Дом, милый дом

После смерти отца Хьюго канонизируют как святого. Коленки Леви ободраны и натерты до розового от холодного камня. Он стоит на руках и коленях, ощущая запах пота и горящего ладана. Под ним нарисован меловой контур, размазанный его слезами. Его дыхание прерывистое, а в груди грохочет, как будто ветер обдувает жестяную банку. Ему задают один и тот же вопрос:

— Кому мы будем поклоняться сегодня? Сильвиан или Гро-Гороту?

Тело Отца Хьюго огромное, громадное, как зияющая пасть Бога Глубин; он поглощает мальчика целиком. Мужчина хватает его за бедра, лапает. Леви чувствует себя, как пойманный заяц. Зубы впиваются ему в плечо, и Леви всхлипывает, прижимаясь лбом к поверхности предплечья. Склизкий язык мужчины проходит по бороздкам зубов, впившихся в его плоть. Всегда внутрь. Отец кончает внутрь него, вызывая дрожь. Его сперма ощущается и засыхает, как клей, и ближе к ночи отслаивается с его бедер тонкими белыми подтеками. А когда наступает утро, никто не смотрит на него. Другие дети считают, что «поклонение» заразно, как тяжелая простуда.

______________

На полу лежат прогнившие доски, и Леви приходится смотреть под ноги; приют стал таким еще задолго до фестиваля. Иными словами — смертельной ловушкой. От зеленого свечения луны ему становится дурно. Он старается не смотреть в многочисленные окна, мимо которых проходит по тихому коридору. Он проверяет шкафчики, подталкивая скрипучие дверцы кроссовком. Большинство из них пустые, изнутри покрытые рваными наклейками, пожелтевшими от времени. Полунабитые плюшевые медведи, сидят на полках вместе с игрушечными машинками без одного колеса. Черные руки в масляных пятнах мечутся по облупившимся обоям, словно мертвецы пытаются прорвать когтями завесу между жизнью и смертью. Леви верит в призраков с момента своего первого убийства; они дышат ему в затылок, скребутся на задворках его сознания, словно крысы. Его прошибает холодный пот. Он склоняется, идя в руках с винтовкой, на чьем прикладе его инициалы. Слева маячит его старый шкафчик. Он полагает, что сюда его привело подсознание. Очередная металлическая дверца, которую он открыл ботинком. Этот шкафчик не принадлежит ему уже много лет. В нем висит желтый девичий дождевик, пара грязных балетных туфелек с изношенной подошвой. На двери наклеены вырезки из журналов. На одной из них райские острова, а на другой — семья на пляже. Золотистый ретривер, впившийся зубами в красный фрисби, мать, отец. Леви срывает одну с двери и засовывает в карман своего заплесневелого комбинезона. Он не знает, почему, и не зацикливается на этом. Ему нужно двигаться дальше. Леви — приверженец задач и пунктов, ему нравится действовать по плану. Осколки стекла хрустят под подошвами его поношенных кроссовок. Через двойные двери — в ночь. Висящая во дворе петля не стоит того, чтобы останавливаться. Все ближе и ближе к Тому Месту, Той Комнате. Он мерзнет, чешется от ломки. Грызет потрескавшуюся нижнюю губу, сдирая зубами омертвевшую кожу. Его руки дрожат.

Кабинет отца Хьюго.

Леви не знает, что заставило его зажечь канделябры перед плотно закрытой дверью. Ритуальные круги по-прежнему здесь. Ну разумеется они будут здесь, все эти годы спустя. Леви задувает спичку. В его коробке осталась только одна. Маловероятно, что старый священник тут. А если и так, то он наверняка сошел с ума, как и все остальные в Прехевиле. Шесть пуль. Леви проверяет медную ручку двери. Внутри — высокие книжные полки. На них стоят атласы и кожаные библии. Кто-то склонился над столом, и, даже повернувшись спиной, заставляет все волоски на затылке Леви встать дыбом. Бывший солдат вскидывает винтовку. Быстрее, сейчас же! Но Леви замер, палец неподвижно лежит на спусковом крючке. Раздается хруст костей. Мужчина вгрызается во что-то там, в темноте. Леви делает шаг назад, и под его тяжестью рушится половица. Его упавшее сердце кипит в желудочной кислоте, а он не может ни освободиться, ни выстрелить, ничего. Никогда не мог. Ни на что не годен. Священник поднимает голову, в его руках беспорядочно дергается крыса, а рот и подбородок перепачканы кровью грызуна. Молчит. Если он и узнает Леви, то в тусклых глазах нет ни намека на это. Он бросает крысу и встает. Лицо похоже на резиновую маску; он — карикатура на самого себя, и ностальгия Леви душит его. Он приближается, когда в ушах Леви раздается звон колоколов. Леви нажимает на курок. Звучит выстрел, треск пули, встретившейся с плотью. Но отец Хьюго неудержим. Паника нарастает в груди и вырывается наружу, когда винтовка выпадает из его дрожащих рук и бьется об пол, попадая в глобус цвета морской пены, вращающийся вокруг своей оси, как волчок. Он выдергивает ногу из отверстия и поворачивается к двери, задняя часть комбинезона цепляется за нее и тянет назад, к мужчине. И Леви начинает судорожно вздыхать, он маленький, ему едва исполнилось двенадцать. Он снова ребенок, и из самых глубин его памяти вырывается вопрос:

— Кому мы будем поклоняться сегодня? Сильвиан или Гро-Гороту?

Леви оттаскивают назад, бросают на стол, выбивая дух. Грудь болит, а щека прижата к красному дереву, и он чувствует его дороговизну. Он падает без сил, отрешаясь от мира так быстро, что даже забывает свое имя. Отца Хьюго, который снимает с него одежду, лежа сверху, и возится с молнией на комбинезоне. Который сбрасывают, как вторую кожу. Он прижимается голой кожей к его, не давая пошевелиться. Вес отца Хьюго подминает его под себя. Леви чувствует, как что-то толкается и давит на тугое анальное кольцо. Кончик его члена. Из его носа текут сопли, и все, что он слышит, — это слабое бормотание. Леви понимает, что оно исходит из его рта, и эти звуки — его собственные. Он входит в него насухо, и это больно, больно так же, как и раньше. Вот только в приюте никого не осталось в живых, и отцу Хьюго не нужно зажимать ему рот. От низкого стона в ухе хочется блевать; он доставляет своему Отцу удовольствие. Звучит выстрел, и отец Хьюго наконец останавливается. И агония от того, что его разрывают на части, от того, что его держат, от всего. Он останавливается, и обмякшее тело сползает, приземляясь с глухим стуком на деревянный пол. Леви не отрывается от стола, голый, дрожащий. Его бедра мерзнут от застарелой мочи. Он не думает, что сможет пошевелиться. Раздается звук чьих-то копошений, вздох. — Ты ведь еще не помер, да? Вставай, — говорит голос мужчины. Он с грохотом открывает и захлопывает ящики. Шкафы с документами стоят разграбленными и расхищенными. Периферийным зрением Леви видит, как он срывает с полок одну за другой книги. Военный в берцах. Говорит с бременским акцентом, гуще говяжьего сала. И когда Леви остается лежать в луже соплей и слез, мужчина поднимает на него глаза. Листая обнаруженную кожаную библию и низко надвинув военную фуражку, он произносит:

— Вставай.

______________ Бременский солдат не просит Леви следовать за ним. Он сам идет за ним, как мухи, слетающиеся на мед. Лейтенант Павел Юдин. Или, как он сказал Леви сквозь дымку сигаретного дыма, натянув тонкую ухмылку Покеткэта: — Пав. Но для Леви подобное обращение звучало слишком неформально, чтобы повторить.

Книжный магазин.

Леви сидит на краю кровати и наблюдает, как Павел перелистывает сборник стихов. Удивительно, что страницы не рассыпаются, как пепел, ведь книге столько лет. Они остановились на отдых. Леви почесывает внутреннюю сторону руки от так называемых «укусов насекомых», которые сам Павел окрестил «дурной привычкой». — Впрочем, ты не первый солдат, который спасается от войны с помощью наркотиков, — говорит ему Павел, закуривая незажженную сигарету. — Как ты оказался в приюте? Леви пожимает плечами. Это место. Неужели они действительно пришли сюда отдохнуть? Лунный свет бьется об оконное стекло. Юноша соскальзывает с матраса, пружины скрипят. Леви стоит на коленях, пытливо раздвигая ноги Павла. Он смотрит вниз тусклыми глазами, выжидающе стоя на коленях на восточном ковре. В воздухе витают пылинки, и он вдыхает их. Леви вздрагивает, когда ему на голову что-то натягивают: военную фуражку, слегка великоватую. Ее козырек бросает тень на глаза. Ему приходится откинуть голову назад, чтобы увидеть Павла. Со светлыми растрепанными волосами, влажными от пота. — Ты слишком добр, — усмехается он, и Леви ерзает на полу. Он чувствует себя грязным и является таковым. И все же он пробует: — Я хочу отблагодарить вас. — Тогда зажги мне. Леви поднимается на коленях, сует руку в задний карман. Он находит спичечный коробок и возится с ним, вытаскивая последнюю спичку. Павел ждет, наклонившись вперед настолько, что Леви может видеть низ его едва застегнутого пальто. Вдоль него тянется полоса плоти: с ожогами от сигарет и боевыми шрамами. Леви чиркает спичкой об пол, а затем наклоняется, чтобы поднести пламя к концу сигареты. Павел затягивается отсыревшим фильтром, суровые голубые глаза смотрят на Леви. — Тебе есть куда идти? Леви качает головой. — Прекрасно. С этого момента я рассчитываю, что ты будешь делать то, что я скажу. Надеюсь, мне не придется прибегать к угрозам или, не дай бог, к убийству. К счастью, ты, кажешься… — Павел тянется к юноше, и, хотя Леви вздрагивает настолько сильно, что закрывает глаза и опускает подбородок внутрь, он не двигается. — Послушным, — заключает Павел с некой обреченностью. Он щелкает по козырьку своей фуражки, и веки Леви распахиваются. Бременский солдат валится на кровать, вытягивает одну ногу из-под Леви и перекидывает ее через другую. В то же время он курит, глядя в потолок. — Тот священник. Ты знал его? — Ага. — Мм… — веки Павла опускаются. Он долго, задумчиво затягивается сигаретой. Выдыхает. Одной рукой он держит свой люгер в кобуре, готовый ко всему. К выжженным луной, к омерзительным тварям с расплавленными лицами или к рядовому предательству. — Присмотри за дверью, ладно? Хочу дать глазам отдохнуть на минутку. Леви садится, опираясь спиной о край кровати, и смотрит на запертую дверь, подбирая с пола винтовку. Он кладет ту себе на колени, не снимая с головы непомерно большую фуражку Павла, прикрывающую его неряшливые локоны. Когда дыхание мужчины становится глубже, а тело замирает, Леви осторожно опускает голову ему на колено. — Спасибо, лейтенант… ______________ Уже утро, и они находятся за пределами Bílý Vůl. На стене висит меловая доска с рекламой фирменных блюд со скидкой в полцены. Солнце палит вовсю, и рюкзак, который он несет, тяжел, а его дно заляпано свежей кровью. Павел заставляет его нести, утверждая, что он должен приносить пользу, если собирается идти с ним. Павел просматривает забрызганную кровью туристическую брошюру, представляющую собой примерную карту Прехевиля. Леви стоит рядом, направив винтовку на лестницу, ведущую к ним. Павел проводит пальцем по маршруту. Леви что-то невнятно бормочет, глядя на свои грязные кроссовки. — Громче. — Я сказал, что она устаревшая. И я знаю… Знаю, как ориентироваться в этих местах. Солдат складывает брошюру и протягивает руку, чтобы в шутливой форме потрепать Леви по макушке. Тот не поднимает глаз. Павел отвечает: — Тогда проводи нас в церковь, ладно? Мне нужно уладить кое-какие дела. И он кивает. В церковь. Он повторяет это в уме снова и снова, как молитву к высшим силам. Леви знает, что мужчина свысока пристально поглядывает на него. Он не знает, с какой целью, да и не хочет. Словно муравей под увеличительным стеклом, пылающий заживо. Ворота внизу жалобно скрипят на петлях, когда их открывают. По лестнице наверх поднимается пара мужчин, и наконец глаза Павла отрываются. — Компания, — говорит он, поворачиваясь к ним лицом. Леви поднимает взгляд от своих кроссовок, чтобы оценить, представляют ли они угрозу; это же те люди из поезда, не так ли? — Ну разве не чудесное это воссоединение … — Павел, кажется, готовится пуститься в рассуждения о совпадениях и судьбе. Но один из двух мужчин продолжает надвигаться на них, как кирпичная стена на колесах. Все ближе… Кулак незнакомца впечатывается в клювовидный нос Павла сильнее, чем одна планета в другую, и вытекающая кровь окрашивает костяшки его пальцев в красный. Солдат отшатывается, задыхаясь и отплевываясь. Все происходит слишком быстро. Павел одной рукой выхватывает пистолет, другой зажимает залитый кровью нос. Человек в заляпанной рубашке, задержавшийся на ступеньках позади своего товарища, уже разводит руками, лихорадочно рассуждая о том, что им не нужно драться, что все они слишком цивилизованны для этого.. Однако его злобная макака выплевывает: — Бременская свинья. А Павел смеется. — Может, и так, но я, по крайней мере, не нападаю на безоружных людей, — и, положив палец на спусковой крючок, добавляет: — Как правило. Бизнесмен на ступеньках шевелится, его руки опускаются к карманам и тянутся к… Его тело содрогается, он падает на ступеньки, когда пуля пробивает ему грудь и выходит через спину. Чисто. Линзы его очков трескаются на нижней ступеньке и раскалывают отраженное в них небо на части. Леви выдыхает, его руки неподвижны, приклад упирается в плечо. Худой палец отпускает спусковой крючок. Он глохнет от выстрела, ничего не слыша. И тут же видит, как напавший на Павла поворачивает голову. Их с Леви взгляды пересекаются. Голова незнакомца разлетается. Кровь, мозги. Леви опускает винтовку и прислоняет ее к кирпичной стене ресторана. Сняв рюкзак, он приседает у еще теплого тела, из головы которого, как раскаленная магма, сочится жижа из чужих мозгов. В ушах звенит. Он поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Павлом. Тот говорит, и его речь — это нечто, пропущенное сквозь вату и марлю; Леви напрягается, чтобы расслышать. Тот произносит: — А ты полон сюрпризов, не правда ли? Леви снова смотрит на мертвеца. В его понимании жизни всегда делились на «наши» и «их». Если он будет слишком долго размышлять о том, что только что сделал, то не сможет уснуть этой ночью. И поэтому он бесстрастно отвечает: — Они вели себя враждебно. Это единственное оправдание, которое ему когда-либо требовалось или было дано. Больше ему нечего сказать по этому поводу. Павел подходит ближе, наклоняется, чтобы осмотреть содержимое раздробленного черепа. Он подталкивает его ботинком, убирая с носа затянутую в перчатку руку. Не похоже, что тот разбит. Слизнув кровь с верхней губы, он тянется к Леви и гладит его по волосам. Словно хвалит. Леви позволяет себе прильнуть к нему. Павел мурлычет: — Вы, армейские выродки, всегда такие верные. ______________

Церковь Аллл-Мера.

Леви опускается на колени перед алтарем, чтобы ненадолго помолиться, пока его спутник сидит на скамье в первом ряду и пытается зажечь сигарету. Он молится о душах погибших товарищей, о силе и крепком здоровье. — Не курите здесь. Пожалуйста, — пробормотал Леви, глядя на свои сцепленные руки. Они ведь на священной территории. — Думаешь, это оскорбит старину Аллл-Мера? — Павел хихикает у него за спиной. — Не указывай на чужой дом пальцем, Леви. Иди сюда. Помогу с твоим зудом. Павел нашел слабое место Леви, спрятанное в урне. Но делать это здесь… Леви встает с алтаря и, повернувшись спиной к витражу, спотыкаясь, идет к Павлу. Он садится рядом с мужчиной, который берет его за руку. Тот проводит большим пальцем по следам от «насекомых укусов». Потом заканчивает, завязывая ленту вокруг бицепса бывшего солдата. Леви смотрит в сторону алтаря. Укол иглы жжет. То жжет, то нет. Он опускается на скамью. И тает. Его голова откидывается назад, а ноги вытягиваются. В часовне тепло, как в утробе матери. Ему кажется, что он лежит под солнцем. — Лейтенант. — Да? — Зачем вы приехали в Прехевиль? Павел находится на краю поля зрения Леви, теребя сигарету о подошву своего ботинка. Он не может разглядеть его лицо, так как тот опустил голову. Леви медленно, вяло моргает. Плечи мужчины поднимаются и опускаются. — Ох, чтобы полюбоваться достопримечательностями. Его глаза блестят, а он сам смеется. Сняв кепку, мужчина проводит рукой в перчатке по волосам, расчесывая. Затем надевает фуражку на голову Леви, небрежно щелкнув по верхушке. — А теперь будь хорошим мальчиком и жди здесь. Веки Леви опускаются. Он дремлет под тенью фуражки Павла. Проходит пять минут или пять часов, но Леви доволен, счастлив и в безопасности. . .. …

Проснувшись, он открывает глаза и обнаруживает, что остался в тихой часовне один.

Леви поднимает взгляд и видит троицу воздвигнутых статуй. Рядом с ними располагается лестница, которой не было, когда он в последний раз был в сознании. Ему ведь велели ждать здесь, не так ли? Он отходит от скамьи и находит свою винтовку, после чего спускается по лестнице в темную неизвестность, приподнимая фуражку Павла, чтобы видеть.

Впереди маячит Полая башня.

Вечереет, двор омыт застарелой кровью. На шипах, рассекающих ночное небо, распяты мирные жители, висят тряпичные куклы. От этого места бросает в дрожь, как будто Леви ступает по все еще бьющемуся сердцу забытого Бога. Неужели Павел прошел этот путь? Леви вырывается из лап своего кайфа и начинает остро осознавать реальность. Он не лежит под ласковым теплом солнца, а шагает под холодным белым светом луны. Леви знает, что это подло — лазить по карманам мертвецов, обворовывая трупы. Но он находит патроны и мелочь, и ему они нужнее, чем им. Их лица расквашены, в них невозможно узнать людей — одни лишь ошметки зубов и кожи. В центре двора он натыкается на труп солдата. Из его живота все еще течет кровь. Свежая. Он подталкивает его кроссовком и переворачивает на спину. Лейтенант Юдин. Бледный, как простыня. Раненный. Леви приседает, прижимая два пальца к горлу. Пульс едва заметно бьется. Леви тащит мертвый вес по булыжнику. ______________ Поезд пуст. Возле входа мелом начерчен идеальный круг, в котором сокрыт потусторонний портал, отражающий Леви, усевшегося спиной к сиденью. Он сидит на полу, направив винтовку на свое мерцающее отражение. Дверь в вагон забаррикадирована, и это единственный вход и выход. Служебная фуражка Павла покоится на стопке чемоданов. Сам бременец лежит на лавке, прикрыв глаза рукой, его пальто расстегнуто, а голый торс перевязан полосками рваной ткани. Промокшими насквозь. Леви ничего не смыслит в медицине. Но он знает, что бинта даже близко недостаточно, однако делает вид, что его хватает, и сидит, изображая сторожевого пса. Павел дышит неглубоко. Леви следит за порталом. Вдруг из-за спины бормочет мужчина: — Ты не собираешься спрашивать, что случилось? — Нет. — Тебе ни капельки не любопытно? И Леви монотонно отвечает: — Вы просто любовались достопримечательностями. Павел кривится от смеха, рука сползает с его глаз. Ладонь опускается на волосы Леви и ложится на макушку черепа бывшего солдата. Она теплая. И без перчатки. Напряжение спадает с плеч Леви, и те опускаются. Ногти царапают кожу головы, снимая нервное напряжение. Когда ладонь Павла исчезает, Леви бросает винтовку на пол. Он поднимается на колени и осматривает мужчину. Липкого с ног до головы. Когда Леви осторожно проводит рукой по бинтам, тот вздрагивает. Леви опускает голову, и мужчина под ним хрипит, когда их рты встречаются. Следует быстрый поцелуй, на который Павел не отвечает. Когда Леви отстраняется, бременец усмехается: — Полагаю, хочешь отблагодарить меня? Уверен, ты прекрасно владеешь искусством «благодарности», если можно так выразиться. — Мне просто… — с трудом выговаривает Леви. Целиться у него получается лучше, чем говорить. — Захотелось. А вам нет? И вообще, он просто не хочет думать о смерти. И о третьем дне. Глаза Павла пронзают его, острые, как никогда. И наконец мужчина вздыхает. Хватает Леви за затылок и направляет обратно вниз. Поцелуй получается жестким, Леви отвечает и вжимается в мужчину, забираясь сверху. Павел приглаживает его разлетевшиеся волосы, затем убирает пальцы и проводит по затылку. Леви чувствует запах его старого одеколона, а также пота и крови. Он и не думал, что поцелуи могут быть такими болезненными. Словно Павел пытается заставить его отпрянуть. Леви осторожно прижимается к мужчине, следя за своими руками и тем, куда он их кладет. Они лежат на его груди, где он может ощутить всю мощь каждого сердцебиения. Он стонет, когда Павел лижет и сосет язык Леви, словно это ствол его набухающего члена. Кровь приливает, скапливается внизу. Его волосы сжимают в кулаке и дергают до тех пор, пока скальп не начинает ныть. В поцелуе он выдавливает из себя: «Лейтенант». Умоляюще. Его голову откидывают назад, держа под углом. Он вдыхает застоявшийся, спертый воздух, когда зубы мужчины цепляются за яремную вену. Он упирается, пытаясь вырваться, и Павел отпускает волосы. Его руки устремляются к бедрам, чтобы удержать, и мужчина падает обратно на скамью и кривится. От боли. Точно. Рана. С такими же неясными, как и его мысли, глазами Леви бормочет: — Мне жаль. — Конечно же жаль, зубастый паршивец. Похоже, ты укусил меня. — Вы, — прохрипел Леви, подаваясь вперед и упираясь лбом в грудь мужчины. — Начали первым. Целоваться с Павлом было все равно что получать кирпичом по зубам. И похоже, это чувство взаимно. Мужчина тянется вниз, чтобы снять пистолет с кобуры, и, обхватив бывшего солдата рукой, крепко прижимает к себе. Люгер упирается в спину Леви, дуло направлено на мерцающий портал. — Дай мне перевести дух, — говорит Павел, и Леви кивает ему в грудь, вздрагивая от нестерпимого возбуждения, которое испытывает, прижавшись к лейтенанту. Кажется, его еще никто раньше не держал в руках, и он пытается решить, нравится ли ему. Его трахали, ломали, но вот держали ли в руках? Сам не знает. Так он и лежал, задумавшись, болезненно морщась. Он расслабленно прижимается к мужчине, откидывая голову в сторону и упираясь щекой в горячую поверхность плоти Павла. Леви надеется на всех известных ему богов, что у того нет лихорадки. ______________ Поезд содрогается, это их и будит. Леви сползает с лейтенанта и, спотыкаясь, встает, его волосы всклокочены, винтовка скользит по гулкому полу и ударяется о раскиданные чемоданы. Павел вздыхает: — Помоги мне подняться, ладно? Посмотрим, в какой новый ад мы угодили. Полагаю, мне придется принести тебя в жертву какому-нибудь местному богу, чтобы заплатить за вход, если понимаешь. Леви раздраженно щелкает языком и помогает мужчине встать, закидывая одну руку, тяжелую, как якорь, себе на шею. Они в такт шагают к двери в следующий вагон. Леви бормочет: — Я не очень хочу умирать, лейтенант. — Нет? Ну тогда мы придумаем что-нибудь еще, если ты так уж сильно хочешь жить. Леви протягивает руку, чтобы открыть дверь, и выходит на ослепительный солнечный свет, прислонившись к мужчине. Вагон пуст, а за окнами виднеется уменьшающийся вдали Прехевиль. Он гадает, что же произошло. Павел не решается обсуждать все детали их положения, и взамен отходит, чтобы сесть на мягкое сиденье, похлопывая себя по карманам в поисках сигарет. Затем говорит: — Лучше не смотреть в рот дареному коню, Леви. А когда Леви пытается вернуться за винтовкой, то обнаруживает, что дверь последнего вагона заклинило. Заело. Похоже, они возвращаются тем же путем, что и пришли. А куда — кто знает. Может, на последнюю остановку. А потом? Он возвращается к Павлу и опускается на сиденье напротив, глядя в пыльное окно на синее-синее небо. И когда ему надоедает, он сует руку в карман комбинезона и достает свернутую в клубок вырезку из журнала, разворачивает и смотрит вниз, на то, что, по его мнению, должно быть раем.

Леви спрашивает:

— Вам есть куда идти?