Ежевика и лилии

Необъятная Тайга:

Она наблюдает за тем,

как медленно сплетаются

судьбы.

***

30 декабря. 1990 год.       Тайга, будто вздымая грудь, тяжело дышала, поднимала ветер, словно крик, и раскачивала ветви, которые в темноте казались воплощением детских кошмаров. Длинные пальцы елей тянулись, желая утащить в лесные владения того, в чьём окне до сих пор горел свет. Завывания леса росли. Пугали не на шутку. Тайга чудилась живой, как дикий зверь, прячущийся среди сугробов или засыпанных снегом болот. Тёмное полотно неба, на котором почти не виднелись звёзды, пронзал острый месяц. Такой манящий, пугающий. В голове сразу зазвучал хриплый голос дедушки Харитона, как со старой кассетной плёнки. Он раздавался эхом, гулял среди деревьев и словно сливался с какофонией за окном: «Знай, Поля, Тайга-то ведь наша живая. Как и всё вокруг. У всего есть свой звук, своя мелодия…». На снегу мелькали тени. Там, за деревней, где нет ни единой души, кроме молчаливой Тайги. Густой лес упёрто хранил свои секреты за массивными стволами. Снег продолжал неспешно опадать. Сугробы нарастали так, что на утро жителям вновь придётся разгребать завалы, чтобы добраться до работы или школы. Сквозь колыбель ветра, который не переставал напевать тихую песнь, протянулись звуки затяжной мелодии. Ноты скрипки переплетались в музыкальное единство. Оно ласкало уши и заставляло хотя бы на миг отречься от пугающего напева Тайги. В окне деревянного дома, где горел тёплый свет, отдавая ласковой тенью на сугробы, мелькал девичий силуэт. Смычок, который она сжимала тонкими пальцами, ловко скользил по струнам. Глаза её, походившие оттенком на глубокий синий цвет танзанита, прикрыты, но на губах не играет улыбка, какая бывает обычно. Скрипка — то, что доставляло юной девушке искреннее удовольствие; то, что помогало на время отвлечься. Будто бы, забывшись в мелодии классической музыки, она отдалится от ненавистной деревни, в которой прожила всё своё детство, забудет о пропавших детях, всех бедах, экзаменах и о нём... Девушка поёжилась. Мягкий звук скрипки в миг зазвучал совсем иначе: резко, громко, как громовые удары. Понадобилось пару минут, чтобы она, взяв себя в руки, наладила мелодию. Вернула ту, которую любили старшие, учителя в школе, дедушка. За которую прозвали её «первой скрипкой школы». Взрослые произносили это с гордостью, мол, «Полиночка, наша первая скрипка!». Но было что-то в этом прозвище, когда его говорил он… — Чёрт тебя, Пятифан, — пробубнила она, когда мелодия вновь сбилась. Подруга уверяла, что в словах парня было восхищение, такое же как у ребёнка. Но сама она отрицала это. Или не хотела признавать. Над деревней разнеслось уханье совы. Ветер подул сильнее. Ставни окна отворились и с резким стуком ударились о стену. Порывы мороза сдули со стола листки с нотами, написанными от руки, французское стихотворение, начинавшиеся с «Demain, des l`aube…», со школьного урока иностранного и тетрадку. Обычный дневник, обложка которого разрисована мелкими рисунками, упал на пол, и его страницы раскрылись. Отложив скрипку, девушка ринулась к окну, чтобы закрыть его. Она присела на колени. Собрав разбросанные ветром бумажки, скрипачка на мгновение замерла, глазея на открытые страницы личного дневника, который, если ей не изменяет память, она вела с двенадцати лет. Пролистав пару страниц, она подумала: «Как быстро летит время». Прошло уже пять лет, а ничего толком не изменилось: заметки про надоедливые школьные уроки, про очередные сплетни, гуляющие по классу, про любимые занятия скрипкой. Но все эти детские и наивные мысли, записанные неровными буквами, сменяются, как накрываются мглой, страницами с ровным и острым почерком: дети, пропавшие бесследно в бескрайней Тайге, забота о предстоящих экзаменах, желание сбежать, исчезнуть, как те несчастные школьники, которых забрало нечто в глухие чащобы, и… Девушка словно обожглась выведенными словами в тетради. Одни за другими записи заставляли сердце биться быстрее. Жар прилил к щекам, и мороз царящей за окном зимы будто бы перестал вовсе ощущаться. «Запись 16 ноября, 1989 года. «Р» вновь предлагал проводить меня до дома. Я отказалась. Опять. Может зря? И подруга права…». Девушка прикусила губу. И ей показалось, что средь шумящего ветра, который был слышен даже сквозь закрытое окно, она расслышала фразу, кинутую им в тот день: — Как знаешь. Но будь аккуратна, Полинка, и… — неуверенно проговорил он, по-обыденному засунув руки в карманы куртки, и еле слышно пробубнил. — обещаю, белые лилии — последнее, что ты от меня услышишь; и я не буду больше беспокоить тебя, Ежевика. Юная скрипачка закусила губу, пытаясь сдержать предательские слёзы, причину которых она явно понимала, но не хотела признавать. Как та, на чьи плечи легла роль "хорошей девочки", могла рыдать из-за признания школьного хулигана? Будь то произошло год назад, она бы лишь фыркнула в сторону этого наглого мальчишки, однако сейчас... Почему же девичья душа, позабыв о скрипки где-то у ножек кровати, тоскует о том, по кому не должна? Лишь в эту минуту, когда сама Тайга напевает сердцу грустные мотивы, девушка задумалась над словами Ромы: был ли он действительно серьёзен тогда? До юной души потихоньку доходила суть всех её чувств, которые она испытывала к этому мальчишке почти всю её жизнь. И неожиданно она вдруг вспомнила разговор, который услышала после странного признания Ромы. Несвойственные, как могло показаться, парню слова заставили девушку разрыдаться. Ведь не бьёт ничто в этом мире сильнее, чем осознание, что ты потеряла кого-то, кто дорожил тобой больше всех: «Она любила белые лилии, кислую ежевику и музыку. А я был без ума от неё. Идиот.»