Самое ужасное чувство на свете

Как думаете, какое самое ужасное чувство на свете? Может быть, осознание, что тебя предал самый близкий человек? Или стыд, когда ты позоришься перед толпой? Может, смерть близких? Или бессилие, невозможность что-то исправить? Или наоборот, неопределённость, когда в твоих руках сотня ниточек, каждая из которых манит к себе, а выбрать нужно лишь одну? Ничто из этого. Барси знает правильный ответ. Самое ужасное чувство на свете — смотреть в родные глаза и не видеть отражения своих собственных чувств. Самое ужасное чувство на свете — понимать, что вся ваша близость пропала, и все моменты существуют только в твоей голове, где замерло прошлое. Самое ужасное чувство на свете — быть свидетелем на свадьбе того, кого любишь до срывающегося пульса. А самое поганое — отказать было ну совсем невозможно. — Барси-и-и, — улыбающийся во все тридцать два Санчез появился на пороге его базы. — Привет, — удивлённый таким внезапный визитом Барси гостеприимно пропустил его в дом. — Да я ненадолго, просто лично спросить хотел, — отмахнулся Санчез, замирая на пороге. Сердце замерло в груди — оно тонкой ниточкой связано со всем остальным телом, её разорвёшь — и погибнешь. — Барси, — серьёзно начал он. — У меня к тебе вопрос вселенских масштабов. Барси кивнул, показывая, что слушает. — Ты будешь моим шафером? — выпалил он. Ниточка оборвалась — а Барси почему-то всё равно продолжил дышать. — Да, — ответил он. — Почту за честь. Санчез заулыбался, благодарно хлопнул его по плечу и, поддержав ерундовую болтовню, ускакал восвояси, оставляя Барси в выжженном пепелище собственных надежд. И правда — ну вот на что он надеялся? На что вообще можно было надеяться, когда из памяти Санчеза пропало так много важного? — Давай, не ленись, — потряс его за плечо Барси. Санчез буркнул что-то невразумительное, отвернулся к стене. — Сейчас на тебя воду вылью, — угроза действия не возымела: Санчез лишь дёрнул плечом, отчего одеяло сползло, оголило худое плечо и краешек острой лопатки. Барси жалостливо вздохнул — после чанк-бана друг сам не свой, на себя похож только отдалённо: похудел, осунулся, так ещё мало напоминает человека — больше на вялое создание смахивает, которому тяжело даже двигаться. Он усадил его, дурашливо ухватил бледное лицо ладонями и потряс — Санчез неохотно приоткрыл один глаз, сверкнул расплавленным золотом во взгляде. — Ты спишь шестнадцатый час, — уведомил его Барси. — Давай, по расписанию, завтрак-душ-прогулка. — И откуда ты такой заботливый взялся, — пожаловался Санчез, жмурясь и усиленно моргая, прогоняя сонливость. — Не хочу я ничего, отвянь! Барси осуждающе на него зыркнул исподлобья, надеясь друга устыдить — тот лишь прижал голову к плечу, продолжая смотреть. — Не пойду я никуда, — решил Санчез и завалился назад. Барси пожал плечами — мол, так уж и быть, не ходи — и осторожно уселся на постель, чтобы не отдавить «пациенту» ничего. Нащупал ноги, пораскинул мозгами и просто, бесхитростно взял его на руки. Санчез взвизгнул, вцепился ему в плечи: — Ты чего творишь?! — Ты идти никуда не хотел, вот, пожалуйста, никуда и не идёшь, — насмешливо сообщил Барси, продвигаясь в сторону кухни. — Придурок, — припечатал Санчез. — Скажи ещё, что и в душ меня потащишь. — Если понадобится, я тебя даже раздену, — пообещал Барси, давя собственное смущение. Санчез притих — то ли представлял эту ситуацию, то ли смирился с обстоятельствами и теперь не знал, что сказать. Насильно кормить его не пришлось — Санчез, которого он усадил прямо на стол, стал поживее, чем тот, который валялся в постели; он капризно скривился на предложенный картофель и трижды отвергал все набрасываемые Барси варианты, как дитя малое. От помощи с душем он отказался наотрез: отправился сам, хромая и цепляясь за стены. Впрочем, послушно дверь оставил открытой, и Барси себя с собачкой сравнил, которая сидит и дожидается возвращения хозяина — только конкретно он боялся услышать звук падения, которое уже бывало дважды. От спавна здесь далеко, а потому — тихо и спокойно, и слабости Санчеза никто не увидит — а ему это было важно, Барси же знает. Он с ним не день и не два провёл — по ощущениям вообще полжизни. Как позже выяснилось — только по его ощущениям. — Я тебе не девчонка, чтобы на руках меня постоянно таскать, — удивительно резво отскочил от него Санчез и схватил трость. — Сам пойду, — объявил он и шмыгнул носом. Барси фыркнул, услужливо дверь приоткрыл и пристроился чуть позади, чтобы чуть что — подхватить. Слабость в теле всё ещё держалась, не позволяла жить на полную, но это огромный прогресс по сравнению с тем, что было до. Они прогуливались за пустой болтовнёй, и отчего-то Барси потянуло на ностальгию. На те времена, когда Новикони и в помине не было, и жили они с Санчезом вдвоём, бок о бок проходя через всё, что только можно представить. Они замерли у каньона — солнце красиво застряло меж облаков, и один-единственный луч с хирургической точностью прочертил дорожку к ущелью, серебря ленту тонкого ручейка, крошечным водопадом стекающего с обрыва. — А помнишь, как в конце второго сезона ты нас тепнул? Мы тогда ещё за руки держались… — вспомнил вдруг Барси, стараясь мечтательность голоса припрятать. — Чего? — с нервным смешком уточнил Санчез. Барси послушно повторил. — Нет, не помню, — странным тоном ответил он. Барси на него обернулся, посмотрел в глаза — и с ужасом осознал, что тот не пошутил, не вздумал прикольнуться — правда не помнит. Он зачем-то взял его за руку, точь-в-точь как тогда их пальцы переплёл — ладони у Санчеза холоднее, чем погода в Сибири — словно одним прикосновением мог воспоминание вернуть. Он зачем-то рассказывал о прошлом ещё и ещё, и на все вопросы «Помнишь?» Санчез мотал головой и говорил обречённое «нет», а потом выпутал руку и, на Барси не глядя, попросил: — Не делай так больше. Мир куда-то рухнул: треснул стеклянными осколками, как окна, разбитые в Гильдии, как ёлочная игрушка, которую игривый котёнок интереса ради сбил, как парашютист, перепутавший рюкзаки и обречённый погибнуть, как птица с подбитым крылом. — Пошли домой, — втянув в отказавшиеся работать лёгкие, просипел Барси и отвернулся от ущелья первым. С этого ущелья сбросилась его душа. Мир так и не восстановился полностью — в отличие от Санчеза, с каждым днём поправляющегося, и в какой-то момент Барси просто понял, что больше его помощь не нужна — и ушёл молча, ночью, не ожидая благодарности или чего-то такого. Влиться в жизнь Академии оказалось не так сложно, как представлялось, и дыра в груди потихоньку затянулась тонкой прозрачной плёнкой — ненадёжной, но действенной. — Я тебя уже дня три не видел. Ты всё-таки обиделся назад? — пошутил Санчез, заметив его однажды на спавне. Барси улыбнулся, мотнул головой, устало выдыхая. Плёнка на ране дрогнула. — Нет, — уверенно сказал он. — Чего ты со мной возишься? — спросил в один из первых дней Санчез, слепо пялясь в потолок, лишь бы на него не смотреть. Барси вздрогнул, продолжил перебинтовывать его руки в мелких кровоточащих царапинах — и угораздило же в душе поскользнуться, врезаться в стеклянную перегородку, разбивая её. — Потому что не могу просто так взять и бросить тебя, — всё-таки ответил он, пока на языке горчило честное «потому что я тебя, придурка, люблю». — Я тебя сильно тогда обидел, — прошептал Санчез, еле перебирая губами. Барси остановился, положил ладонь на его лоб, почти ошпарился, но не убрал, скользнул пальцами в волосы — неправильные, тусклые, белые — Санчез словно седой. — Поднимем тебя на ноги, и обижусь снова, — мрачно пообещал он, возвращаясь к бинту. Санчез дёрнул щекой, словно хотел что-то возразить, но так и не смог подобрать нужных слов. — Не надо, — попросил он сипло после пары минут молчания. — Что? — не понял Барси, бросил на него взгляд, не отрываясь от дела. — Обижаться назад, — эхом уточнил Санчез. Добавил: — Пожалуйста. — Я подумаю, — хмыкнул он, завязывая бантиком кончики бинта. — Готово! Теперь ты немножко мумия. — Зомби и мумия, замечательная пара, — слабо, не улыбаясь, пошутил Санчез. Барси помрачнел, кивнул, соглашаясь. И пара действительно замечательная — настолько, что Барси глазом моргнуть не успел, как они объявили о повторной помолвке. И это неожиданно оказалось больнее, чем Барси ожидал. Неожиданно больнее, чем он ожидал, оказалось слышать просьбу побыть на этой свадьбе свидетелем. — Ты меня ненавидишь? — робко, совсем не свойственно себе спросила Новикони за два дня до торжества. Она — совершенно очевидно — чувствовала за что-то вину и не понимала, как и что ей стоит сделать — это было понятно по бегающим глазам и нервно мнущим платье рукам. Барси устало покачал головой. — Я тебя не ненавижу, — убеждая самого себя, сказал он. — Ты любишь его, — возразила Нови. Барси скрестил руки на груди. — А он — меня, и женится он на мне, и ты в этом не виноват, это просто… — Она взмахнула ладонями, пытаясь подобрать нужное слово. — Я. Тебя. Не. Ненавижу, — перебивая её, чётко, отделяя каждое слово произнёс он. — Но недолюбливаешь, — упорствовала она, непонятно чего добиваясь. — Что ты хочешь услышать, Сон? — разозлился Барси. — Я не хочу тебя ненавидеть, потому что ты — его выбор. И если с тобой он будет счастлив, то так тому и быть! — яростно, рвано выпалил он. Новикони отступила опасливо на шаг, испуганно на него взглянула. — Ты — его выбор, — процедил Барси, указав пальцем ей в грудь. — А его выбор я уважаю, каким бы он не был. — Прости, — пробормотала девушка. Улыбнулась слабо: — Санчезу повезло с таким другом, как ты. — Да ну? — криво усмехнулся он. — С другом ему точно не повезло. Потому что друг не стал бы каждый день надеяться, что свадьба волшебным образом отменится, потому что друг не стал бы представлять, что вместо Новикони к алтарю пойдёт он, потому что друг, в конце концов, был бы искренне за его счастье рад. А Барси — друг хуёвый, потому что в Санчеза влюблён, потому что Санчеза хочет — во всех смыслах, целиком и без остатка. Потому что его невесту он немного, но правда ненавидит — пусть понимает, что зря, пусть к Новикони относится очень хорошо, пусть знает, что это пустое и бесполезное чувство — только избавиться от ощущения того, что она Санчеза у него отобрала, всё равно не может. И Нови он ненавидеть отказывается — потому что, ну, в конце концов, она его подруга, а друзьями разбрасываться — последнее дело. Вместо этого Барси ненавидит себя — ненавидит чувства внутри, ненавидит каждую попытку к Санчезу быть ближе, ненавидит свои собственные шрамы — за то, что они всё ещё болят, за то, что пульсируют и заставляют вспоминать. Хреново получилось, правда? Хреново вот так думать, что всё, что есть между вами — навсегда, на всю жизнь, до самой смерти, а потом разочароваться и в ожиданиях, и в самом себе, правда? Хреново хлопать Санчеза по спине, уверенность вселять, поддерживать — а в душе кричать «не уходи, пожалуйста, останься со мной», правда? Хреново глушить боль сигаретой, выпускать дым кольцами и представлять, что он стоит рядом, жалуется на жизнь, стряхивает пепел изящным постукиванием пальцев — правда? Хреново любить и не быть любимым, правда? «Правда», — думает он, смотря на целующихся перед алтарём Новикони и Санчеза. И ненависть потухает. Остаётся только гулкая пустота на месте сердца. И он об этом ни капли, пожалуй, не жалеет.