Не(обоснованные) подозрения.

Осенними дождливыми днями Шарик любил лежать у камина на сложенном вчетверо мягком клетчатом пледе. Поленья так славно потрескивали, тепло приятнейше воздействовало на располосованную Шарикову голову.   – Нечего его, разгильдяя, бáловать, - ворчала Дарья Петровна, но профессора ослушаться не смела. Профессор сидел на диване, на который четвероногим хода не было, и читал большущую толстенную книгу. Укушенный Борменталь, бледный как полотно, полулежал на том же диване, голову свою расположив у профессора на плече. – От Севильи до Грена-а-ады… - Протянул Филлип Филлипович, не как обычно, даже печально будто. – Профессор, умоляю… - простонал укушенный, и Шарик заметил, из уголка глаз у него вытекла пара хрустальных капель.  – Ну что вы, голубчик, держитесь! Лекарство скоро подействует, и вам станет легче. Шарик знал, как бы холоден профессор ни был на людях, наедине никогда ещё не общался с Борменталем иначе. Все эти «голубчик», «друг мой», а если уж «Иван Арнольдович», то таким голосом, каким матери не говорят своим пухлощёким свёрткам в колясках. Разведут сопли, хуже, чем вечером в Сокольниках. Там летом на каждой лавочке, под каждым деревом, около каждого моста по вот такой вот паре. За руки держатся, слова говорят всякие, нежные и красивые, смотреть противно! Впрочем, бывает, паренёк хочет показать себя своей барышне, так и подзовёт бывало Шарика, и скормит ему кусочек сосисочки, или голову рыбью.  Об этом периоде своей жизни Шарик вспоминать не любил. Теперь он холёный буржуазный пёс, с ошейником, гуляет на кожаном поводке с Зиной. Ест досыта, спит в тепле, даже сидеть научился как попросят. Это тот, укушенный, летом взялся его «дрессировать». То ли пациентов тогда было мало, то ли вконец он надоел Филлип Филлипычу, и тот выгнал его в гостинную. А что Шарику, не дурак же он последний? Коль кусок сахара дают просто за то, чтобы вовремя пригвоздить круп свой к полу - отчего бы не сесть? В последнее время Борменталь по вечерам любил показывать профессору, чего они достигли с Шариком. И по полу кататься научились, и руку подавать, даже на лапы задние становиться, правда ненадолго. И Шарику нетрудно, и сахар вкусный, сладкий и на языке так и тает… Филипп Филиппович смеялся без остановки и потом долго ласково хлопал дрессировщика по плечу и гладил Шарика по голове. Но вот учитель его в последнее время сдал. Третьего дня пришёл в квартиру весь вымокший, попал под сильнейший октябрьский ливень. Профессор как из театра вернулся, отряхивая большой чёрный зонт от мерзких холодных капель воды, так долго на Борменталя ругался, как нерадивого гимназистика его отчитывал. А тот только отмахивался: «Не стоит обо мне беспокоиться, ну что будет от лёгкого баловства природы, право слово!». Закономерный результат состоял в том, что уже второй день укушенный валялся на диване пластом и дрожал, будто замёрз. Шарик даже подходил к нему, чтобы убедиться, однако тепло от Борменталя исходило как от печки. Зина качала головой и вздыхала про себя. Филлип Филлипович хмурил брови и то рвался перенести больного в свои покои, то разослать письма всем своим знакомым терапевтам и вирусологам, в том числе тем, кто сейчас живёт в Англии, Франции и далёкой Америке. – Вот случай будет, если я ни разу никого… ни на операционном столе со вспоротым брюхом, ни в горячке, ни с кровотечением… И ведь не потерял! А своего же ассистента, своего же коллегу, своего… От банальнейшей энфлюэнцы… Вот глупость получится, да, Шарик?  Шарик из поддержки скулил и тёрся головой о ногу профессора. Пёс поднял ухо и прислушался. На первый взгляд ничего необычного. Прерывистое хриплое дыхание Борменталя. Профессор задумчиво вздыхает, качая ногой. На кухне Дарья Петровна чистит картошку, Зина штопает пальто, причём хочет сделать вид, будто так оно и было. Нет, постойте! На лестнице! Идут!  Шарик вскочил с пледа и оглушительно залаял. – Ну чего ты? - недовольно вздохнул Филипп Филиппович. Глупый! По лестнице идёт толпа! К нам идёт! Много людей идёт, кто-то явно не отсюда! А если это жандармы? Шарик залаял ещё громче. Борменталь трясущимися руками попытался заткнуть уши, но от слабости не сумел, ладони упали на пуховое одеяло.  К собачьему лаю прибавились трели звонка и грубый стук в двери. Шарик глухо зарычал. – Зина! Открой! - профессор спешно накинул пиджак и пригладил усы. «Я скоро вернусь. Постарайтесь заснуть, родной», - прошептал он Борменталю на ухо. В прихожей уже шумели, Шарик выскочил к пришедшим. «Филипп Филиппович…» - в бреду прошептал больной. Профессор вздохнул и, не удержавшись, украдкой поцеловал горящий лоб Ивана Арнольдовича и сей же миг вышел из комнаты, собранный и хладнокровный.

***

В прихожей толкался народ. В углу, прижатые к стене, возмущались несколько беззубых старух, пришедших потому, что люди куда-то шли, а значит, надо идти за ними. По тому же поводу пришедшие беспризорные мальчишки пытались влезть в двери и тоже поучаствовать в давке, но их всякий раз кто-то выталкивал. Особо активные пролетарии-жители дома пришли из огромного чувства патриотизма и из огромного же чувства патриотизма создавали огромное количество шума.  По центру стояли два милиционера. Один тонкий и важный, как котяра с Причестенки, другой круглый и какой-то скромный и несерьёзный. В руках и важного был блокнот, в котором он постоянно чирикал своим карандашом, у круглого через плечо была большая сумка, на манер тех, что носят почтальоны. За их спинами собралось всё домоуправление, во главе со Швондером. Мерзкая натура, на удивление мерзкая. Каждый раз, когда он приходил, Профессор потом клал себе мокрый платок на лоб, а Борменталь нервно расхаживал из угла в угол и ругался сквозь зубы. «Не унижайте себя, друг мой», говорил Филипп Филиппович, а потом они долго-долго сидели на диване, держась за руки, и курили папиросы. – Что здесь происходит? - строго спросил профессор. Шарик, стоящий рядом, недовольно ворчал. Из кухни за происходящим наблюдали Зина и Дарья Петровна, вид имевшие испуганный и тревожный.  Швондер вышел вперёд, выгнув грудь колесом и руки устроив по швам. – Профессор, я вынужден, от имени коммунистического народа города Москвы и нашего Нар.Совет.Информ.Гор.Строй.Прод.Ком.Домоуправления в частности, предъявить вам обвинение!  – Очень интересно, - Филипп Филиппович скрестил руки на груди и нахмурился, хотя казалось, куда уж сильнее, - И в чём же  нар-гор-прод меня обвиняет? Швондер повернулся так, чтобы в первую очередь обращаться к милиционерам, а потом уж к хозяину квартиры. – Я обвиняю Профессора Преображенского Филиппа Филипповича в укрывательстве на своей жилплощади незаконного жильца Борменталя Ивана Арнольдовича! Как представитель домоуправления отмечу, метраж квартиры не предусматривает наличие ещё одного жильца! Мы же располагаем всеми сведениями, что вышеупомянутый Иван Арнольдович несколько дней проживает на территории квартиры вышеупомянутого Филиппа Филипповича! Более того, из поддержания общественного порядка, я вынужден сообщить, что вышеупомянутые товарищи, или, как они изволят величать себя «Господа», очевидно состоят в блудном сожительстве!  Все в мгновение ока затихли и посмотрели на профессора. Филипп Филиппович сначала побелел, потом покраснел, потом позеленел от злости. На пару шагов он приблизился к Швондеру, имея вид голодного тигра. Швондер в момент сообразил, что пахнет жареным и спрятался за спинами сотрудников правопорядка.  – Могу я узнать, на каком основании вы обвиняете меня в подобных занятиях?  – Товарищ, - тощий миллиционер вежливо и ненавязчиво оттеснил профессора на пару шагов вглубь дома. Толстый его коллега топтался рядом, и вид имел самый заинтересованный, - нам нужно поговорить наедине. Шарик мгновенно сообразил - будут требовать денег. В сущности, этим товарищам, одному и другому, нет никакого дела, в каком сожительстве находятся профессор и его ассистент. Будь они хоть трижды в блудном сожительстве, или вовсе женатые. Главное, чтоб рублей семьдесят отсыпали, а у профессора можно попросить и рублей двести. Дарья Петровна в таких ситуациях с жаром сказала бы «А мышиных жоп под соусом бемшармэль они просить не будут?». Борменталь как бы случайно ушёл бы в столовую, где на комодике в верхнем ящике лежал парабеллум. Укушенный сам принёс его когда-то давно, Шарик не знал зачем, но дело было связано с некоей огромной ошибкой профессора, о которой старались говорить как можно реже, а лучше и вообще не вспоминать. Филипп Филиппович мягко пожурил бы Дарью Петровну, погасил бы пыл Борменталя одним взглядом и чинно пригласил бы жандармов в кабинет. Товарищи милиционеры ещё не знали, что у профессора в кабинете есть тетрадка. А на обороте в тетрадке записаны важные номера. Филипп Филиппович часто сетовал, что приходится звонить, а не отправлять письма, но не мог не отметить, что так проблема решается в разы быстрее. Один звонок по такому важному номеру - и всех нарушителей спокойствия как ветром сдует. Не в первой. Шарик проскользнул в кабинет и устроился под столом у ног профессора. Уж очень хотелось посмотреть, как миллиционеры будут краснеть, заикаться и просить прощения, сняв фуражки, мусоля их в мокрых от страха ладонях.

***

Иван Арнольдович очнулся под вечер. Он чувствовал себя отвратительно, но уже лучше, чем утром. Тело не слушалось совершенно. После пяти попыток поднять голову Борменталь бросил это бессмысленное занятие и ограничился открытыми глазами. Иван Арнольдович соображал слабо, но сумел понять, что лежит он не в гостиной. Большая кровать с медными набалдашниками, тяжёлое пуховое одеяло, стёганное шерстяными нитками, мягкая подушка. Бархатные шторы были спущены, и в помещении царила темнота, разбавленная жёлтым светом керосиновой лампы.  Филипп Филиппович дремал в кресле, подвинутом к прикроватной тумбе, на которой помимо лампы стоял таз с водой и с десяток аптечных бутыльков мутного стекла с сигнатурами.  – Профессор… - прохрипел больной, голос его звучал, как поцарапанная граммофонная пластинка, тихо и скорбно. – Очнулись, доктор? Замечательно!  Филипп Филиппович встрепенулся, открыл глаза и вскочил с кресла. Борменталь на миг почувствовал прикосновение тёплых пальцев, когда профессор снимал с его  воспалённого лба нагретую мокрую тряпку.  – Я уже начал беспокоиться, не стоит ли колоть адреналин. Часа четыре назад я уже дал вам дозу анальгина, не хотелось бы нагружать ваш организм ещё больше.  Преображенский прикоснулся двумя пальцами к шее, прощупывая пульс. Кивнув своим мыслям, он отстранился, поправил одеяло и подкрутил фитиль керосиновой лампы, чтобы та горела ярче. – Я сейчас же распоряжусь об ужине для вас. И не возражайте! Даже не думайте! Вам сейчас нужно набираться сил.  Через пару минут в комнату вошла Зина, одной рукой держа поднос с дымящейся глубокой тарелкой, а другой - прижимая к боку таз с водой, в котором плавали кусочки льда.  Профессор аккуратно усадил Ивана Арнольдовича так, чтобы он полулежал , опираясь спиной на подушки и сам заправил накрахмаленную салфетку в ворот ночной рубашки. – Еда, голубчик, штука непростая. А ну-ка, позвольте, куриный бульон, наваристый, Дарья Петровна старалась, извольте отведать, друг мой. Э-ээ нет, не трудитесь, вам сейчас тарелку не взять, силы не те. Не смущайтесь, доктор, нет в этом ничего пошлого, чтобы помочь больному человеку. Борменталь был в смятении. Кто бы это увидел! Светило хирургии, учёный мировой величины, мыслитель и гений Преображенский Филипп Филиппович! Этот великий святой человек, ради ничтожной фигуры Борменталя падает до работы сестры милосердия! Убелённый сединами муж и наивная девочка без опыта и образования! Кормить пациента обедом с ложки! Какое унижение достоинства! Какой стыд! – Не говорите глупости, - сказал Филипп Филиппович мягко. – Но я ничего… – Я вижу всё по вашим глазам, Иван Арнольдович. Бросьте вы это. Мне только в радость помочь вам.  Доктор смущённо улыбнулся и отвёл взгляд. – Вот и оттрапезничали, - заключил Филипп Филиппович, убирая чашку с бульоном на тумбу, - Чаю не желаете?  – Спасибо, профессор, не стоит.  Профессор только усмехнулся в усы и отвернулся, перестукивая склянками и ампулами.  – …кто всех прелестней, Песнь и кровь свою отдам, - Преображенский поправил одеяло, ненароком коснувшись руки Ивана Арнольдовича, - а таблетки эти, доктор, мне ещё полгода назад выслали из Швейцарии. Профессор Конева писала, что поднимают даже мёртвого!  – Благодарю профессор, вы столь добры ко мне… Мне неловко… - Борменталь опустил глаза и поджал пересохшие губы.  – Ну, что за новости! - профессор присел на кровать, мягкая перина промялась его весом. Тёплые руки Преображенского аккуратно сжали ладонь Борменталя, согревая холодные пальцы, – запомните, голубчик, не страшитесь моей помощи. Вы не становитесь в моих глазах слабее. Не становитесь обузой. Вы очень для меня важны. – Мне стоит уже запомнить это, - прошептал Иван Арнольдович, - Вы повторяли это так много раз… – И я буду повторять! - с жаром воскликнул профессор, - Я буду повторять это сотни, тысячи раз! Столько, сколько нужно, чтобы у вас даже мысли не возникло о том, что мне не к лицу о вас заботиться!  Борменталь улыбнулся. Не вымученно, не печально, искренне. Преображенский улыбнулся в ответ, переместив руку на горящую от лихорадки и смущения щёку доктора.  *** Шарик лбом толкнул дверь в комнату Филиппа Филипповича. Весь вечер он крутился на кухне, стараясь урвать кусочек свиники пожирнее, пока Дарья Петровна стряпала мясной пирог. Кухарка поносила честного пса на чём свет стоит, даже старой чёрной кочергой замахнулась. Шарик на проблемы с головой отродясь не жаловался, и убежал скулить под табуретку к Зиночке. Зина была ангел, а не девушка. Погладила, приласкала, за ушком почесала милосерднейше. А потом провернула шутку: сказала Дарье Петровне, что в окне увидела привидение покойного профессора Пирогова, и пока та бегала посмотреть, схватила кусочек поросячьей лопатки и кинула под табуретку, непринуждённо эдак, шутя. Обман в момент был раскрыт, и Дарья Петровна заругалась на Зину ещё пуще, чем на Шарика, но девушка только смеялась заливисто, да так, что и кухарка фыркнула, для приличия замахнувшись на «шельму бесстыжую» полотенцем.  В спальне было темно. Керосиновая лампа догорала и светила маленьким, тревожным огоньком. Шарик, аккуратно, стараясь лишнего шума не издавать и когтями по полу не стучать, дошёл до кровати.  Филипп Филиппович спал без одеяла и без обыденной своей ночной одежды. Профессор на ночь надевал длинную белую сорочку, а сейчас лежал на кровати в белой рубашке на пуговицах, бархатном халате и брюках. На груди у него лежала всклокоченная голова Борменталя, и его же бледная рука обхватывала Преображенского за талию. Во сне доктор, укутавшийся в одеяло, глубоко, несколько хрипло дышал, носом уткнувшись в мягкий, тёмно-бордовый бархат. Рука профессора мягко лежала у ассистента на плече. Филипп Филиппович улыбался, будто ему снилась целая телега Краковской колбасы.  Шарик легко прыгнул на кровать и устроился у профессора в ногах. Свернулся калачиком, зевнул, едва не вывихнув челюсть и зарылся поглубже в рыхлый матрас. За окном наступила ночь. Накрапывал мелкий дождь. И всё было так, так и следует. А через пару недель, когда Борменталь, всё ещё бледный, но уже здоровый, выйдет выгулять Шарика, на двери он обнаружит листок бумаги. Каллиграфическим почерком профессора Преображенского на том листке будет выведено: «Профессор Ф. Ф. Преображенский временно не принимает. Тяжёлый случай!»