комната боли и страха

если ты забыла как дышать, то

я посчитаю с тобой от одного до четырёх

ты позвала меня в комнату, в которой боль и страх

и кто-то живёт в шкафу, кто-то такой же, как ты

кто-то такой же, как я, кто-то такой же, как мы

ты позвала меня в комнату боли и страха

ведь я сказал, что готов войти

что я готов узнать, что у тебя внутри

[ cold carti – если ты забыла как дышать ]

Тридцатиэтажки сдавливают со всех сторон. Они словно обступают и сдвигаются друг к другу, чтобы сжать и расплющить Антоново тело, которое просто хотело отработать сегодняшний день и уехать домой досматривать «Энн».  Муравейники продолжают свое наступление, а Антон сильнее натягивает на голову капюшон своей безразмерной толстовки. Осень в Петербурге вступает в свои права уже окончательно — заряжают дожди-пистолеты, обетованные небеса хмурятся и собираются в тучи, а прохожие превращаются в задумчивых и необщительных, закрываясь от окружающего мира.  Но Антон надеется, что неприятность эту всем удастся пережить, потому что ему давно известно, что у природы нет плохой погоды и каждая погода — благодать.  А вот многоэтажки — понятие, слишком далекое от слова «благодать». Антон нервно закуривает на ходу, потому что время доставки поджимает, но у него все никак не получается найти нужный дом. Ему-то нужен корпус шесть, а не пять, сука!  У Антона даже позитив неиссякаемый заканчивается — прогулки мимо панельных гигантов никогда не славились вдохновенной поэзией. Они напоминали, скорее, прозу из желтой прессы — такую же безвкусную и бездуховную. Всё с приставкой «без», в общем.  С такими размышлениями и неоконченным журналистским образованием, маячащим где-то за спиной, он все же находит шестой корпус и звонит в домофон, выдыхая — задержался всего на пять минут. Но человек, которому Антон привез заказ, так, очевидно, не считает, потому что встречает парня с недовольным лицом и серостью в глазах.  — Я заказывал на шестнадцать, а не на шестнадцать ноль пять, — мужчина сильнее запахивает полы длинного свитера до колен, складывает руки на груди и Антону в глаза не смотрит. Разглядывает пол, терпеливо ожидая, видимо, когда Антон достанет товар и уйдет.  — Простите, я просто запетлял у вас тут по району, — Антон улыбается, конечно же, хотя губы словно застывают, потому что даже они, кажется, чувствуют напряжение и апатию, которые волнами расходятся от человека напротив. — Шел-шел, представлял, что я тот котенок из мема, который обязательно выживет. Дождь, кстати, помог — волосы намокли и я стал прямо копией того мема. Вы видели этот мем? — Антон тараторит, пока расстегивает сумку и слишком медленно достает из нее пакет для мужчины.  — Я никакие мемы, как вы выражаетесь, не видел, — он закатывает глаза слишком драматично и переваливается с ноги на ногу.  — Как?! Ни одного?! — Антон не специально, но все же повышает голос — мужчина жмурится, машет головой — Антону на мгновение кажется, что это действие стоит ему больших усилий, — и шумно выдыхает через нос. — Обязательно подпишитесь на какой-нибудь паблик! Он вам настроение поднимать будет, — незнакомец вздрагивает и отворачивается, начиная дышать чаще.  — Отдадите мне заказ? — он все так же не смотрит на Антона абсолютно: рассматривает свою прихожую, бегает взглядом по обуви, которая как-то странно ровно расставлена по полу — Антону кажется, что между каждым ботинком сохраняется одинаковое расстояние. А вот мужчине вряд ли так кажется, потому что он вздыхает раздраженно и наклоняется, чтобы сдвинуть туфли на пару сантиметров.  Антон смотрит на это действие, не отрываясь, а потом вновь начинает говорить. Словесное недержание — дело довольно проблематичное, знаете ли.  — Я расскажу вам анекдот. Вбегает Вовочка на кухню и говорит маме: «Мама, мама! Там папа повесился!» Бедная женщина спрашивает у сына, где это случилась. Вовочка говорит, что в гостиной, — мужчина выпрямляется и наконец переводит взгляд прямо на Антоново лицо, сталкиваясь взглядами. У него глаза голубые, но почему-то отдают серостью, а не морем. — Они приходят в гостиную, но там пусто. Вовочка улыбается и говорит: «С первым апреля, мама! Папа висит в ванной!» Антон уже готовится посмеяться, потому что ему этот анекдот нравится и потому что он, к своему стыду, вообще любит черный юмор. Хотя тут он не черный больше, а идиотский, но Антон, собственно, внимание на этом не заостряет. Смешно и смешно — что бубнить-то.  Мужчина напротив мрачнеет еще сильнее — напоминает тучу, скорее, а не человека, и выхватывает из рук Антона мешок с доставкой, уже готовясь захлопнуть дверь перед чужим носом. Но потом все же останавливается и набирает в грудь побольше воздуха.  — Перед тем, как рассказывать анекдоты, выяснили бы вы, Антон, в какой компании вы работаете и какие медикаменты доставляете. А потом уже формировали бы свой график выступлений перед людьми, которые просто хотят получить свои таблетки и продолжить свое бессмысленное, черт возьми, существование. До свидания.  Антон не успевает отреагировать на эту внезапную речь, не успевает подставить уголок ботинка, чтобы придержать дверь, не успевает даже рта открыть — хотя тут он даже рад, наверное. Не сказал очередную глупость.  Выходя из серой панельки, Антон думает лишь о том, откуда мужчина знает его имя. И немного о том, почему из его уст даже самая гневная речь звучит так мелодично. 

***

В лучших традициях Бумбокса судьба-злодейка приходит и к Антону, когда на экране разбитого айфона он видит тот же адрес, что и месяц назад.  На ноутбуке перед ним лектор продолжает рассказывать что-то о признаках и симптомах психических расстройств. Антонова детская непосредственность закончилась там же, где началось такое оглушительное осознание: у Арсения — Антон выяснил его имя у коллеги из техподдержки, которая давно строила ему глазки — психическое расстройство. Поэтому во время их недознакомства он был таким.  И Антон, будь он чуть более эмпатичным, этот месяц наверняка провел бы в мыслях о том, не задел ли Арсения дебильный анекдот, не нужна ли ему помощь и как Антон может искупить свою вину, которая разливалась по телу едкой жидкостью, мгновенно проникающей во все ткани.  Но Антон не обременяет себя лишними переживаниями. Ему достаточно знать, что он добрый и что это хорошо, а когда наоборот — трудно.  Хотя курс он слушает заинтересованно. Вникает во все тонкости, даже записывает что-то, когда не отвлекается на то, чтобы погладить кота, пересчитать окна в соседнем доме или опять заказать что-то бессмысленное на маркетплейсе. Даже сейчас он ловит себя на мысли, что случайно открыл «дурака» и случайно начал играть со ставкой в пять тысяч.  Антон ненавидит свою рассеянность.  Раздражение одолевает его так внезапно, что он не успевает следить за игрой и ходит совершенно неправильными картами, перестает воспринимать лектора и игнорирует кота, который трется о ноги, выпрашивая ласку. Антон нажимает «да» после вопроса «вы действительно хотите сдаться?», корит себя за проебанные пять тысяч, не обращает никакого внимания на кота и закуривает прямо в комнате.  А потом вспоминает, что у него, вообще-то, висит заказ на Арсеньевский адрес, который нужно привезти через час.  — Блять! — Антон взмахивает руками, случайно задевая кружку с остывшим чаем, которая падает на пол и разбивается, очевидно пугая кота.  Жизнь сегодня опять не задалась.  Но Антон вспоминает, что неприятность эту он переживет. Как пережил и все предыдущие. 

*** 

Арсений сидит за кухонным столом и мешает сахар в чае уже, кажется, третью минуту. Он — Арсений, не сахар, — просто внезапно растворяется в этом моменте и чувствует какое-то удивительное спокойствие, которое так редко его посещает. Ложка ритмично стучит по стенкам стакана, до обоняния доходит тонкий запах напитка со вкусом мохито, за окном шумит дождь.  А потом Арсений выныривает из этого состояния так же внезапно, как и занырнул: просто понимает, что это все — хуйня, что так долго сахар размешивают только умалишенные, что дождь делает мир еще более серым, что вокруг нет ничего хорошего за исключением перспективы сна.  Хотя и сон перестает казаться чем-то хорошим — простая потребность такого же простого организма, которую нужно удовлетворять. В Арсении растекается липкое чувство — его внезапно начинает раздражать и голод, который устойчиво сидит где-то в желудке, и необходимость спать, чтобы давать мозгу перезагрузку, и обязанность постоянно поддерживать жизнедеятельность организма.  Арсений переводит потухший взгляд на окно. Дождь, равнодушно стучащий по стеклу, больше не кажется серым. Он кажется приглашающим. Мужчина даже не осознает, что начинает плакать — слезы просто струятся по щекам так же, как капли струятся по окнам. Слезы уже давно стали чем-то привычным и повседневным — они будто каждый раз оказываются немым собеседником Арсения, который выслушает и подарит простое осознание, которое так необходимо — «я рядом».  Арсению это осознание дают только слезы и Сережа. Последний даже в большей степени. И сейчас, стоя у распахнутого окна и встречая всем телом порывы ветра, Арсений вспоминает о друге: думает о том, что он будет чувствовать, если Арсений просто растворится вместе с дождем. Просто навсегда уйдет.  Друг наверняка бы справился. Возможно, ему даже было бы лучше, если…  Сквозь разбушевавшееся сознание прорывается звонок в дверь. Арсений обещает дождю, что он скоро вернется и они продолжат беседу. Придут к одному умозаключению. Придут к умиротворению.  Заторможенный мозг подкидывает каламбур, вопрошая, кто же умер от варенья и Арсений бы рад улыбнуться своим мыслям — каламбур ведь правда ничего, но он не может. Губы атрофировались, в глазах застыла серая пустота, а на щеках остыли горячие слезы.  Или все-таки остыли не до конца, потому что Антон при виде на него строит такую грустную мину, что Арсению даже на секунду становится весело. Арсений эти перепады настроения в рот и наоборот, но сделать ничего не может: депрессия его контролирует, двигает Арсеньевские конечности на ниточках, следит, чтобы слезы, кошмарное настроение, замедление мышления точно никуда не уходили.  — Я хотел извиниться за прошлый раз, — Антон рассматривает Арсеньевское лицо с тревогой. У него во взгляде поселяется такое искреннее неравнодушие, что депрессия и сама будто пребывает в ступоре — мол, ого, за ее обладателя кто-то переживает? Но она быстро успокаивается: конечно нет, Антон не переживает, а проявляет вежливость, хочет поскорее уйти и продолжить жить свою нормальную веселую жизнь. Да. Так-то лучше.  Арсений выдыхает.  — Получилось очень некрасиво, я не хотел вас обидеть или задеть, я просто долбоеб, — Антон осекается. — То есть… я тот человек, который сначала говорит, а потом думает. А потом очень тревожится из-за того, что сказал. Я правда не хотел, — Антон мнется у порога, а потом бросает внезапное: — Вам не нужна помощь? Я, ну, прочитал, что таким людям может быть нужна помощь и поддержка, но они не говорят об этом открыто, потому что, ну, сами понимаете… Арсений стирает тыльной ладони слезы с щек, пытаясь остановить новый неконтролируемый поток. Он опять начинает плакать. Съезжает спиной по стене, прижимает колени к груди, сжимается весь и всхлипывает, плача почти беззвучно.  Вокруг него образовывается вакуум из тревоги, паники, концентрированной боли, желания поскорее присоединиться к дождю и роя мыслей, которые грызут сами себя.  Арсений поддается этой панике. Она окутывает его полностью, образовывая одеяло будто — но не то, под которым мягко, как в маминых объятиях, а то, которое колется и вынуждает смотреть во сне самые жуткие кошмары.  Арсения словно смывает ледяной водой. Он зажмуривается, прижимается лбом к сомкнутым на коленях рукам, мотает головой. И скулит. Тихо так, жалобно, просяще.  Арсений не знает, что Антон делает все то время, которое кажется мужчине вечностью. На деле же проходит не больше минуты, которую Антон проводит в дилемме и душевных терзаниях: на курсе про поддержку, которой не просили, не рассказывали.  Но Антон надеется, что ещё расскажут в будущих лекциях, и действует больше по внутреннему компасу. Переступает порог квартиры, ставит пакет с лекарствами на пустую тумбочку, хлопает дверью и опускается на колени напротив Арсения, который сейчас больше напоминает комочек из нервов и боли.  У Арсения голова кружится, впереди мерещится смерть с косой, по спине катятся капельки пота, а руки мелко дрожат. Он ненавидит себя за это всей душой. Он пытается выкарабкаться, но загоняет себя на еще большее дно. Его утягивает.  — Арсений, — где-то на поверхности, далеко-далеко, Арсений слышит знакомый голос, который почему-то ощущается мелодичным и правильным. — Я возьму тебя за руку, — мужчина чувствует, как к его руке действительно прикасается чужая — теплая и большая. Арсений думает, что здорово было бы, будь Антон большой ложкой. Тогда он бы точно защитил Арсения от всех депрессий и тревог.  — Арсений, твоей жизни ничего не угрожает, — у Антона голос мягкий и уверенный. Успокаивающий. Антон словно становится островом, на котором пятизвездочный отель и лучшая жизнь. Арсений к этому острову так хочет доплыть, но он только барахтается на одном месте и никак не может пошевелиться. — Скоро приступ закончится, я налью тебе чай, я буду рядом, ты в безопасности.  Арсений резко думает, что слишком быстро Антон перешел на «ты». Они же еще не перешли эту грань! как же «Арсений Сергеевич» и уважение?  Эта мысль оказывается такой внезапной и сильной, что она выкидывает Арсения на берег. Антонов голос перестает казаться далеким островом, а оказывается совсем рядом.  Вот он, прямо напротив, смотрит своими испуганными зелеными глазами, гладит кончиком большого пальца Арсеньевскую ладонь, согревает ее своим теплом, заглядывает в чужое лицо и буквально весь горит такой ощутимой надеждой на то, что все будет хорошо.  Арсению бы хотелось поспорить, что не будет, что безопасность — понятие относительное и вряд ли к нему применимое, что он не хочет чай, а хочет быть маленькой ложкой, что он хочет еще раз услышать «я рядом» и хочет Антона обнять.  Это, кстати, он делает, запоздало осознавая, что вряд ли какой-нибудь нормальный человек обнимает доставщика на полу своей квартиры во вторую встречу.  Но на эту мысль становится плевать с высокой колокольни, когда Антон осторожно кладет руки Арсению на плечи, чтобы не переходить границы, видимо, и выдыхает шумно.  Арсений шумно выдыхает тоже и лбом упирается в Антоново плечо, заботливо им подставленное именно в этих целях.  — Я нихера про это не знаю, прости еще раз, если сделал что-то не так, — Антон шепчет еле слышно, но шепот раздается прямо в Арсеньевское ухо, так что он, конечно же, все слышит.  — Все хорошо, ты все сделал правильно, — он отстраняется немного, стирает с лица слезы и протягивает руку в знак приветствия. Антон смотрит непонимающе. — Меня зовут Арсений и я очень рад нашему знакомству.  — Я Антон и меня никуда не зовут, — парень жмет протянутую руку и улыбается мягко. В глазах сквозит такое громкое слово — «тепло». — Кстати, я нашел мемы с котиками, которые тебе точно нужно увидеть! — вместо тревоги у Антона в глазах опять появляются искорки.  Арсений передумывает присоединяться к дождю. В конце концов, Антон обещал ему чай и мемы. 

*** 

Антон боится навязываться, а Арсений боится понять что-то не так.   Поэтому они друг другу не звонят и не пишут, хотя телефонами они, конечно, обменялись. Вряд ли кто-то может безвозвратно уйти после того, как вытащил человека из панической атаки. Антон и не смог — он просит Наденьку из техподдержки отправлять заказы из района Арсения только ему.  И Наденька отправляет.  Арсений заказывает таблетки раз в неделю, хотя раньше — Антон смотрит в истории заказов — он покупал их раз в два месяца, если не реже. Антон, конечно, гуглит срок годности антидепрессантов и с удивлением обнаруживает, что они хранятся год и больше.  На третью встречу Антон опять предлагает помощь, но Арсений вежливо отказывается и старается не хлопнуть дверью перед самым Антоновым носом. Депрессия прогрессирует и продолжает Арсения контролировать настолько, что его необоснованные вспышки агрессии становятся слишком яркими. А Арсений не хочет делать Антону больно.  На четвертую встречу Арсений Антона посылает. Мужчина не плачет, не истерит, а просто на Антоново «Как дела?» отвечает «Пока не родила, иди к черту». Антон почти не обижается, хотя все же горечь разливается внутри и высасывает из парня весь позитив и вдохновение, с которыми он приехал к Арсению.  На пятую встречу Антон снова застает Арсения в слезах. Тот шмыгает носом, дрожит всем телом и еле как стоит на ногах. Просто не может стоять без опоры — мышцы совсем не слушаются и Арсения предают самым наглым образом. Антон переступает порог быстрее, чем Арсений успевает упасть. Парень обхватывает мужчину за талию и удерживает на ногах.  Тот стоит еле-еле — колени подгибаются сами по себе. По телу разливается бессилие, от которого хочется кричать и биться в истерике. Арсений уже хочет начать истерить, но депрессия выбирает другой вариант — вариант молчаливых и жалобных слез. Мужчина тычется носом Антону в ключицу, спрятанную под толстовкой, и скулит — едкая ненависть к самому себе проникает в самое сердце.  — Прости меня, Антон. Я мудак, но я думал, что ты больше не приедешь и правильно сделаешь, потому что нет ни одной причины, по которой ты должен возиться вот с таким мной, — Арсения предает даже голос — из горла вылетают хрипы и скомканные слова. — Я не хотел ранить тебя, но тебя ранит общение со мной, я тебе не…  — Ты нужен мне, слышишь? — Антон делает шаги в сторону гостиной, чтобы усадить Арсения на диван, потому что он весит немало и удерживать его на весу все же непросто.  — Что? — Арсений опускается на диван и поднимает на Антона голову. Тот садится радом, складывает ноги по-турецки и теребит плед под ними.  — Я читал про симптомы депрессии, знаю, что бывают неконтролируемые вспышки агрессии, ослабление мышц, замедление мышления, я знаю, я проходил курс, Арс, — Антон впервые использует эту форму, перекатывая на языке мелодичное «р». Звучит как-то особенно красиво.  — Ты проходил курс? — у Арсения из глаз слезы катятся уже, кажется, неконтролируемо. — Ради меня? — Арс, я сейчас тоже расплачусь, — Антон поджимает губы и пальцы погружает в чужие волосы, притягивая Арсения к себе мягко и давая право в любой момент отстраниться. — Иди сюда, — Антон шепчет и чувствует, как мужчина руками его за талию обвивает, подсаживается ближе и лбом утыкается в шею.  Антон обнимает крепко.  — Ты — не только твое расстройство, — он перебирает Арсеньевские локоны и шепчет такие нужные слова куда-то в висок. — Я знаю, что все как-то быстро. И я правда ничего не жду. Просто позволь мне быть рядом, Арс. Позволь помочь.  Арсений шмыгает носом и кивает, не поднимая головы.  — Я могу тебе звонить? — он спрашивает очень тихо, словно боясь чего-то.  — Конечно, Арс.  Слезы перестают неконтролируемо бежать из Арсеньевских глаз. В груди разливается тепло.  Антон запоздало понимает, что Арсений так часто заказывал таблетки только для того, чтобы видеться с парнем. У Антона в груди тоже разливается тепло. 

***

Через два месяца после знакомства Арсений предлагает пересмотреть Гарри Поттера — в конце концов, и атмосфера располагает, и дождь за окном, и осень наступает на пятки. Антон радостно улыбается и кивает часто — что-что, а вот на Гарри Поттера он всегда согласен.  Парень включает плиту, чтобы пожарить наггетсы, ставит чайник, и уходит с кухни, чтобы посмотреть начало «Узника Азкабана» — он конкретно эту часть не очень любит, но ее любит Арсений, поэтому Антон не возмущается.  Гарри на экране колдует, выбивая из кончика палочки свет, потом в его комнату заходит Варнон Дурсли, который так раздражал Антона в детстве, а потом… Антон может пересказывать содержание всех частей с закрытыми глазами.  Заставка делает свое дело — Шаст погружается в фильм. Где-то на фоне в сознании маячит напоминание о плите, но Антон это напоминание выключает — фильм намного интереснее. Он будто случайно двигается к Арсению ближе, соприкасаясь бедрами, и поджимает колени к себе, пытаясь сфокусировать внимание на происходящем на экране.  Шаст параллельно ковыряет заусенцы на руках и пересчитывает впадинки на коленных чашечках. Арсений это замечает, конечно, и смотрит внимательно. А потом замечает еще кое-что — запах гари, расходящийся по квартире.  — Антон, а ты ничего не забыл? — Арсений встает с дивана и идет в сторону кухни, смотря на парня. Антон мотает головой: кроме интересного фильма ему больше ничего не нужно.  Арсений ускоряет шаг и выключает уже горящую сковородку — по кухне распространяется дым.  — Антон! — парень на зов приходит медленно, но, переступая порог кухни, все же вспоминает и про сковородку, и про наггетсы, и про перспективу спалить весь дом.  — Блин, прости! — Антон суетится: открывает нараспашку окно, переставляет сковородку на другую конфорку, пытается вытереть гарь, но губка подгорает тоже, а плита шипит и отдает пар. Антон случайно задевает тыльной стороной ладони горячую поверхность и одергивает ее тут же, смазано понимая, что получил еще и ожог.  Арсеньевское сознание медленно и проблематично формулирует понятную мысль о том, что Антону, кажется, тоже нужна помощь. И не с тем, чтобы протереть плиту, а с чем-то, что сидит глубоко внутри.  Арсений подходит к суетящемуся парню и ладонями обхватывает чужую голую руку, разворачивая Антоново тело к себе и натыкаясь на мечущийся и потерянный взгляд зеленых глаз.  — Прости, прости, я так увлекся киношкой, что перестал обращать внимание на мысли про плиту, прости, я все уберу, мы проветрим, — Арсений обхватывает Антоново лицо и делает шаг вперед.  — У тебя было такое раньше? — у него голос мягкий и размеренный.  — Да, часто, но я просто рассеянный и внимание у меня рассеянное тоже, — Арсений все же растягивает уголки губ в подобии улыбки и успокаивающе поглаживает большими пальцами чужую носогубную складку. Депрессия даже отступает в сторону — она не может бороться с волнением за близкого человека.  — Ты слышал когда-нибудь про СДВГ? — Арсений пытается смягчить голос настолько, насколько вообще может, потому что подозревает, что его предположения Антона не обрадуют.  — Да, но у меня не может его быть, это все — просто проявления дурацкого характера, — Антон продолжает суетится, даже стоя на одном месте. Он взглядом бегает по Арсеньевскому лицу, высматривает что-то в окне, смотрит на ожог на ладошке, пересчитывает количество морщинок.  Арсений глубоко вздыхает — он понимает, что Антон чувствует, потому что сам с отрицанием и непринятием диагноза сталкивался неоднократно, поэтому говорит простое:  — Сходим познакомиться с моим психотерапевтом? Она очень хорошая. Занимается разными ментальными расстройствами, — Антон судорожно начинает мотать головой из стороны в сторону.  — Я не болен, я не хочу ни к каким врачам, все хорошо, я что-нибудь сделаю со своей невнимательностью, если ты переживаешь, — он тараторит и отходит от Арсения — тот оставляет руки, которые секундой ранее лежали на Антоновых щеках, висеть в воздухе. Антон смотрит исподлобья и дышит загнанно, продолжая взглядом бегать по Арсению.  — Не ради меня, а ради себя, Шаст, — Арсений все же делает осторожный шаг к нему навстречу. — Можно тебя обнять?  Антон кивает и заметно расслабляется, оказываясь в успокаивающих Арсеньевских объятиях. Парень руками обвивает мужчину за талию и подходит еще ближе, сокращая такое ненужное расстояние.  — Я знаю, что это сложно, — Антон дергается, но Арсений все-таки удерживает его на месте, прижимая к себе. — Но это мешает тебе жить. Я обещаю, что станет легче, если мы сходим к психотерапевту, — Арсений пытается подбирать слова с хирургической точностью, чтобы не наткнуться на чужой триггер.  — Я боюсь, Арс, — у Антона шепот сбивчивый и еле слышный.  — Ты однажды обещал мне быть рядом. Так вот — я буду рядом тоже, Шаст. Ты справишься.  Антон отстраняется и перекладывает руки с талии на чужую шею.  — Встретились как-то два одиночества, блин, — улыбка у Антона получается какой-то горькой. — Запишешь меня?  Арсений кивает и не сдерживает внезапный порыв — целует Антона в лоб. Просто касается губами, замирая на пару секунд, но вкладывает в это прикосновение так много чувств — и надеется, что Антон сможет их ощутить. 

*** 

Депрессия уже привычно запрещает Арсению спать. Просто не позволяет закрыть глаза, потому что подкидывает все новые и новые суицидальные мысли, все больше и больше ужасных картин и все реже и реже дает возможность думать о чем-то кроме бессмысленности бытия.  Антона повышают до менеджера по продажам и теперь он не развозит заказы. Арсений чувствует себя брошенным. Он будто превращается в котенка, которого оставили в коробке на улице под дождем. На деле же Антон Арсения не бросает и никакую коробку с котенком не выкидывает — пишет и звонит, заезжает, когда появляется свободный час, но действительно закапывается в работе.  У Арсения заканчивается его двухмесячный больничный и ему предстоит вновь выйти в офис. Депрессия на эту мысль лишь складывает руки на груди и мерзко хихикает — знает, что Арсений вряд ли выдержит всех задач, которые свалятся на него сразу же.  Мужчина делает себе кофе — он не ест уже третий день, — и открывает ноутбук, планируя выбрать новый костюм, потому что все старые он выбросил в порыве гнева. Но внимание не хочет концентрироваться ни на секунду — мысли летают от того, какие цвета любит начальство, до того, сколько денег Арсению не жалко потратить на одежду.  Костюмов слишком много. Арсений буквально тонет в их многообразии и не может выбрать ни один, потому что не понимает, какой цвет хочет и какой размер на нем лучше сидит. Паника появляется слишком внезапно, но в дверь звонят, поэтому ей приходится уйти.  На пороге стоит Антон. Он в руках держит торт и пачку со свежей голубикой, которую Арсений так сильно любит. А еще он любит Антона, кажется. Эта мысль так резко ударяет в голову, что Арсений не успевает ничего сообразить — ставит торт на тумбочку и прижимается к Антону всем телом, обнимая его крепко-крепко.  — Я тоже скучал, — Антон шепчет это в чужой висок и мягко целует волосы. — Как твои дела?  Арсений рассказывает довольно суматошно, потому что мысли продолжают крутиться вокруг дурацкого костюма. Антон режет торт и наливает чай, идет мыть руки и находит Арсения в гостиной. Мужчина неотрывно смотрит в монитор ноутбука и кусает ногти.  — Арс, — Антон зовет его по имени, обозначая свое присутствие, и руки кладет на напряженные плечи. Арсений словно выныривает из транса и резко ноутбук захлопывает — он хотел хоть что-то сделать сам, но даже с этим не справился. Ненависть к себе накатывает волной, смывая все на своем пути. — Тебе помочь выбрать костюм? — у Антона голос мягкий, он массирует чужие плечи и ничего про Арсеньевскую нервозность не говорит. Просто остается рядом.  — Я… — депрессия буквально Арсения тянет за ниточки, уже открывает ему рот, чтобы он сказал ядовитое «сам справлюсь», но мужчина ее перебарывает — впервые, наверное, в жизни. — Да. Пожалуйста.  И открывает ноутбук, выдыхая. Депрессия внутри кричит и бьется в истерике, чувствуя, как Арсений над ней возвышается и готовится раздавить. Потому что он принимает помощь. Потому что он открывается новому человеку.  Антон правда помогает — говорит, что голубой на Арсении смотрелся бы отлично, — мужчина уже готовится возмутится, мол, что за дурацкие шутки, но все-таки с Антоном соглашается. Под цвет глаз ему наверняка подойдет именно голубой.  А потом они пьют чай и едят торт. А Арсений ест еще и голубику, закатывая глаза от удовольствия и чуть ли не мурча. Путь к его сердцу очевидно лежит через желудок. И совсем немного — через ощущение поддержки.  У Арсения на кухонном столе лежат подложки для горячего — Антон эти подложки гнет из стороны в сторону, складывая чуть ли не оригами. Он погружается в этот процесс настолько, что перестает поддерживать их с Арсением светскую беседу — будто просто отключается от мира. Попадает туда, где только он и ребристая поверхность подложки.  — Антон, — он свои зеленые глаза сразу на Арсения поднимает и приходит в себя, разглаживая погнутый коврик.  — Прости. Улетел.  — Ничего, — Арсений протягивает руку через стол и накрывает ею чужую чуть подрагивающую и холодную. За окном опять стучит дождь. Петербург в своем репертуаре. — Ты работаешь завтра?  — Не, выходной. А ты завтра начинаешь? — Антон, наконец, включается в диалог полноценно и Арсений внутри искренне радуется.  — Да, но с обеда. Я… ты не хочешь остаться? — Арсений говорит последнюю фразу слишком быстро и слишком скомканно, но Антон, конечно, все понимает. Он поднимает брови и в глаза Арсению заглядывает, выискивая в них, видимо, намек на шутку.  — Ты уверен? — Шаст перехватывает Арсеньевскую чуть потную ладошку и переплетает пальцы. С желудке шелестят крылышки оживших бабочек.  Арсений понимает, что на языке Антона это значит «я всеми руками и ногами «за», но переживаю за твой комфорт».  А Арсению комфортно тогда, когда рядом Антон.  Вот и вся история.  

*** 

Они вместе расстилают Антону диван в гостиной — Арсений в голове, конечно, то и дело возвращается к мысли о большой ложке и совместному сну, но ничего не говорит. Ему достаточно уже того, что Антон в его квартире. Домашний, теплый и улыбающийся. Не суетящийся.  За окнами слишком красивый закат — они выходят на балкон, чтобы полюбоваться. Арсений опирается на подоконник и кутается в плед посильнее, а Антон курит свою электронку и слишком романтично, по мнению Арсеньевского мозга, выдыхает дым вверх.  — Ты бы не залипал так явно, — Антон головы не поворачивает, но чувствует, конечно, пристальный взгляд на себе.  — Хочу и залипаю, — Арсений огрызается беззлобно и укладывает голову на Антоново плечо, которое оказывается так близко. Шаст выдыхает и свободной от электронки рукой Арсения приобнимает, притягивая к себе.  Они провожают закатное солнце в молчании — в расслабленном, а не тяжелом.  Ночь вступает в свои права — на балконе пахнет лесными ягодами и домом. Запах дома появляется с приходом в Арсеньевскую квартиру Антона — тот словно приносит с собой какую-то колоссально важную деталь, которой раньше так сильно не хватало.  К двенадцати они уже расходятся по комнатам, желая друг другу спокойной ночки — Антон из последних сил удерживается от продолжения этой фразы.  В темноте Арсеньевская старая знакомая — депрессия — вновь пробуждается и завязывает на конечностях мужчины ниточки, за которые будет тянуть следующие восемь часов беспокойного сна с кошмарами и постоянными пробуждениями. Арсений правда хочет спать, но депрессия, видимо, не хочет, потому что давит мужчине на мозг, не давая расслабиться.  Ему все же удается подремать около двух часов — эпл вотчи показывают два ночи. В квартире тихо. Арсений больше не может лежать в постели, поэтому поднимается и идет на кухню, чтобы съесть голубики и успокоить бушующее сознание.  По пути он заглядывает и в гостиную — Антон, конечно, спит. Арсений замечает одеяло на полу и не может пересилить заботу, развивающуюся в теле, — он поднимает одеяло и накрывает им парня, который от холода скукожился весь.  Арсений ест голубику в полутьме — не хочет светом разбудить Антона. Он впервые за последние два месяца не обнаруживает внутри суицидальных мыслей или убежденности в бессмысленности бытия, которую так часто закидывала ему депрессия. Он просто чувствует фоновую тревогу и тоску, которая кошкой скребется где-то у ребер.  Но заснуть все так же не может. Сидит на середине кровати, сложив ноги по-турецки, и пытается сделать медитацию, чтобы расслабиться и отпустить навязчивые мысли. И у него почти получается, но резко раздаются шорохи и Антонов шепот. Арсений от неожиданности вздрагивает и пугается — сердце уходит в пятки.  — Ты чего не спишь? — Антон сонный совсем, в одеяло укутывается и ногами шаркает по полу. Арсений уверен, что он теплый, но не отказался бы проверить. Хотел бы проверить, честно говоря.  — У меня бессонница уже вторую неделю, — Арсений обнимает себя руками и разглядывает Антона в темноте совершенно бесстыдно — парень все равно вряд ли заметит.  Антон переступает порог Арсеньевской спальни — и, будь это кто-то другой, Арсений бы уже возмущался и читал лекцию о личном пространстве. Но это Антон. Антону можно.  Он подходит к кровати и опускается на самый ее край. Арсений следит за каждым его действием неотрывно. Антон просто сидит и опять дергает ногти.  — Ты когда-нибудь влюблялся? — вопрос разрезает тишину квартиры так внезапно, что Арсений думает, не послышалось ли ему. Но Антон, кажется, правда это спросил. А сейчас терпеливо — насколько ему позволяет состояние — ждет ответа.  — Я… да. Наверное, да, — Арсений отвечает шепотом и чувствует, как ладошки становятся ледяными. Нервы шалят.  — И как это ощущается? — Антон поворачивается корпусом, двигаясь ближе и одеяло утягивая с собой. Арсений вскользь думает, что слово «уют» списали именно с вот такого Шаста.  — Как погружение без акваланга и ощущение, будто у тебя есть жабры, потому что тебе не страшно дышать под водой. Как выпрыгнуть с парашютом и понять, что умеешь летать. Как спать ночью без кошмаров, а на утро чувствовать себя бодрым и свежим. Как встретить кого-то, кто любит все твои трещины, которые казались тебе зловещими и ужасными. Как понять, что его имя начинается на «Ан» и заканчивается на «тон» и ты в нем по самые уши, — Арсения несет. Он не успевает осознавать до конца того, что говорит, но ему, в принципе, становится все равно, потому что Антон на середине монолога перекладывает свои ладони на Арсеньевские щеки и приближается к его лицу непозволительно — или все же позволительно — близко.  — А я думал, что как тишина в голове, отсутствие расфокусировки внимания, как звучание имени «Арсений» и как 16:00 в четверг, — Антон шепчет это почти в чужие губы и считает в голове до десяти.  — Шаст… — у Арсения тело прошибает такой знакомой паникой. Он правда внезапно осознает, что влюбился. И не просто так, а взаимно влюбился. Реально по самые уши.  — Дыши, — они сталкиваются кончиками носов и останавливаются в этом моменте. Просто соприкасаются ими, создавая трение и растворяясь в тишине такого интимного ночного момента.  Арсений руками лезет под чужое одеяло и нащупывает Антоновы бока — они правда теплые и мягкие. Антон весь — абсолютно такой.  У Арсения в голове — раздрай, его внутренние демоны не были готовы к встрече с тем, кто их сможет одним движением руки укротить, они не хотели поддаваться, но им ничего не оставалось — любовь еще не проигрывала ни одному даже самому зловещему демону.  — И никакие твои трещины не зловещие и не ужасные. Глупостей не говори, — Антон шепчет это и у Арсения в голове эта фраза обозначается флажком как конечная. Потому что это она и есть.  Потому что Арсений просто врезается губами в чужие губы. Они просто сталкиваются языками, просто кусает Антонову нижнюю пухлую губу, просто случайно совсем тихо стонет в поцелуй.  И просто случайно перекладывает руки к Антону на шею, пересаживаясь к нему на бедра и обвивая ногами его талию. Шаст свой кокон из одеяла раскрывает и приглашает к себе — Арсений и не против. Прижимается телом к телу, чувствуя, как спину окутывают Антоновы руки и как на плечи опускается тяжелое одеяло.  И целует вновь. Не разгоняет их, не переходит границу между нежностью и мучительным возбуждением, не пытается победить в этой гонке. Хотя это и не гонка вовсе — поэтому Арсений успокаивается. Здесь ему и не нужно побеждать.  Антон целуется ласково. Именно ласково. Улыбается в чужие губы, гладит бока и чуть выпирающий живот, пальцами проникает под резинку домашних штанов и касается впадинки на пояснице.  И у Арсения, как по Лермонтову, смиряется в душе тревога и морщины на челе расходятся окончательно, потому что конкретно в этот момент он чувствует себя бесконечно любимым.  Он чувствует себя в безопасности в чужом коконе из одеяла, в теплых объятиях и в трепетных поцелуях.  Он растворяется в этом моменте полностью. Опять сталкивается носом с Антоновым, опять дышит с ним одним воздухом на двоих, опять чуть шевелит головой, чтобы создать между носами трение.  — Ты будешь большой ложкой? — вопрос в тишине этого момента появляется так внезапно, что Арсений даже не успевает сообразить, почему спросил это так внезапно. Но Антон лишь улыбается мягко, прислоняется лбом к Арсеньевскому и чмокает его губы.  — Конечно.  Они ложатся — кровать резко начинает казаться слишком большой, потому что Антон обнимает Арсения поперек груди крепко, прижимает спиной к себе ближе, целует в висок и в лоб, пока опирается на локоть и рассматривает мужчину сверху вниз. Они буквально сливаются будто, становясь одним целым.  И Арсений чувствует, что в этом едином целом наконец-то обнаружил ту часть себя, которой ему так не хватало. Часть, которая стремится любить и чувствовать, которая умеет это делать абсолютно искренне и которая помогает Арсению почувствовать себя по-настоящему живым.  Любовь к другому человеку пробуждает в нем то потерянное ощущение дома, которое он уже отчаялся найти. Но с Антоном, оказывается, это ощущение нашлось проще простого.  Мужчина знает, что их путь не будет легким, потому что… просто не будет. Но сейчас Антон обнимает его поперек спины, носом зарывается в волнистые волосы, которые пахнут кокосовым шампунем, и шепчет, что не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Арсений не хочет тоже, но течение времени он давно научился принимать.  В конце концов, он знает, что впереди у них — еще бесчисленное количество ночей и дней, проведенных рядом, если оба захотят.  А пока мужчине достаточно знать, что Антон стал большой ложкой и что первый Арсеньевский поцелуй получился лучше, чем представляла его больная фантазия.  Потому что с Антоном просто не могло быть иначе.  Потому что Арсений, наконец, выбил у судьбы-злодейки право на хрупкое счастье, которое, он надеется, станет надежным и вечным.  Депрессия впервые за последний месяц перестает биться в истерике и дает Арсению право на то, чтобы посмотреть во сне на темноту, а не на кошмары. Депрессия будто отступает в сторону, позволяя Арсению ощутить себя любимым.  Позволяет Арсению ощутить себя маленькой ложкой.  Любимой ложкой, которую бережно притягивают ближе.