осенью тоже клево

в камине уже привычно трещат щепки, разлетаясь куда-то вверх искорками, за которыми, словно завороженный, наблюдает Арсений. крошечный календарь на кирпичной стене показывает девятнадцатое сентября — а парню кажется, что сейчас в права вступает октябрь. он приносит за собой ветра, желтые листья, нужду в том, чтобы кутаться в клетчатых шарфах, а еще — удивительное спокойствие. такое ощущение абсолютного умиротворения не приносит ни одно лето. по полу ползет сквозняк в виде холодного воздуха, который неприятно скользит по Арсеньевской пояснице и вызывает толпу мурашек, приготовившуюся бежать вверх по телу. Арсений слышит звук открывающейся двери — Антон вернулся, наконец. Арсений одергивает задравшийся свитер, который ему на два размера велик и который был нагло украден у Шаста, голые ступни засовывает в тапочки, закатывая глаза от удовольствия — ноги буквально тонут в мягкости и тепле новогоднего подарка мамы, и идет встречать своего молодого человека — от этой чужой социальной роли снова почему-то подгибаются ноги. — привет, родной, — Антон как раз стягивает клетчатое пальто, которое Арсению больше напоминает одеяло — оно теплое и большое. такое же, как и Антон. он, кстати, кладет руки на Арсеньевскую шею, не подумав, видимо, об их температуре, потому что Арсений вздрагивает, сразу же отпугивая от себя парня. — блин, они холодные, прости пожалуйста, я не подумал, прости, — Шаст шебечет совершенно умилительно, поэтому Арсений лишь улыбается, качает головой и уже свои руки кладет на чужую шею, целуя сразу в губы. — все хорошо, не переживай, — Арсений ловит Антонов взгляд, чтобы через налаженный зрительный контакт передать простое «выдыхай». и Антон выдыхает, долго грея руки под горячей водой и так же долго обнимая Арсения на темной кухне их двухэтажного дома. они совсем недавно открыли друг в друге абсолютную любовь к объятиям. чтобы долгие, чтобы такие, которые сердцем к сердцу, грудью к груди, чтобы руки обвивали шею, чтобы медленное дыхание на ухо. Арсений всегда фанател по таким долгим объятиям, но думал, что окружающие его не поймут — все обнимались коротко и быстро, словно не хотели задерживаться с касаниями другого человека. словно не хотели разрушать свою привычную скорлупу. Антон всегда фанател не только по объятиям, но и по любым прикосновениям — он был тактильным до ужаса и всегда этой своей черты смущался и отнекивался. мол, нет, я случайно положил голову тебе на плечо, просто шея затекла. мол, ой, сбился внутренний таймер на допустимое время для объятий. а потом они нашли друг друга и все в один миг стало правильным. жизнь стала лучше. — сварим глинтвейн? — Арсений сидит на кухонной столешнице и болтает ногами, ловя взгляд Антона. он смотрит как-то особенно тепло. в груди у Арсения разливается патока со вкусом, кажется, меда и любви. такой большой и осязаемой, что он улыбается и, когда Антон подходит к плите, притягивает его к себе, разводя ноги в стороны и утыкаясь носом в его шею, вдыхая родной запах. — если будем продолжать вот так — то мы сварим не глинтвейн, а друг друга, — Антон шепчет это прямо Арсению на ухо, опаляя горячим дыханием. — сварим в чем? у меня уже кипит, — Арсений улыбается и чмокает Антона в кончик носа. — в любви, очевидно, — Шаст отвечает шепотом опять и целует Арсения уже в губы, не углубляя поцелуй и человека напротив не распаляя, а просто окутывая абсолютной нежностью, которую так хочется потрогать и насладиться ею сполна. Арсений и наслаждается. он заливает в кастрюлю красное вино и мешает, наблюдая, как на поверхности начинают появляться пузырьки от кипения, а само вино начинает отдавать терпким и насыщенным запахом, который ударяет прямо в нос и остается там же. Антон на фоне закрывает окна, шаркая ногами и напевая, кажется, girl in red. романтик, что сказать. когда Арсений засыпает в кастрюлю палочки корицы, нарезанный апельсин, гвоздику и кардамон, к нему подходят со спины и обвивают туловище крепко-крепко, укладывая подбородок парню на плечо и вдыхая аромат тоже. — а там дождь пошел, — у Антона голос хриплый и тихий, но Арсений все равно слышит каждую буковку. — завтра можно будет пофоткаться возле луж и листьев, если хочешь, — и, был бы Арсений котом, то непременно бы сейчас замурчал или завыл от того, насколько этот человек хороший во всех смыслах и отношениях. от макушки до пяток. — а попинать кучи листьев и похрустеть ими? — Арсений поворачивает голову, окончательно отвлекаясь от глинтвейна, и целует Антона в щеку. — все, что захочешь. Арсений правда начинает мурчать, хоть и не умеет.

***

запахи глинтвейна распространяются на весь дом. Антон расстилает на дощатом полу возле камина несколько пледов и одеял, создавая подобие кокона. Арсений приносит в этот кокон две кружки с горячим напитком, от которого идет пар, и ложится спиной на Антонову грудь. Шаст облокачивается спиной на диван позади, заранее расставляет пошире ноги и обвивает Арсеньевское тело своими длинными руками в мягком свитере. они пьют глинтвейн в тишине, которую прерывают только шум дождя — он громко стучит по окнам и стекает по крыше вниз, — треск камина напротив и ровное спокойное дыхание двух парней, которые просто лежат в своем небольшом домике в объятиях друг друга. глинтвейн получается на редкость вкусным. привкус спирта смешивается со специями, которые так хорошо ощущаются на кончике языка. Арсений прикрывает глаза и откидывает голову на Антонову грудь, растворяясь в этом моменте полностью. замерзшие руки пощипывает от тепла напитка в них. камин отдает жар, согревая окончательно. — вкусно очень, — Антон говорит это тихо-тихо и губами находит Арсеньевский висок, оставляя на нем невесомый поцелуй. — научишь потом? Арсений лишь кивает, не в силах ответить, и улыбается, ощущая, как Антоновы руки блуждают по его телу, вырисовывая круги, а губы то и дело прикасаются к его лицу. Антон то ли распаляет, то ли играет — Арсений не понимает или не хочет понимать. он хочет быть занеженным и залюбленным. он хочет навсегда остаться в этом моменте — чтобы дождь за окном, глинтвейн в руках и тепло от камина. чтобы всегда и навечно, как в том сериале, который Арсений обязательно уговорит Антона однажды посмотреть. Антоновы непослушные руки лезут уже под резинку свободных домашних штанов, но не дальше. просто шаловливо поглаживают нижнюю часть живота и задевают тазовые косточки, вынуждая кровь медленно начать отливать от мозга и перемещаться куда-то вниз. Арсений рефлекторно облизывает губы и выдыхает судорожно, когда Антон подушечками пальцев проходится по возбужденным чужим соскам. чувствительным до ужаса, кстати. «все-таки распаляет» — приходит к выводу Арсеньевское сознание и радостно хлопает в ладоши. сознание падко на нежность и прикосновения всякого рода — таких откровенных особенно, если быть честными. Арсений залпом допивает глинтвейн и отставляет его на пол, чтобы не мешался. у Арсения есть дела поважнее. это дело сейчас игнорирует чужое возбуждение и руками продолжает блуждать по разнеженному телу. Арсений сам поворачивает голову, неудобно изгибая шею, и притягивает Антона к себе, врезаясь в его губы и вплетая язык в чужой рот сразу же. этот чужой рот изгибается в улыбке и на поцелуй отвечает с особенным рвением. Арсений разворачивается и седлает Антоновы бедра, обвивая руками шею. возбуждение друг друга ощущается слишком сильно, потому что они буквально соприкасаются там. дождь продолжает шуметь за окнами, а камин продолжает трещать. от глинтвейна продолжает валить пар, а пледы отдают тепло. время не останавливается, момент тянется медленно, но Арсений все равно очень хочет замедлиться окончательно, поэтому берет паузу и вынуждает Антона взять паузу тоже, потому что просто приближается к чужому лицу и соприкасается кончиком носа с Антоновым. Арсений выдыхает и трется носом-кнопкой о родной нос напротив. у Антона глаза прикрыты, а привычная складка между бровями разглажена. его лицо целиком и полностью выражает спокойствие, похожее на штиль в бесконечно бушующем море. на островок с пальмой посередине, на котором хочется остаться подольше, чтобы погостить и отдохнуть. на сон без кошмаров и на то состояние, когда утром ощущаешь себя выспавшимся, а не разбитым. а потом Арсений не удерживается от нахлынувших чувств и опять Антона целует, стягивая с себя свитер и продолжая их игру с целью распалить друг друга. камин же распалили — значит, дело за малым. Шаст отвечает еще активнее, чем минутами ранее, стягивая свитер и с себя. они теперь соприкасаются голыми торсами — и это еще интимнее, чем соприкасаться членами, ей богу. Арсений не замечает, как оказывается без домашних штанов — замечает лишь ухмылку Антона на то, что парень снова без нижнего белья. Шасту на ум наверняка приходит его любимый мем про «позвони мне», но он все-таки ничего не говорит, потому что целовать Арсеньевское разнеженное тело оказывается куда интереснее и приятнее. парень стонет совсем тихо, но сегодня, кажется, им обоим не хочется громких и пошлых звуков на весь дом, скрипящих от резких и частых движений половиц, сорванного голоса и кучи засосов по всему телу. сегодня им хочется тихой нежности. рафинированной. Арсений помогает Антону стянуть штаны и пятками упирается в чужую поясницу, притягивая того ближе и прикрывая от ощущений глаза, когда Шаст членом проходится по ложбинке между ягодиц будто случайно. — я не хочу показаться ебать, каким ответственным, но презервативы, Арс… — Антон говорит что-то еще, но у Арсения в голове стоит лишь шум и признания-признания-признания, которые очень хотят вырваться наружу. он заводит руку между их телами и накрывает Антонов член рукой, размазывая смазку и заводя еще сильнее. но у Шаста в глазах все-таки трезвости больше, чем возбуждения, поэтому Арсений прерывает увлекательное действие коротким: — Шаст, мы недавно проверялись. я тебе доверяю полностью, ты, надеюсь, тоже. пожалуйста, — вот это слово всегда на Антона действовало лучше всего. после этого «пожалуйста» взгляд напротив затуманивался, а на щеках выступал еще больший румянец. вот и сейчас Антон просто бегает глазами по Арсеньвскому лицу и, не находя никаких невербальных сигналов о прекращении сие безобразия, проникает в Арсения сразу двумя пальцами, растягивая уже и без того мягкое тело. а потом целует сразу глубоко, отвлекая от неприятных ощущений. Антон толкается сначала только головкой, боясь причинить боль, и не успевает воспротивиться, когда Арсений пятками давит на его спину, заставляя толкнуться почти на всю длину. — что ж ты делаешь, родной, — Антон замирает, давая человеку под собой время привыкнуть, между тем продолжая рассматривать Арсеньевское лицо без единой морщинки или изогнутых бровей. на нем будто выведено такое понятное и осязаемое «хорошо». — давай, — движения плавные и размеренные, но наполняющие. Антон входит на всю длину, а Арсений принимает полностью, раскрывая уже не только душу, но и тело. у них у обоих уже буквально горят тела из-за обжигающего жара от камина. или все-таки из-за обжигающих чувств друг к другу. движения перерастают в резкие и размашистые. Арсений разводит ноги шире и голову откидывает назад, предоставляя Антону свободный доступ к такой целовательной, как он выражается, шее. Шаст и целует — каждый сантиметр, каждую родинку и каждый выступ от артерий. Арсений кончает с тихим стоном. у него дрожит живот и бедра, пульсирует член и дрожат ресницы. он притягивает Антоново лицо к себе и губами прихватывает нижнюю, оттягивая и цепляясь языком за чужой. — я люблю тебя, Шаст. больше, чем осень, глинтвейн или путешествия. больше всего на свете, — он шепчет это прямо в чужие губы и специально сжимается вокруг Антонова члена, замечая, как по его лицу расползается предоргазменное напряжение вперемешку с наслаждением. он слушает, конечно, впитывает в себя каждое слово, выжигая эти предложения на подкорке сознания. и выходит из совсем уже горячего и поддатливого тела в последнюю секунду. просто целует Арсения в уголок губ и кончает с протяжным выдохом. — я тоже, Арс. ты знаешь, что я тоже, — Арсений кивает расслабленно и руками обвивает чужое обессиленное тело. Шаст лежит на нем полностью, они оба — в слюне и сперме, но за окном стучит дождь, на столе их ждет уже остывший глинтвейн, пледы отдают тепло, а в камине продолжают лететь искорки от треска древесины. они любят друг друга больше всего на свете. все остальное начинает казаться таким неважным и незначительным. этой ночью они действительно варят друг друга в тотальной и абсолютной любви, размешивая рафинированную нежность, которая смешивается с кровью и начинает растекаться по венам.