Портрет Вальбурги Блэк

– Ты знаешь, я любила своих детей, – первое, что слышит Гарри спустя неделю после того, как ему возвращают портрет Вальбурги.  Он хорошо отреставрирован: тёмное дерево блестит от чистоты, ни капли вплетённых него опасных заклинаний. В портрете вообще не должно было остаться магии, и первое время он, как и предполагалось, сурово неподвижен. Теперь всё иначе.  Гарри приглаживает взъерошенные со сна волосы и одёргивает любимую потрёпанную пижаму в зелёных – и к чёрту факультетские предрассудки – цветах. Вальбурга выглядит совсем иначе, чем раньше. Нет, внешность не изменилась, даже волшебные портреты на такое не способны. Но её вечно хмурое и злое лицо украшает грустная улыбка, а глаза смотрят без прежних ненависти и презрения. Она даже младше кажется, хотя казалось бы. – Доброе утро, эээ, леди Вальбурга? – пробует Гарри и сам слышит, насколько неуверенно это звучит. Она смеётся. Это грустный смех, Гермиона смеялась так, когда они были в том лесу… Нет, он не вспоминает то время. Не вспоминает.  – И тебе доброе, Гарри. Я же могу звать тебя Гарри?  Он кивает. – Леди Вальбурга… Мне жаль, что это всё случилось с вашими детьми, – это звучит ещё более неловко, и это ужасный разговор для семи утра, когда Гарри предстоит тяжёлый учебный день, но он не может не сказать этого. Он всё ещё чувствует вину. – И мне жаль насчёт Сириуса.  Ни у Сириуса, ни у Регулуса нет портретов – то, о чём никто даже не подумал позаботиться при их жизни. Регулус был слишком юн, Сириус…  Он сам сжёг свой, написанный после смерти брата, портрет в те годы, когда вернулся в этот дом. Говорил, что ему не нужно это, что это глупости, что он-то будет жить вечно. Он был не в себе. Теперь его нет. – Это не было твоей виной, глупый мальчишка! – восклицает она, почти напоминая ту, старую Вальбургу, но запал быстро проходит. – Я, может, и сумасшедшая старуха, но уж перекладывать вину на несовершеннолетнего не собираюсь.  Гарри не напоминает ей о том, как она кричала на него прежде, что это всё его вина. Не напоминает о проклятиях, которые она отчаянно пыталась на него наложить, чтобы отомстить. Гарри давно догадывался, что Вальбурга любила своих детей. Для него это не такая уж шокирующая новость. Вот её спокойствие – да. Когда Гарри принял решение снять с портрета все чары, он был уверен, что тот замолчит навсегда. Это то, что обещал ему мастер, взявшийся за работу и даже не посмотревший косо на то, что ему вручают раму вместе с куском стены. Гарри принял решение вернуть портрет на восстановленную стену только потому, что это радовало Кричера. Этот старый эльф был удивительно предан ему, и Гарри не мог лишить его такой малости.   А теперь он говорит с этим портретом. Удивительно адекватным и неудивительно несчастным. Перед ним не «сумасшедшая старуха». Перед ним женщина, которая потеряла своих детей. Он вспоминает свою маму и тот единственный, до сих пор периодически возникающий сон, как она бросается наперерез Аваде, чтобы спасти ему жизнь. Вальбурга выжгла Сириуса с гобелена, но никогда не отказывалась от него. Он всё ещё оставался её сыном. Она до самой смерти ждала его.  – Расскажите мне о них, пожалуйста. Какими они были? – он садится на ступеньки прямо перед портретом. Пол холодный, а ковёр колючий, но Гарри всё равно. Он знает, что у него нет времени сейчас, что это всё можно отложить на когда-нибудь потом, но ему хочется знать. Ему нужно знать.  Вальбурга всё так же печально улыбается. – Вопреки мнению их друзей, Сириус был куда большим слизеринцем, а Регулус – куда большим гриффиндорцем. У них обоих было большое сердце. Больше, чем моё когда-либо могло стать.  Она рассказывает одну историю за другой. О том, как Сириус возражал матери во всём, но соглашался, когда его просил Регулус. О том, как их первый стихийный всплеск магии произошёл в один день, когда они перекрасили друг другу волосы, увидев, как это делает жена их дяди. Как Регулус прятал от матери письма от Сириуса, но она всё равно знала. Орала, отбирала их, а сама ночами читала все эти подростковые глупости. – Я ненавидела их обоих в такие моменты, но моё сердце разрывалось, – признаётся Вальбурга. – Я сходила с ума, слишком Блэк, чтобы быть хорошей матерью.  – Ваши племянницы – хорошие матери, а они тоже Блэк.  Гарри вспоминает отчаянный взгляд Нарциссы, которая могла думать лишь о том, в порядке ли её сын. Гарри вспоминает полные боли и слёз глаза Андромеды на похоронах Тонкс. Они обе отдали бы всё ради своих детей. Кричер беззвучно оставляет на ступеньке дымящуюся кружку с какао. Гарри знает, что этот эльф неподалёку, ловит каждое слово любимой хозяйки. Вальбурга на портрете берёт в руки тонкую чашку. – Я куда большая Блэк, чем они, – и отказывается возвращаться к этой теме. Они говорят ещё совсем недолго, прежде чем прилетает патронус Гермионы, напоминающий, что Гарри нужно быть на учёбе через пятнадцать минут. Они не учатся вместе, но она всегда следит за их с Роном успеваемостью ещё лучше, чем в школьные времена. Некоторые вещи просто не меняются. – Боюсь, мне пора идти, – он поднимается, мысленно уже прокручивая порядок действий, чтобы действительно успеть собраться вовремя, и едва не пропускает скатившуюся по нарисованной щеке слезу. Гарри не знал, что портреты умеют плакать. Это поражает его. – Спасибо, что составил старухе компанию. Надеюсь, ты не будешь против поговорить ещё? Иногда тут… слишком одиноко, – она смотрит в сторону, куда-то за пределы рамы, и Гарри принимает решение. Он ничего не знает о живых портретах, но у него неограниченный доступ в министерскую библиотеку, да и библиотека Блэк в его распоряжении. У него нет портретов Сириуса или Регулуса, но у него есть колдографии. Возможно, у него ничего не получится, поэтому он молчит. Но на новой стене слишком много места для одинокого портрета. Возможно, пришло время сделать что-нибудь, чтобы он больше не был одиноким.  Возможно, и для Гарри, и для Вальбурги пришло время, чтобы простить себя и вновь посмотреть Сириусу в глаза.