Нравится

      — Не дёргайся.       Её тон строгий. Строгий, но всё равно проскальзывает крупица заботы, искрой попадающая на губы, изогнувшиеся в небольшой ухмылке. Клоринда старается выглядеть как всегда отрешённой, но брови, чуть сведённые к ровной переносице, выдают сидящее внутри желание отчитать.       — А если буду?       — Значит, — вздыхает она, — тобой займётся Сиджвин. Месье Нёвиллет рассказывал, что недавно она изобрела новый напиток. Думаю, ты станешь первым, на ком это изобретение будет испытано.       Ризли морщится, когда на языке возникает призрачный привкус чужого варева — как невозможно горькая, склизковатая и вязкая жижа попадает в рот, а затем медленно стекает по стенкам пищевода. Поёрзав на жестковатом диване, он медленно скользит взглядом сначала по шляпке, небрежно скинутой на коричневую кожу подлокотника, а после — по острой коленке, поставленной аккурат между его разведённых ног. Мышцы опытного бойца, спрятанные под тонкий чёрный капрон, проступают лёгким, но красивым рельефом, игриво уползая под юбку. В горле собирается ком слюны.       — Брось, — вырывается хрипотцой, — Сиджвин всю неделю жутко занята, ей точно не до пары царапин.       Взгляд Клоринды окрашивается осуждением. Живым, как приятное глазу мерцание темнозвёздника. Она ничего не говорит, словно считает этот спор — детским; или просто настолько глупым, что продолжать его не имеет никакого смысла. Но ведь у Ризли действительно лишь пара царапин — буквально — у разлёта ключиц. Они красноватыми полосками заползают на старые шрамы, кровавую историю которых он не хочет никому рассказывать по сей день. Чёрный ремешок, уже наполовину размотанный, тянется от шеи немного пошарканной линией. Концы теряются в тонких ладонях Клоринды; она щурится, наматывая тканевую ленту ловким движением на руку.       — Украшение у тебя так себе, — резюмирует. — Ничего не прячет. Ты добиваешься эффекта наоборот.       — Ну, — Ризли пожимает почти обнажёнными плечами, — тебя, смотри, зацепило. Стало быть, не такое уж и так себе.       Она резко тянет на себя. Последняя петелька, обмотанная вокруг, чуть сжимается, а маленькая металлическая бляшка врезается в кожу. Не причиняет боли, не вызывает дискомфорта; Ризли сглатывает, чувствуя давление на пульсирующую артерию. Он подаётся немного вперёд, почти носом утыкаясь в пышную грудь, и поднимает голову. Как собака, как преданный пёс, который запросто может укусить, но всё равно этого не делает. Не освобождается. Покорный чужой воле.       Задетая царапина немного саднит. Слишком незаметно, чтобы обращать внимание или беспокоить кого-то; затянется само через день, максимум — два. Бои на ринге не бывают совсем без травм, это — адреналин и азарт, бьющий по напряжённым рецепторам тела, это — разноцветные закаты синяков по телу и кровоподтёки у глаз. Ризли, может, и занимает хорошую должность, которую удалось добиться своим трудом — выбить, выгрызть, — но по-прежнему не всесильный. Из числа заключённых тоже находятся умельцы помахать кулаками.       Он совсем не думал через несколько часов после окончания боя увидеть Клоринду, стоящую на пороге кабинета. «Месье Нёвиллет сказал...» — первое, что вылетело из её рта, но вызвало только довольную ухмылку. Ведь месье Нёвиллет уже несколько дней кряду не вылезает из своего роскошного кабинета, становясь белоснежным призраком дворца Мермония, и он точно никак не мог знать о произошедшем в тюремных стенах. Не о такой мелочи. И не так быстро.       Клоринде, разумеется, разболтала Сиджвин. Когда успела — загадка, но факт остаётся фактом. Таким же крепким, как металлические пластины на обшивке тюремных башен.       От Клоринды пахнет порохом и морским бризом. Оно, такое несовместимое, как свобода поверхности и тюремная сырость, закручивается небольшим вихрем, сплетается, смешивается. Становится лекарством — приятным, в отличие от омерзительных пилюль и липких мазей из разной дряни. Кадык дёргается; Ризли хватает ртом воздух, чувствует его холодную раскалённость, спрятанную в очередные противоположности. Двигается ещё ближе, прогибаясь в пояснице, словно крадётся перед броском. Клоринда чуть вздрагивает, когда её локтя, не скрытого белыми перчатками, касаются холодные пальцы. Скачок температуры бросается к спине мурашками. Ризли медленно ведёт кончиками пальцев вдоль её руки, проезжается по выпирающей косточке у запястья, обхватывает его — невозможно тонкое по сравнению с собственным; изящная лебединая шея.       — Решил отвлечь моё внимание?       — Да как ты могла такое подумать, — деланно удивляется, тормозит. Ждёт, но каждое действие становится ужасно тягучим, как масло, вытекающее из пробитых меков. Тёмно-серая рубашка, расстёгнутая на несколько верхних пуговиц и не придавленная узковатой в груди жилеткой, так и норовит соскользнуть к правому плечу сильнее, открыть ключицу и крепкую грудную мышцу. Клоринда засматривается — вольно или нет, но засматривается, а затем разжимает ладонь, позволяя чёрному ремешку расслаблено упасть вдоль тела. Повиснуть; длинные пальцы легонько толкают в грудь, веля откинуться на спинку.       Но Ризли, не отпустив, тянет Клоринду следом за собой. Она чуть неуклюже заваливается, потеряв на мгновение равновесие. Добровольное падение в ловушку, в пропасть, в медную банку, спрятанную под водой. Без выхода.       Красивая — до спёртого дыхания, до звёзд, засверкавших перед глазами. Сердце выстукивает что-то, колотится песней под рёбрами, трепещет. Ризли сглатывает, будто в замедленной съёмке наблюдая за тем, как Клоринда садится на его бёдра. И без того короткая юбка задирается сильнее, ударяя электрическими искрами ниже пояса. Чёрный капрон совсем тонкий — сквозь него прощупывается каждый сантиметр молочной кожи, её теплота и нежная бархатистость. Непослушные пальцы с нежностью ощупывают коленки, кружат у ямочек, а потом скользят выше. Клоринда едва заметно напрягается от приятной дрожи, пронёсшейся по позвоночнику.       — Собираешься лечить? — хрипло выскакивает, выталкивается спёртым воздухом.       — Собираюсь проверить насколько тяжелы раны, — охотно кивает, прижимаясь ближе. Ризли не сдерживает выдоха и низкого смеха, последовавшего точно после. Они кружат вокруг, дразнятся — она нарочито сильно ёрзает, параллельно высвобождая крохотные пуговицы рубашки из плена. Разгорячённый воздух облизывает подкачанный живот, разрисованный разными шрамами — маленькими и крупными, глубокими и совсем поверхностными, прямыми и кривыми.       Тусклый тюремный свет играет замысловатыми бликами на её длинных волосах, которые тоже ужасно хочется накрутить на кулак — не сильно, чтобы ни в коем случае не было больно, но достаточно, чтобы почувствовать отданный контроль. А потом притянуть ближе к себе, заставить прогнуть спину под громкий стон. Возбуждение скапливается в паху, словно откуда-то капает вода, набираясь лужей. Клоринда чувствует; цепляется за ремень на чужих брюках, а у Ризли окончательно что-то внутри разрывается. Терпение, вероятно, такое хрупкое, раздутое, как шар. Он сжимает в ладонях упругие ягодицы, сминает-сминает-сминает, вжимает её, тихо выдохнувшую сквозь приоткрытые губы, в себя.       Поцелуи лёгкими укусами сыплются на шею, оставаясь небольшими точками, наливающимися красным. Несдержанность вырывается слабыми толчками, тонущими в глухом полустоне; Клоринда вздрагивает, когда Ризли цепляет белую блузу и вытягивает из юбки, а затем тихо вжикает молнией сзади. Чужая реакция распаляет сильнее, заводит с половины оборота, вынуждая желать большего. Каждый раз, — но сопротивляться нет совершенно никакого желания, только броситься в это море с головой, раствориться частью первозданного моря.       Рыкнув, Ризли ловко подхватывает Клоринду, придерживая за восхитительные ягодицы, каждый архонтов день сводящие с ума под этой невозможной юбкой. Аккуратно опускает её спиной на диван, нависнув сверху. Почему-то хочется рассмеяться. Довольно, рокочуще — опуститься снова, чтобы прикусить чувствительное место у ушка, а затем — ниже, ниже, ниже, слушая, как она снова будет захлёбываться в мелодичных стонах, так и лезущих наружу.       — Знаешь, — Ризли приподнимается, садится, но только для того, чтобы удобно потянуть вниз сначала юбку, а затем и колготки, — если бы меня так лечили всегда, я бы, может, даже не стал сопротивляться.       — Скажи это Сиджвин, — не без улыбки отзывается Клоринда, дёрнувшая ногой, чтобы треклятая тряпка наконец свалилась на пол. Пышный сиреневый бант, крепящийся на булавку, уже лежит рядом, снятый — глаз бога слабо подсвечивается, а если приблизиться к нему, будто заглядывая внутрь выпуклой стекляшки, то можно увидеть крошечные молнии. Пальцы Клоринды ловко управляются с каждой пуговкой на блузе, будто гипнотизируют; Ризли кажется, что он быстрее порвёт, дёрнув в стороны, чем осторожно высвободит из плена мешающей одежды.       Кожа к коже.       Запах пороха, морского бриза и грозы.       Тесные брюки больновато давят на член — и их тоже хочется уже наконец содрать с себя. Бросить в сторону, забыть, погружаясь туда, где шторма бушуют, не зная покоя; туда, где море переливается насыщенным пурпуром. Клоринда облизывает губы, помогает избавиться от всего, что так сильно мешает. Обхватывает ладошкой твёрдый ствол, дразнит, проводя сначала вверх, затем вниз; у Ризли в глазах на мгновения темнеет, взрывается ослепляющей яркостью. Он глухо стонет, позволив несдержанному звуку отразиться от металлических пластин, покрывающих стены; хочет отодвинуть чужую руку от себя, сначала — она.       Разряд тока вынуждает крупно содрогнуться всем телом, широко распахнув глаза в искреннем удивлении. Клоринда ухмыляется уголком губ; всегда аккуратная причёска растрёпывается от возни сильнее, лента, держащая хвост, развязывается.       Внутри всё скручивается в узел — от неё, из-за неё.       Ризли тонет — тонет безвозвратно, тонет, не желая выныривать.       Пах чуть покалывает, но отнюдь не больно, приятно — глаз бога игриво подмигивает цикломеновым бликом, а между пальцев Клоринды появляется ещё один разряд элементальной энергии, резко перескакивающий на чувствительный член. Скачет, мазнув под головкой, впитывается в кожу; Ризли прикрывает глаза, сипло выдохнув. Он крупно вздрагивает — снова, снова и снова, не в силах сопротивляться непонятному, странному чувству, закручивающемуся в тугой комок. Перепутавшиеся между собой нити — нервные закоптившиеся окончания; такие до одури нежные.       Её ладошка — узкая и изящная — медленно скользит выше, ложится на кубики пресса, ощупывая каждый будто впервые, а затем кусает новым разрядом под внимательный взгляд. Ток пробирает до самых костей, соскальзывает дрожью от загривка до поясницы, а волосы на теле встают дыбом, — это странно, но безумно хорошо до тёмных мушек перед глазами. Хриплый смех срывается в горячий воздух, сотрясает большой кабинет, пулями опытного стрелка отражаясь от крепких стен.       Клоринда наконец находит кончик чёрного ремешка, так и оставшегося висеть лентой на шее, тянет, прося склониться ниже. Ризли шепчет ей какие-то жуткие глупости прямо в искусанные губы, трётся носом о нежную щёку, жадно вбирая острый аромат обоюдного возбуждения и пороха.       — Царапаешься, — голос у Клоринды тоже глухой — тоже хрипловатый.       — Побреюсь завтра, честно.       — Проверю.       Крохотная молния игриво соскальзывает с ладони. Жалит в шею, исчезая под кожей; уперевшись руками по обе стороны от головы Клоринды, Ризли пытается привстать, но она не позволяет, скрестив ноги за его спиной. Запертая клетка для дикого зверя, а поводок — вот, чёрной змеёй тянется от собственного горла к чужим рукам. Подумать только, какую же власть эта женщина над ним имеет — даже забавно, учитывая страх заключённых перед одним лишь именем.       На рассвете их отношений Сиджвин заметила: «стоит Клоринде появиться тут, как ты уже, счастливый, машешь хвостом». Ризли тогда фыркнул, отмахнувшись — всё-то она понимает.       Понимает, оказывается.       Дрожь.       Смазанный поцелуй в уголок губ, в трепещущие веки — длинные ресницы щекочут, — в щёки. Ризли очерчивает её формы широкими ладонями, тянет топ вверх и помогает от него наконец избавиться, смяв пышную грудь. Мягко — Клоринда чуть вздрагивает, но в отместку посылает по чужому телу ещё один разряд. Электричество успокаивающе потрескивает вокруг, разлетается разбушевавшейся грозой. Она притягивает Ризли ближе, хватается за шею и, стрельнув очередной молнией, зарывается пятернёй в короткую смоль волос. Несдержанность вырывается мелкими укусами, губы припухают от тягучих поцелуев; влажные чмоки перемежаются с тяжёлым и напрочь сбитым дыханием.       Широкие бёдра до головокружения приятно ложатся в ладони. Пальцы вслепую нащупывают мешающую ткань чёрных трусиков, тянут вниз, а затем возвращаются, вырисовывая на внутренней стороне морозные узоры. Томный вздох звучит самой изысканной мелодией, какую только доводилось слышать за всю жизнь; Ризли чувствует, как натягивается ремешок на собственной шее, стоит только чуть больше отстраниться. Привязь для бешеного пса, готового сорваться.       — Я не убегу, — хохочет он, смотря с немым вызовом.       — Знаю, — Клоринда облизывается, хватает воздух ртом. — Но тебе же нравится, разве нет?       Ему нравится.       Ему нравится всё, потому что делает это именно она.       Ремешок едва-едва пропускает через себя электричество. Глаз бога, объятый бантом, без устали мерцает, а Ризли, почувствовав, как ошейник разжимается, медленно спускается ниже. Сыплет лёгкими, невесомыми — дразнящими — поцелуями по груди, по впалому животу, поджимающемуся от сильного желания. Пальцы сменяются губами; он прикусывает кожу на внутренней части бедра, оставляя алеющие следы — яркие-яркие, заставляющие нечто, запертое внутри, довольно урчать. Клоринда прогибается в пояснице, не сдержав шумный стон.       Молния сладковатой болью врезается в кости, стоит только коснуться её языком; размашисто лизнуть, ощущая солоноватый привкус смазки. Треск заглушает ещё один стон — более громкий, совсем несдержанный. Клоринда откидывает голову назад, но не отпускает чёрный поводок; Ризли хмыкает, наклоняясь вновь — причмокивает, с нежностью посасывает чувствительный клитор, чертит новые узоры одним лишь кончиком тёплого и влажного языка, ощущая, как чужие бёдра дрожат от наслаждения. Одной рукой он ныряет вниз, сжав собственный член и, проведя вверх-вниз, смахивает с головки прозрачную каплю, а второй — не даёт Клоринде свести ноги. Она почти хнычет, задыхаясь от частых криков, и, не позволив себе дойти до пика, дёргает Ризли, перекрывая ему на мгновение кислород. Венка, выступившая на мощной шее, соблазнительно пульсирует. Прикоснуться — пустить снова ток.       До дрожи.       — Сядь, — Клоринда строго, но сорвано выдыхает смесь певучих букв. Ризли тыльной стороной ладони утирает мокрый от слюны и вязкой смазки подбородок, облизывается показушно, зная, как сильно это разжигает пожар в груди. Он грузно падает на жалобно скрипнувший диван, с цветными пятнами перед глазами наблюдая за тем, как Клоринда усаживается сверху. Головка члена касается тёплых губ, пачкается; нестерпимо хочется оказаться внутри — скорее почувствовать, как охотно сжимает узкое лоно.       Ризли сдавленно шипит, когда Клоринда заводит одну руку себе за спину. Касается напряжённого, немного болящего от долгого возбуждения ствола, снова проводит вдоль, словно исследует каждую жилку, а затем — мажет электричеством, вынуждая Ризли тихо заскулить; голос совсем садится, становится низким, пробирающим-пробирающим.       — Это так ты лечишь пострадавшего? — он жмурится, не без удовольствия сминая мягкость её ягодиц и оставляя красноватые следы на мраморной коже.       — У меня свои методы, — Клоринда берётся за основание члена, направляет в себя и томительно долго опускается, вздрагивая от крохотной молнии, хитро перескочившей с чужого тела на собственное.       У Ризли сводит грудную клетку. Поймав чужую ладонь в свою, он крепко переплетает их пальцы, не позволяя больше вырваться. Ремешок врезается в горло, когда Клоринда натягивает длинную ленту ткани, сжав в свободной руке. Она не двигается, привыкая к размерам; длинные ресницы чарующе трепещут, бросая на чуть запунцовевшие щёки тень.       Ризли прижимается лбом к её — ощущает частое дыхание на своём лице, на покалывающих губах. Клоринды так много и одновременно невозможно мало; кровь кипит в венах, топит наросшие льды, превращая их в чистые лужи.       По ладоням скачет напряжение. Ломанные линии приятно жалящего электричества — крохи вонзаются в обнажённую кожу, оставляя небольшие, но быстро исчезающие покраснения.       Ризли кажется, что он распадается: на куски, на частицы, на атомы. На капли первозданного моря.       Клоринда выписывает своими невозможными бёдрами полукруги, чертит бесконечность, пролегающую необъятной водной толщей за пределами тюрьмы. Не стонет — тонко-тонко поёт, позволив мурашкам просыпаться на плечи от пронзающего наслаждения. Терпения не остаётся, не тогда, когда кабинет готов разорваться от трескучего напряжения. Ризли легонько чмокает Клоринду в уголок губ, выпивает с них каждый-каждый вздох и просачивающийся песком звук — разрешает ей схватиться за свои плечи, почти сразу же срываясь на бешеный ритм. Сумасшествие, заключённое в шумные шлепки, набрасывается на разум одичалым псом, которого только предстоит приручить, а кровь набатом стучит в висках. От паха расходятся горячие волны, окунают в накатывающую эйфорию с головой.       Клоринда коротко вскрикивает, затихает, крупно содрогаясь всем телом; она всхлипывает от переполняющего всего-всего, чувствует, как член продолжает быстро двигаться внутри. По мышцам расползаются молнии, бьющие по чувствительным точкам ровно в самую цель, как выпущенная из револьвера пуля. Ризли рычит, сжимает зубы, едва-едва успев выйти из горячего и влажного нутра; он кончает на чужую поясницу, а белёсые капли разливаются по мраморной коже сверкающим жемчугом.       Шум. Белый.       Слабость. Чудовищная, нечеловеческая — как давление, пытающееся размозжить хрупкое человеческое тело на огромной глубине.       Клоринда тоже обессиленно падает, роняя голову на его плечо, где выглядывает острый пик ключицы. Невесомый поцелуй под челюстью откликается мощным ударом сердца в ответ, оно, ещё дико колотящееся, обливается невыносимым трепетом. Ризли с нежностью поддерживает Клоринду за талию, не позволяя совсем упасть, а затем утыкается носом во взъерошенные длинные волосы, которые чуть позже будет вычёсывать от колтунов своими же руками.       Порох. Электричество. Море.       Приятная тишина, наполненная успокаивающимся дыханием, обволакивает мягким одеялом. Заворачивает, наливая веки сонным свинцом — если не нужно было отнести и себя, и Клоринду в душ, Ризли завалил бы её прямо так обратно на диван. Сгрёб бы в жаркие объятия, засыпая на долгие, спокойные часы.       — Послезавтра я участвую ещё в одном бою, — шепчет несколько минут спустя, кое-как совладав с голосом. — Сиджвин будет у Нёвиллета.       Клоринда совсем лениво шевелится, но тяжёлой головы по-прежнему не поднимает.       — Просишь присмотреть за тобой?       Ризли трётся щетинистой щекой о чужую макушку, довольно промычав:       — Боюсь, без синяков никак не обойдётся. Может, даже ещё царапин прибавится... как знать.       — Просто скажи уже, что хочешь меня видеть, — цыкает Клоринда, поёжившись от призрачной прохлады, лизнувшей мокрую спину.       Горло вибрирует тихим, но солнечным смехом. Теплота, какой вечно не хватает в сырых и угрюмых тюремных стенах.       — Я хочу тебя видеть, — повторяет Ризли. — Всегда, в любое время, в любом виде.       — Забираю у Сиджвин частого пациента.       — И совсем не раскаиваешься?       — И совсем не раскаиваюсь, — Клоринда фыркает. Приподнявшись, она с хитрецой, плавающей в пурпурной радужке, заглядывает Ризли в лицо. — Но тебе же нравится. Разве нет?       — Нравится. Мне ужасно это нравится.