Мысль-то, хозяин, золотая, это точно… Но только… — он замялся, покраснел и потупился. — Я ж, хозяин, грамоте не обучен. Ни аза.
Ламуш смотрел на него несколько мгновений с немым изумлением, как если бы его верный пес вдруг заговорил на латыни, но не смог выразить ничего, кроме своего собачьего невежества. Затем он махнул рукой и обернулся к другому мужчине, низкому и костлявому, сосредоточенно бросавшему карты на стол.
— Ну, а ты, Профессор? — обратился к нему Ламуш, вкладывая в это прозвище и надежду, и иронию. — Раз уж тебя так кличут, должен же ты уметь писать? Напиши. - «Профессор», не говоря ни слова, с важным видом принял из рук Пармезана бумагу и перо, уселся поудобнее и, наморщив лоб, принялся водить пером по бумаге с таким сосредоточенным видом, будто выписывал не выкупное письмо, а философский трактат.
Именно в этот момент дверь в зал скрипнула, и на пороге возникли двое — Кайл и Конрад. Они стояли, стараясь придать своим юным, испуганным лицам выражение дерзкой уверенности.
— Доброго здоровья, — произнес Кайл, и его голос, стараясь быть твердым, слегка дрогнул. - Ламуш медленно поднял на них взгляд, и на его лице расплылась широкая, неприятная ухмылка: — Ха-ха… А это что за наряды? — спросил он, оглядывая их бедную, поношенную одежду. — Маскарад? — Мы тоже воры, — выпалил Конрад, выступив на полшага вперед. — И ничуть не хуже вас!
Это заявление показалось Ламушу до того смешным, что он откинулся на спинку стула и захохотал так, что слезы выступили у него на глазах. В его смехе не было веселья — лишь презрение и наслаждение собственной силой.
— Можно их сдуть, хозяин? — угрюмо спросил Пармезан, уже занося кулак. — Нет-нет, не нужно, — отмахнулся Ламуш, утирая глаза. — Я сегодня отлично развеселился. Благодарю, малютки.
В этот момент «Профессор» с видом величайшего удовлетворения протянул Ламушу исписанный лист. Тот взял его, и его лицо, еще секунду назад искаженное смехом, вдруг застыло, а затем потемнело от гнева и неверия. На бумаге, вместо строк, красовался некий замысловатый, корявый рисунок, отдаленно напоминающий человека с мешком на голове и ряд непонятных загогулин.
— А это, — просипел Ламуш, тыча пальцем в «письмо», — это называется письмом, Профессор?! Меня что, окружают одни круглые неучи?! - Он швырнул лист на стол и в бессильной ярости обвел взглядом зал. Его взгляд упал на братьев, все еще стоявших у порога: — Ну-ка, новоявленные ворюги, — процедил он. — Вы-то хоть грамотные? Можете прочесть хоть слово? — Разумеется, грамотны, месье Ламуш, — четко ответил Кайл, подбирая с пола брошенный лист. — Как и вы, без сомнения.
Ламуш быстро отвернулся, чтобы скрыть внезапную растерянность и досаду, выдававшие его собственную, тщательно скрываемую безграмотность. Эта маленькая победа, это случайное попадание в самое уязвимое место придало Кайлу смелости.
— Что ж, — бросил Ламуш через плечо, делая вид, что изучает свои ногти. — Тогда садитесь и пишите. Письмо с требованием выкупа. Да поживее.
Кайл и Конрад переглянулись. В этом взгляде был и страх, и внезапно вспыхнувшая надежда, и вопрос: а что, если эта странная, унизительная задача станет их шансом? Шансом не только выжить, но и, возможно, помочь тем, кого они искали. Они молча подошли к столу, оттеснив в сторону сконфуженного «Профессора», и Кайл взял в руки перо.
А в это время на кухне, в густом, теплом воздухе, пропитанном теперь не только запахом грязи и старого жира, но и терпким ароматом специй и свежесваренного риса, Наруко и Сисси завершали свое таинство. Их движения, сначала неуверенные и чуждые этому грязному пространству, обрели спокойную, почти ритуальную уверенность. Для каждой из них это было не просто приготовление пищи, но акт сопротивления, утверждение порядка и чистоты посреди хаоса.
— Нашёл! — внезапно, сдержанно, но радостно воскликнул Томи, вылезая из-под дальнего стола с маленькой глиняной банкой в руках. Его лицо, вымазанное в пыли, сияло торжеством маленького героя, выполнившего важное поручение. — Во-время, — кивнула Сисси, не отрываясь от своей сковороды, где золотились кусочки лука и моркови. — Насыпай осторожно, в бульон. — Я тоже закончила, — спокойно объявила Наруко, отставляя в сторону плоскую тарелку, на которой ровными рядами лежали белые, чуть блестящие от влаги треугольники риса. - Томи, передав банку Сисси, с любопытством подошел к Наруко: — А это что? — спросил он, указывая на треугольники. — Онигири, — ответила Наруко, и в ее обычно жестком голосе прозвучала едва уловимая нота тепла. — Самое простое, что можно приготовить на моей родине. Еда путешественников и воинов. — Можно… попробовать? — робко спросил Томи, уже чувствуя, как слюнки побежали у него во рту. — Только по одному треугольнику, — разрешила Наруко, с серьезным видом выбирая два самых аккуратных. — Надо оставить основную часть для… гостей.
Она протянула по онигири Томи и Сисси. Сисси, отложив ложку, с некоторым сомнением взяла незнакомое кушанье, откусила маленький кусочек и медленно прожевала. На ее лице появилось удивленное, а затем одобрительное выражение.
— Это… довольно вкусно, — признала она, и в ее голосе прозвучало даже легкое удивление от того, что такая простая вещь может быть столь приятной. — Ага! — с полным ртом подтвердил Томи, его глаза засверкали. — Я бы съел ещё!
Тем временем Наруко взяла из рук Сисси банку с белым, мелким порошком. Лицо ее стало сосредоточенным и холодным. Она открыла крышку и, с ловкостью, свидетельствующей о долгой практике, равномерно, почти невесомо осыпала белой пылью оставшиеся на тарелке онигири. Каждое движение было точным, лишенным суеты, как у хирурга или палача, готовящего свой инструмент.
— Я позже для вас приготовлю больше, — сказала она, глядя на их оживленные лица. — А сейчас… — Она накрыла тарелку чистым, найденным в шкафу полотенцем, и в ее глазах мелькнула ледяная, безжалостная искорка. — Сейчас надо накормить наших уважаемых «клиентов».
И в этом коротком, сказанном с леденящим сарказмом слове «клиенты» заключался весь ее план, вся ее непреклонная воля вырваться из этой ловушки, заплатив за свободу не унижениями и выкупом, а быстрым, неотвратимым возмездием.
Сисси и Наруко, каждая неся свое творение, вышли из кухонного мрака в прокуренный, шумный зал. Их появление, смиренно-величавое, было подобно явлению жриц, несущих дары какому-то низменному божеству. В этом контрасте — чистота их намерений, пусть и коварных, и грязь окружающего мира — была вся трагическая нелепость их положения.
Конрад и Кайл, сидевшие у стола с пером в руках, увидев свою старшую сестру, невольно вскочили. В глазах их вспыхнула такая смесь радости, ужаса и надежды, что сердце могло разорваться от этого зрелища. Конрад уже открыл рот, чтобы крикнуть ее имя, но Кайл, мгновенно сообразив всю опасность такого признания, с силой, от которой у Конрада брызнули слезы, зажал ему ладонью рот. Их молчаливый, отчаянный диалог длился лишь мгновение. Томи, выскользнувший следом, также заметил братьев. Его глаза расширились, но прежде чем он мог издать звук, Наруко, не глядя на него, лишь чуть двинула локтем, и мальчик инстинктивно заткнулся, поняв все без слов. Так, в гробовой тишине, установившейся среди внезапно притихших воров, и произошло это немое, мучительное воссоединение.
— Вот, прошу, — звонким, чуть напряженным голосом нарушила тишину Сисси, с достоинством водружая на стол большую, дымящуюся кастрюлю. — Настоящий бульон по-австрийски. — А это — онигири, — добавила Наруко, ставя рядом тарелку с аккуратными белыми треугольниками. Ее голос был ровен и холоден. — Сытное блюдо моей родины. Вместо хлеба. - Король Воров, он же Пармезан, облизнулся, и его глаза загорелись неприкрытой жадностью: — Надеюсь, что это будет, наконец, вкусно, — пробормотал он, уже протягивая руку к ложке. — Вы не пожалеете, — мертвым, бесстрастным тоном ответила Наруко, и в этих простых словах для знающих ушей звучал смертный приговор. — Верно, — поддержала ее Сисси, с искусственной легкостью в голосе. — Наконец-то хоть что-то съедобное.
Она наклонилась над кастрюлей, делая вид, что вдыхает аромат, и даже потянулась к ложке, как бы желая первой оценить свое творение. Но в этот момент Ламуш, наблюдавший за всей сценой с видом скупого царя, властно поднял руку.
— Момент, — произнес он, и в его голосе звучала плохо скрываемая алчность и желание утвердить свое главенство даже в таком пустяке, как еда. — Я — хозяин. Я первый. Вы не будете против?
На лице Сисси мгновенно отразилась наигранная, но убедительная радость — радость от того, что «хозяин» почтил ее стряпню таким вниманием. Наруко же, напротив, едва заметно оскалилась, как тигрица, у которой прямо из-под носа уводят добычу, но эта вспышка была мгновенной и тут же сменена каменным спокойствием.
— Конечно, месье Ламуш, — с легким, почти придворным реверансом сказала Сисси, отступая от стола и давая ему дорогу. — Прошу вас.
А Наруко молча, с тем же ледяным видом слуги, выполняющего приказ, подвинула к нему тарелку с онигири, предлагая их вместо хлеба к насыщенному бульону. И так, под пристальными взглядами всех — и полных ужаса братьев, и ничего не подозревающих бандитов, и двух девушек, каждая из которых переживала свою бурю надежды и страха, — Ламуш, полный сознания своей власти и предвкушения сытной еды, взял ложку и потянул к себе тарелку с роковыми треугольниками. Невидимая, но неумолимая пружина судьбы начала свое движение.
И так все обитатели притона, повинуясь зову желудка и авторитету Ламуша, уселись за длинный, заляпанный стол. Сисси и Наруко, с видом прилежных служанок, разлили по мискам золотистый бульон и разложили каждому по несколько белых, плотных треугольников онигири. Картина эта была одновременно и обыденной, и глубоко противоестественной: принцесса и воин, наследница трона и куноичи, прислуживали за столом уличному сброду. Но в их покорных позах, в опущенных глазах Наруко, была спрятана стальная пружина воли, готовая вот-вот распрямиться.
Обед начался с жадным чавканьем и причмокиваниями. Вскоре, однако, странная тишина стала опускаться на компанию. Один за другим воры начинали клевать носом, их ложки выпадали из ослабевших пальцев, тяжелые головы с глухим стуком падали на стол или откидывались на спинки стульев. Снотворное, щедро подмешанное Наруко, действовало верно и быстро, подобно тихому, незримому угару. Через несколько минут за столом уже не сидел, а полулежал, борясь с накатывающей волной беспамятства, лишь сам Ламуш. Он был крепче других, его живот, привыкший к разной дряни, дольше сопротивлялся, но и его веки отяжелели, движения стали замедленными, словно под водой.
— Я ощутил… довольно странный привкус, — с трудом выговорил он, сонно и тупо глядя на опустевшую тарелку перед собой. — Но что… что за рецепт такой? - Сисси, стоявшая теперь прямо, без прежней подобострастной сутулости, смерила его холодным, высокомерным взглядом: — Ну, как вы сами и говорили, — ответила она ровным голосом. — Сахар, лимон, специи… и порошок. — О… — медленно, с запоздалым пониманием кивнул Ламуш. Его сознание, уже затянутое пеленой, с трудом ухватилось за смысл. — Снотворное… Точно… А вы… изворотливые…
Последние проблески ясности в его взгляде были обращены к Наруко, которая подошла к нему так близко, что он мог разглядеть каждую деталь ее неподвижного, каменного лица. Она наклонилась, и ее шепот был тих, холоден и отчетлив, как удар лезвия по льду:
— Вот что бывает с теми, кто решает идти против тех, с кем лучше не связываться. Ваше счастье, что Сисси отговорила меня марать о вас руки… Иначе я бы не сдержалась. - В ее словах не было угрозы — лишь констатация простого и страшного факта. Ламуш попытался что-то сказать, его губы беззвучно шевельнулись: — Ты… ты… из ассасинов… — с трудом выдавил он, и в его затуманенном взгляде промелькнул животный, первобытный страх перед таинственной, профессиональной смертью. — Нет, — так же тихо ответила Наруко, отступая на шаг. — Но наши методы… порою схожи. - И этого последнего слова, этого леденящего признания, оказалось достаточно.
Сопротивление в нем окончательно угасло. Глаза Ламуша медленно закрылись, голова бессильно упала на сложенные на столе руки, и тяжелое, ровное дыхание погрузившегося в сон человека смешалось с храпом его уже давно спящих подручных. Власть в этом жалком королевстве сменилась тихо и без единого удара, сменилась не силой кулака, а силой хитрости, терпения и той холодной, безжалостной решимости, которую несут в себе люди, знающие цену свободе и готовые заплатить за нее любую цену, кроме цены собственного достоинства.
И пока всё сборище воров лежало, погруженное в тяжкий, неестественный сон, подобный смерти, Томи, Кайл и Конрад, движимые смесью страха, мести и практической необходимости, тихо и быстро обшарили безвольные тела. Они действовали с той сосредоточенной серьезностью, которая бывает у детей, вынужденных слишком рано взвалить на себя заботы взрослых. Из карманов, из-за пазух, из тайников в сапогах они извлекали всё: жалкие горсти медяков, потертые бумажники Ламуша и его подручных, ножи, часы — все то немногое, что составляло богатство этих людей. Это был не грабеж, а скорее молчаливое возвращение долга с изрядными процентами.
Покинув вонючее логово, Наруко, Сисси и Томи, уже не таясь, поспешили вслед за близнецами. Те вели их по лабиринту всё таких же мрачных улиц, пока не остановились у темного, неприметного подъезда. Комната, в которую они вошли, поразила пришедших своим убожеством. Она была мала, темна и пропахла сыростью, бедностью и отчаянием. Единственным источником света служила тусклая свеча, и в ее дрожащем свете на узкой, жесткой кровати можно было разглядеть фигуру женщины. Это была Людовика.
Увидев ее, и Наруко, и Сисси, забыв обо всем на свете, бросились к ложу. Сама Людовика, несмотря на слабость и болезнь, при виде двух старших дочерей — одной по крови, другой по духу и клятве — просияла таким светом тихой, безмерной радости, что на мгновение даже болезнь отступила. Наруко, не теряя времени, присела на край кровати и положила ладонь на лоб герцогини, затем на запястье. Ее тонкие пальцы, привыкшие оценивать раны и хрупкость жизни, вмиг поставили диагноз: горячка, измождение, глубокая простуда, поселившаяся в ослабленном долгими страданиями теле.
— Сисси, найди и принеси таз с чистой водой, — тихо, но властно распорядилась Наруко, и в ее голосе не было места для возражений. - Через три минуты всё было готово. Вода стояла на табурете рядом: — Людовика-сан, вам нужно снять ночнушку, — мягко, но настойчиво попросила Наруко.
Сисси, не говоря ни слова, с нежностью и бережностью помогла матери освободиться от грубой, потной ткани. Затем Наруко совершила нечто, что заставило бы постороннего изумленно отшатнуться. Она опустила ладони в таз с водой, и через мгновение от ее рук стало исходить легкое, видимое глазу тепло. Вода заколебалась, и от ее поверхности потянулся пар. Это было применение чакры — не для разрушения, а для исцеления, тончайшее и самое трудное из искусств. Достав из складок своей одежды, словно из ниоткуда, чистую, мягкую мочалку, Наруко принялась омывать горячее тело Людовики. Каждое движение ее руки было медленным, ритмичным и полным невысказанной нежности. Она смывала пот и жар, не как служанка, а как жрица, совершающая очистительный обряд. Сисси сидела рядом, крепко держа мать за руку, и её глаза, полные слез, не отрывались от лица Наруко, в котором в этот миг не было ни тени воина, только бесконечная, сосредоточенная забота.
— Наруко… Сисси… — слабым, но ясным голосом проговорила Людовика, глядя на них сквозь пелену собственной слабости. — Как я рада… что мы снова вместе. — Я тоже, мама, — прошептала Сисси, прижимаясь щекой к ее руке. — Отлично, — сказала Наруко, заканчивая и укрывая Людовику чистым, найденным в углу одеялом. — Теперь ложитесь и отдыхайте. Сон — лучшее лекарство. - Когда Людовика, повинуясь, закрыла глаза и ее дыхание стало ровнее, Сисси отвела Наруко в сторону: — Скажи, Нару… что теперь? — тихо спросила она, и в ее голосе звучала нерешительность, смешанная с надеждой. — Сначала нужно вернуться в Баварию, — так же тихо, но твердо ответила Наруко. — Там мы предъявим счет графу Аркосу. Там над ним будет учинена такая пытка, что само воспоминание о ней станет уроком для всех, кто посмеет поднять на нас руку. — Нет! — с внезапной горячностью воскликнула Сисси, хватая ее за руку. — Я не хочу, чтобы ты снова… запятнала руки. Не ради меня.
Наруко повернулась к ней, и в ее глазах, обычно таких холодных, промелькнула сложная гамма чувств: усталость, печаль и неизменная, суровая преданность.
— Сисси, — тихо сказала она, — мои руки уже давно, по локоть, в крови. Они такими и останутся. Но против Аркоса… — она сделала паузу, и на ее губах появилась чуть заметная, леденящая улыбка. — У меня есть идея получше смерти. И даже пытки.
И, словно желая смягчить жестокость своих слов, она обняла Сисси, притянула к себе и нежно, почти неслышно поцеловала ее в шею, в то место, где пульсирует жизнь. В этом поцелуе была и страсть, и обещание защиты, и страшная, неизбывная тяжесть той участи, которую они несли вместе — одна как символ, другая как меч.
