Лолёнок

      Был вечер. Абсолютно обычный вечер. Всё мазалось. Люди были знакомыми, были совершенно чужие, с которыми правила приличия требовали обменяться парой слов и рукопожатием, были и те, на которых можно не обращать внимания. На улице шёл лёгкий дождь, поэтому окно тоже мазалось, как и разум. Восприятие без всякого алкоголя, одними лишь эмоциями, было такое же смазанное, резкое и яркое.       Проходил очередной концерт юных стендаперов и недоКВНовских команд. Разные новые проекты, обычно растущие как грибы в сухой сезон, из-за резкой потребности в юморе плодились охотнее дворовых кошек. Даже не потребности, а из-за неожиданного отклика на подобные мероприятия зрителей. Ненасытных машин, готовых тоннами поглощать материал, точно у них полным полно свободного времени, нет ни личной жизни, ни увлечений. Я бы с радостью забрал у них пару свободных лет, чтобы перечитать и пересмотреть всё, что навыходило и стоило внимания, но мне бы никто не дал такой щедрости. Время слишком дорогой ресур, таким не пообмениваешься.       Ноги становились ватными, а улыбка, — моя чарующая слабый пол улыбка — становилась только сильнее. Я глядел на всех подходящих девушек и мальчиков, занюхивался их ароматами, наслаждался их взглядами на меня и отвергал каждого претендента на ночь со мной, потому что настроения трахаться у меня сейчас не было. Фиолетовые блестящие штаны сидели так плотно, что чесались яйца.       Я ещё выступал на сцене не так давно, пару… тройку… сколько вообще прошло времени? В общем, какое-то время назад я выступал на сцене и от фидбэка толпы, от огромного зала человеческих душ, от их довольных воплей и рукоплещущих звуков, от самого момента и осознания, что это всё посвящено мне за талант и в целом охуенность, приносимую мною в мир, на меня нашло сильное возбуждение. Я был готов, — и делал это, — скакать по сцене, точно мне лет семнадцать, а не тридцать с хуем (точной цифры не назову, потому что смотреть в паспорт после тридцати лет перестал и искусно (искусственно, впрочем, тоже тут употребимо) забыл дату своего рождения), танцевал как не в себя и шутил такие прелестные вещи, что даже сидящие у бара скучающие лица смущённо или скептично улыбались. Но они улыбались, а это стояло моей главной задачей.       В общем, без лишних разглагольствований — у меня несколько… поменялся вектор возбуждения, и возникло ощущение блаженства, как если бы я находился в чём-то тёплом и влажном… немного воодушевился мой нижний товарищ, если говорить короче. Но, попрошу! Всего немного! Не смейте осуждать меня за искренность. Ни за искренность текста, ни за искреннюю отдачу на сцене, из-за которой даже мой организм решил приподняться.       Так вот, штаны тогда пренеприятнейше сдавили всё моё горячо любимое мною достоинство, и я в спешке менял свою активность на сексуальную сдержанность, опускал руки, чтобы подолы моего в тон фиолетового и такого же вырвиглазно блестящего пиджака закрывали некоторое недоразумение (люблю его всей душой, но на сцене это было, по истине, недразумение), возникшее на штанах.       К счастью, мой номер закончился, меня оттеснили к бару, возле которого после всего пережитого я был только рад оказаться. Я заболтался с милым мальчиком, делающим напитки, опрокинул немного (или много) намешанного им коктейля («угощаю! Что Вы, бесплатно!»), перезнакомился с… с другими выступающими, чьи имена запомнить у меня не вышло, ну и продолжил развлекать себя оставшимся концертом.       — Скажи мне, если мы подцепим вон ту, и вон ту девочку, — Серёжа, мой милый дружочек-пирожочек, думающий только о сексе, деньгах и сне, показал бокалом с соком (бедняжка не пьёт с самого детства) на двух обаятельных малышек, стоящих настолько близёхонько друг к дружке, что оставалось только прокричать: «соситесь! Со страстью! А мы будем считать и снимать на камеру. Раз!..» и начать дрочить на их светлые образы.       — То? — с усмешкой протянул я, прекрасно представляя, в какую именно степь клонит мой драгоценный друг.       — То с какой вероятностью секс перепадёт нам обоим, а не только тебе?       — Вообще, я трахаться не хочу, так что могу помочь споить малышек, и у тебя будет сразу две. К тому же не принижай себя, — пихнул его в плечо и подмигнул, а потом, придвинувшись к нему ближе, задорно прошептал на ухо: — твоё угодничество к прекрасному может посоревноваться с моим себялюбием.       Серёжа отпихнул меня, громко фыркнув, а меня пробило на громкий смех.       — Ну а если серьёзно, то ты им можешь понравиться. За прошедшие годы твой стиль заметно улучшился, да и твои постельные навыки значительно обходят мои.       — Вау, ты наконец-то это признал, — без особого энтузиазма съёрничал Серёжа и почесал коротко стриженный затылок, задев ладошкой чёрный хвост. — Ну а серьёзно. Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?       Я пожал плечами. Понятия не имел в какую рощу заведёт меня моё сознание, творившее порой такие сомнительные вещи, что я готов был аплодировать ему безостановочно. Ведь именно этот шарм ебанутости приносил крупные конверты (прошлый век, но они ещё существуют!) и наивкуснейшие переводы на мой банковский счёт. Моё обожание собственной неординарности превосходило даже обожание прекрасных текучих созданий, падающих к моим ногам и целующих их с такой страстью, на которую способны только высокие или совершенно падшие души.       Конечно же, строить планы на вечер необходимо было сейчас (почти двенадцатый час стукнул!), и мой визави возмущался, молчаливо, презирая меня шоколадными глазами, очень правильно. Без всяких оправданий себя, с большим к нему почтением, но о чём мне было мечтать? Алкоголь степенно наполнял мою кровь, взгляды чаровниц мазались в один прелестный (гротескный и безвкусный), а мысли разгонялись, разгонялись, рычали беспардонными мотоциклистами, ревели громче печатающих аппаратов в огромном старинном бункере. Сирены разных идей глушили. Но вот беда — спустя минуты две три я не понимал, о чём складывались мои мысли и беспечно забывал о них. С таким подходом неопределённости никуда не пойдёшь.       — А этого Ирка нахваливала, — вещал мой прелестный друг (вещал он много, долго, обо всём, но только теперь мне посчастливилось обратить на него внимание).       Я рассеянно посмотрел на сцену и увидел на ней, размытым, обласканным прожекторами, зрительными взглядами, моим собственным, куда более прелестное создание, чем мой прелестный друг! Сколько бы не стали мне платить, уверяя меня в обратном, навязчиво накидывая свои доводы, я б не переменил своего вывода, ведь очам моим представилось создание наиангельское, омежное и никак, попрошу заметить, никак иначе! Идеал того самого мальчика для восхищения и любви стоял от меня метрах в пятидесяти, посылая одним лишь своим внешним видом и отголосками звуков волны сковывающего тело возбуждения.       — Да альфы тоже так одеваются, — фыркнул мой друг.       О, Серёжа! Ты ничего, прости меня, ничего не понимаешь в прелести омежек. У тебя поднимается нечто в душе и скромно спрятанном под красивые шмотки животе — самой-самой нижней его части, разумеется, переходной, да и в целом не живот это уже вовсе, надлобковая зона, сам лобок и естество на нём располагающееся, — только на девушек, притом исключительно хрупких, привлекательных куколок, стреляющих глазками, радующих тонким прогибом, оголённым загорелым плечиком и тонной штукатурки на симпатичной мордашке. Моё же нутро явно ощущало в этом чуде, горбящемся, улыбающемся, поправляющем волосы и браслеты на тонких длинных ручках то самое превосходное существо, неочернённое грубой нашей с тобой физиологией. Мы ведь низкие и грязные, вожделеющие плоть, срывающиеся при виде невинно приоткрытых конечностей и вылизывающие (при большой симпатии) до такого состояния, чтобы входило легко, глубоко и стонливо (не с нашей стороны разумеется). Непотребства, рождающиеся в голове — лишь вершинка нашего недостойного поведения.       А на сцене, мною давно опробованной, стояла сплошная кроткая улыбка, легко раздающаяся смехом, таким ярким и нежным, что попадала в моё поэтически, временами, настроенное сердце каждый раз. Бело-голубой свитшот, каплями неряшливого художника обмазанный и обтёртый, при всём своём неодушевлённом желании не посмел бы и не смог бы скрыть лёгких плечиков, стройной грудки с небольшим гладким животиком, лопатки, круто содрогающиеся при взрыве смеха, ключицы, так правильно дополняющие чистую шейку. Говорить про ножки, любовно облепленные штанами (жаль, что не моими руками) было излишним, они настолько восхищали глаз — мой визави не смог спорить с их великолепием. Идея обцеловать их, закинуть на себя и объять, полежать на них горячей головой поглотила меня, пожалуй, на весь остаток его выступления.       А выступал он не один, а со своей командой. Вроде Димой — лысеньким непримечательным (здесь без сомнения альфа, наискучнейший индивид), ещё одним Димой — более крепким, прямо-таки деревенским широкоплечим пареньком с относительно милым ебальником дамского угодника (надеюсь, не омежьего), и Игорем — высокой бородатой гориллой рыжего цвета, чьи шутки звучали чаще других и были неоднозначнее других.       Мой милый мальчик к моему несчастью сыпался со всего. Димы, и первый и второй, доводили соблазнителя до приступов смеха, а Игорь разгонял это состояние до настоящей истерики. Сам он шутил посредственно, зато вклинивался ко всем невероятно органично, из-за чего любоваться хотелось исключительно им, да и слушать его смех после стольких часов шуток — услада для моих ушей. Невероятная услада, какую не получить ни от первоклассного массажиста (если только массаж не будут делать эти пальчики в колечках), ни от еды из ресторана со всеми возможными Мишленовскими звёздами, ни тем более от оргазма, совершаемоего не от манипуляций этого существа (или не от манипуляций с ним).       Как натура романтично-творческая, влюбился я с первого взгляда. Внешне идентифицировать сие заболевание у моего друга не получилось, у остальных и подавно. Однако моё нетерпение встретить новую порцию комиков, сходящих со сцены, вызвали у знающего меня вдоль и поперёк приятеля многозначительный вопросительный взгляд.       Со всей своей обворожительностью, подошёл к спустившимся, возликовал, почуяв аромат, — навсегда теперь вожделеемый, — рябины со смородиной и тонким, мягчайшим отсветом облепихи, обласкал, в дозволенных глупым обществом пределах, нежнейшую ручку, поглядел в глаза — блестящие зеленью, польщённые, смеющиеся. Пропал окончательно.       Передо мной возник улыбающийся здоровяк — Игорь. Тоже плывший по этому оленёнку (выше его, да и меня! Ха-ха! Бывают же такие высокие мальчики?!). Протянул грубую сильную руку, которую я пожал в ответ со всей своей недоброжелательностью, направленной к конкуренту. Но главным конкурентом являлся другой человечек, стоявший севернее меня, бритый в щеках, короткостриженный, добрейший (у них вся команда была из мультика про нежнейшую дружбу, полную тошнотворного взаимопонимания без грамма ссоры), улыбающийся Дима. Дима. Дима. Дима. А фамилия?       — Журавлёв.       С ласковой улыбкой пожал ему ручку — несколько более крепкую, чем у самого здорового человека их команды. Внешний вид бывал обманчив. Моя ласковая улыбка казалась им самой настоящей, в душе же проклинаю их всех разномастными, надеюсь, действенными, проклятиями.       Фамилии остальных мне были неинтересны. Только ещё моего небесного ангела, стоящего, как и на сцене, в непомерно разнеженном состоянии. Готового, как долго пропекающееся на гриле мясо к вкусному употреблению, для всевозможных позволительных ласк. Какое разочарование слышать в рябинке, кислой смородине и мягкой облепихе горечь чужого мужского (альфа, низчайшее создание) феромона.       — Прекрасное выступление! — не могло таким не быть, один лишь ангел создавал ему приглядный фасад! Чернорабочие же обязаны были закрепить эффект, а судя по любови зрителей, их громкости, выкрикам, да шуму в целом, им удалось организовать крепкое положительное впечатление. Слышал бы я хоть шутку за своими жадными разглядываниями, похвалил бы за что-нибудь конкретное, но ребятам хватило общих фраз (умею сыпать их), а мой ангелочек млел от моих проникновенных речей сильнее других, заставляя меня распинаться всё больше, дольше, красочнее и фантастичнее.       — А вы, значит, вместе? — между делом постарался узнать. А вдруг брат? Излишне любвеобильный, но всего-то брат?       Судьба повернулась ко мне самой неприглядной стороной, обозвав их парой. Притом парой давно сложенной, размышляющей о браке. Как так?! Моё сердце никогда ещё не разбивали настолько досрочно. Мой конкурент имел полную власть над несчастным юным созданием, чей ласковый взгляд и чарующий смех совращали во мне всякую здравую мысль.       — Совет вам да любовь.       Разойдитесь да поскорее. Улыбаюсь максимально фальшиво, знакомлю ребят с Серёжей (сильно озадаченным моими действиями), болтаем, выпиваем, невинно проводим время. Смотрел на Антошу (так зовут моего ангела) близко, насыщаясь запахами и звуками, как в детстве книгами и побегами из дома, как в универе первой текущей ярчайшим соком дырочкой, как на первом выступлении зрительскими овациями, как в браке с первой женой (той ещё стервой, заводящей меня своими речами по щелчку пальца) нашим медовым месяцем (растянувшимся на три и завершившимся разводом). Дима, самый неприглядный, но наиболее остроумный, порой ставивший в неловкое положение даже меня, чем только сильнее выводивший на ответную злословную пакость, оказался самым информативным, полезным и приятным (за исключением моего Антоши) собеседником.       Он рассказал о далёком-далёком городе Воронеже, из которого прилетел с моим ангелом несколько лет назад. Мой родной Омск насмешливо вздёрнул брови. Указал на величину горя, обрушив на меня информацию о крепкой дружбе второго Димы с Антошей, длившейся уже лет пять. Хотя с моим новым общительным знакомым дружба была ещё со школы, несмотря на их разницу в летах. Антоша оказался самым молодым из всех, двадцать шесть годиков внешне, тринадцать лет внутри. Исполнилось недавно. Картинка для глаз врала ровно в два раза, что душа различала моментально. Огорчил меня словами «им знакомая натальщица нарекла огромное взаимопонимание, поддержку друг друга, улучшение всех проектов при обоюдной помощи», всячески, короче, свела их своими глупыми картами вместе.       Но вот под конец, под самый конец, Дима, Дима, хороший мой Димочка, обрадовал меня.       — Я очень рад за друга, — говорил он, поглощая розовую паршиво пахнущую жидкость, — сам вот недавно в отношениях, как будто бы навечно. Любовь свою нашёл. Не видел никак её, не представлял, мы только и делали, что собачились, но от ненависти до любви, понимаешь? А они начали с такой нежной дружбы. Не верю в хороших партнёров после такой дружбы, любовь начинается со страсти.       Верно подмечено! Похоронив, ты воскресил моё настроение!       — Игорю, скажу тебе по секрету, тоже не безразличен наш Антоша.       А кому бы не был! Сплошные конкуренты на такую прелестную ручку! Готов перегрызть всем глотки, чтобы только коснуться её губами раз, другой и касаться потом при душевных муках, прикладывать к лобику, сердцу, к другу, питавшемуся от сердца и глаз, от носа и мозга, своей крепостью прямо говорящего о своих эмоциях! Эмоциях моих, разумеется. Но мы делим одно на двоих тело, так что он мой верный соратник.       — Тебе тут нечего ловить, может, пойдём? — прошептал мне мой нетерпеливый, неподвластный моим хотениями друг. Я посмотрел на Серёжу со всей горечью и злобой, на которые был способен, вздохнул, окинув в себя какую-то бурду и стал со всеми прощаться. Прав мой визави, нужно уходить поскорее, пока страстная тоска контролировалась потугами разума, несмотря на всё выпитое. Краснощёкий Журавль махал крыльями, рассказывая какую-то чушь, заставляющую Антошу, размякшего от алкоголя, вечера, компании, хохотать, собираться комочком, высоко задирая ноги и прижимая руки к себе. Игорь побитой собакой не сводил со всеобщего любимца пьяных глаз. Мне его было в каком-то смысле жалко. Коллега по несчастью, выброшенный со мной в открытое враждебное море, полное разнообразных соблазнов. Помогать ему я не собирался.       Антоша крепко пожал мою руку, заглянул мурчаще шелестящей зеленью в мои арктические льды, моментально растаявшие и затопившие всех холодоустойчивых животных, а заодно и парочку прибрежных городов, но почти сразу отвернулся к своей птице, напрочь забывая о моём присутствии и скором отбытии.       Моё сердце, моё бедное сердце изнывало кровью. Боль парализовала все конечности, но Серёжа учтиво протолкал меня к выходу.       — Покури, Ромео. Потом поедем.       — Необычайно жалок?       — Обычайно. Ты как всегда та ещё скотина. Напомнить, что тебе никогда не везёт в любви?       — Как любому поэту, — усмехнулся, прикуривая. Грязный московский воздух обладал целебными свойствами. Он вытравливал из лёгких необходимость дышать кислородом, из-за чего атрофировались эти жизненно необходимые органы, и любимый запах мог застрять в них вплоть до завтрашнего утра. Но, капризный, мог выветриться через секунду, проскочив в образованную от табачного дыма дыру. Желчную, тонкую, потемневшую. Прекрасно символизирующую разбитую душу от неразделённой любви.       — Пьяные убиваются сильнее, — пожал плечами мой наблюдательный друг. — Проспишься — посмотрим. Мальчик скоро выйдет замуж. С тобой он наслушается романтических бредней и кинется под поезд, когда ты изменишь ему с лучшей подругой.       — Перегибаешь. Анна Каренина нынче не в моде. К тому же Марина сама нарвалась на это, когда крутила роман с тем усатым ничтожеством.       — Только вот по итогу она тебе не изменяла.       — А я ей — да, — огрызнулся, почесал щеку. Брился только вчера утром, а уже вырос прозрачный чёрный луг. Ещё день-другой, покроюсь траурной пеленой. Если не задохнусь сегодня от дыма сигареты, так и норовившего разъесть мне глаза. Но всё напрасно, перед ними всё ещё стоял вожделеемый весь последний час (или прошло два?) образ. — Она этого и добивалась.       — То, что я всегда с тобой, не значит, что я всегда на твоей стороне, Арс. Ты разбил бедняжке сердце. Кокетством она пыталась сохранить тебя возле себя.       — Чуток перестаралась. Я извинился перед ней, поклявшись в вечной верности, но она сопроводила меня по лестнице, расцарапав мне лицо букетом роз.       — Я бы на её месте вдарил посильнее, — ласково осведомил друг. — Не исключаю того факта, что за пять лет ты мог поменяться и теперь идеально подойдёшь любой лёгкой на эмоции малышке. Но ты пьян. На утро, может, и не вспомнишь об этом пацане.       — Ты видел его личико? А эти кудряшки?!       — Видел, Арс, видел.       — А эти божественные ручки, покрытые золотом…       — Он явно не столько зарабатывает.       — А эти ножки, сводящие с ума одним своим видом. Такие ровные, стройные, а какое было бы зрелище без лишней на них ткани?!       — Ты трахал девиц с формами и получше.       — Смех, улыбка, журчащий голосок, взгляд самой живой и нежнейшей зелени…       — Садись в машину, — устало вздохнул Серёжа. — Как же легко тебя охомутать. Ума не приложу, почему ты ещё не женился второй раз? Ах да, не хочешь платить ещё одни алименты.       Конечно же, во многом мой друг был прав. Буквально убежавшая от меня совесть, выросшая в неприглядного мужчину с хорошими манерами, вкусом и понимающая меня так, как порой даже сам я не могу понять. И всё же я злился на него. Он не воспринимал моё влечение серьёзно, а оно, я чувствовал, уже успело дать корни в самое сердце. Непонимаемая им трагедия выводила меня из себя, из-за чего мы перестали разговаривать в дороге.       — Если сблюёшь мне на коврик, выдворю и больше никогда не пущу. Качуй по отелям или катись обратно в Питер.       — И я люблю тебя, Серёж.       К слову, вырвало меня почти сразу. Видимо, по правде, перепил.              ***              К несчастью Серёжи, бредовые мысли по порабощению ангельского создания сохранились и на утро. Только продрав глаза, излившись всеми нечистотами, умывшись, успокоив голову таблеткой, а желудок паскудной лёгкой пищей, я схватил его за плечи и с горечью горячо затребовал у него всех контактов моего вчерашнего видения.       — Да я откуда знаю-то? — возмущался Серёжа, стараясь выпутаться. Держал его крепко, тряс за плечи, чуть не рыдал. — Переигрываешь.       Возможно. В любом случае, к часам трём доколебал я его знатно, сначала он выгнал меня из дома, но потом всё же прислал на телефон милейшее сообщение с ссылкой на личный аккаунт Антоши и зачем-то Игоря. Мои бесцельные хождения по городу длились часа два с половиной, мимо вырастали, разрушались, отдаляясь, станции метро с характерным логотипом. Потом они заменились на стройки, стройки, стройки, остановки, стройки, остановки, магазины и наконец парк. Цветущий зелёный парк, а рядом шла тонюсенькая речка, московская речушка или её отток, в любом случае невероятно освежающая.       Первой бредовой идеей хотел написать своему ангелу, напроситься на свидание, признаться в любви до следующей жизни (а в следующей жизни до скончания веков), но залаявшая мелкая шавка крысиной породы, скрещенная по глупости с какой-то нормальной, но по несчастью выродившейся собачкой, сбавила мой пыл. Действительно, писать подобное почти замужней омеге считалось неприличным. Серёжа верно отправил мне вдогонку контакт Игоряши. Лучше бы Димы. Идеальное воплощение! Продуманный, какой же у меня продуманный друг!       «Привет! Это Арсений, вчера бухали вместе. Слушай, а у тебя нет контакта Димы? Он мне какую-то лекцию отправить хотел», вроде, такое тоже было. Дима вообще оказался начитанным всякой научной фигнёй человеком, медиком по первому образованию (и единственному). Но слова его граничили с фанатизмом отбитого, ему ничего не стоило сравнить изобретение телевизора и подставки для яиц в пользу второго. Потому что телевизор — это, конечно, «вау», но, прикинь, специальная подставка для яиц! Придумали же! И использовали же!       Как я позже выяснил, в их компании самым вменяемым был Игорь.       «Тебе злого гения или старьёвщика?»       «Злого гения»       Потому что Журавль, выросший в деревне, имел с ней максимальную связь, их взаимопонимание позволяло ему обнимать берёзки, напитываясь от них живительной энергетикой, находить общий язык с животными, особенно крупным рогатым скотом, часами заниматься тяжёлым физическим трудом под знойным солнцем, оставаясь по итогу довольным, и находить великую ценность в ржавом заборе, которому было двести-триста лет, точно эта кривая загогулина могла сравниться по значению с дошедшими до нас стихами Шекспира или Пушкина, древнегреческими статуями, хранящимися в Лувре, Ватиканском, национальных археологических музеях и так далее.       Игорь же просто позволял себе шутить на любые темы, чем подкупал своих близких и отталкивал «правильных» особ.       «Слушай, а Антон тоже человек с увлекательным хобби?».       «Долбанутый? Нет, но он готов поддержать любой движ, хотя до сих пор хочет выкинуть несколько вещей Журавля».       Внешний вид — то, на что первое обращаешь внимание. Запах — второе. Когда первые два сходятся, изыскания можно остановить, но для омежьего идеала должны сойтись ещё несколько параметров: смешливость, поддержка, доверчивость, верность, здоровый интеллект. Постепенно, узнавая по крупице новую об Антоше информацию, я выводил определённые пометки в его пользу на полях.       Заобщавшись с Игорем, с Димой «злым гением», я получил блестящую возможность подбросить свою фигурку, нарочно изнемождённую в зале и горячей ванне со специфическими маслами, запахи которых впитались по итогу в облеплявшую моё тело пену и перенеслись на кожу, в логово азартных игр (какой-то футбольный матч проходил, который мои новые приятели освещали, делая ставки), пива, обаятельных улыбок, смеха. Сидел чуть поодаль, чтобы не попадать в камеры. Увлечения мой персонаж предпочитал держать в себе, именно поэтому по запросу Арсений Попов кроме жалких куцых статеек нельзя было найти ни одной достоверной информации о моих настоящих близких и страстей. Влюблённый взгляд очарованного поэта подглядывал из-за искажённого круглой формой бокала с приятным моему языку пивом.       Поглядывая на мои плавные мелодичные движения, некоторые старомодные слова, прекрасные познания в средневековых обычаях, людях, вещах, многие зрители ошибочно вписывали меня в число аристократии, графом в частности (со смешинкой таким дерзко-нежным словом меня обозвало моё теперышнее восхищение, с преувеличенным комическим эффектом закатывая зелёные глазки до верхнего нетронутого кисточкой визажистки века), поэтому определяли моими увлечениями верховую езду, фехтование, попивание шампанского (с характерным акцентом на последний слог, разумеется) и дорогого красного вина, в чём все они безбожно ошибались.       Эго комика, который отражался каждое утро в зеркале, пока чистил зубы пастой с травами для поддержания дёсен здоровыми, обожало исключительно три вещи: себя (бесчисленные фотосесси), омег (сексуальный опыт достойный дон Жуана), искусство (со всеми его низшими и высшими моментами, особенно театральное, заполненное нищетой, долгим муторным трудом, сложными взаимоотношениями с занимательными людьми и т.п). Алкогольный напиток, возведённый в бессмертное почтение, являлся тем самым обычным пивом, ассоциируемым многими с пузатыми мужиками за сорок, плохо играющими в компьютер после тяжёлой смены. Какие-нибудь сыры с плесенью всегда выкидывались в мусор, а фракам и деловым костюмам я искренне предпочитал обычные кроссы, повседневные штаны, футболки с надписями, простые толстовки или худи.       Дима, который не враг, был приятно удивлён моими познаниями в пиве, мы заговорились о брендах, сортах, неплохих барах с хорошими напитками, из-за чего на время тягучее желание не отнимать от Антоши глаз ослабило свою хватку. Я поглядывал на него ненароком, особенно, когда он хохотал или просто смеялся, мило утопая в собственной улыбке, в диване, закрываясь ото всех руками и ногами. Поза его становилась несколько неприличной, пусть для всех казалась очаровательной. Не хватало поставить рядом альфу, тогда бы голые ножки с цветными носочками на концах, незакрывающие косточку щиколотки, опустились бы на крепкие плечи (желание вновь пропотеть в зале усилилось стократ, ведь Журавль обладал плечиками посильнее и шире моих), а пах пристроился бы ровно возле сведённых в начале бёдрышек, с возможностью нырнуть между призывающих половинок в горячее, полное наслаждения место.       Такие переполненные похотью мысли часто сменялись более невинными, мне хотелось держать его за ручку, покрывая её поцелуями. Хотелось, обнимать, чувствовать объятия в ответ, смех на ушко, ответное кроткое касание губ, гулять с ним в какой-нибудь тёмно-зелёной лесной чаще, окружиться зверьём в виде белочек, птичек, насекомых, изумрудными листами, благоухающими цветами, блаженным одиночеством, разделённым на нас двоих.       Скудно, но до меня доходили в процессе эфира остальные его черты характера, чарующие и сковывающие крепким ошейником омегоугодничества всё сильнее. Во-первых, озорник был абсолютно подвластен влиянию альфы. Он внимательно слушал, не перебивая, порой чуть приоткрывая пухлые губки, притом по взгляду различалась увлечённость, точно каждое слово им внимательно впитывалось, обрабатывалось, переваривалось. Выслушав, он никогда не попрекал, только если лёгкой безобидной шуткой, чаще поддерживал смехом или улыбкой, короткой, глубокой, скалящейся, секундной, но улыбкой. Всё ещё относя к этому первому пункту, чарновник становился пластилиновым в руках альфы, позволял себя обнимать, прижимать, сам укладывался на плечо или сталкивался коленками, при этом не источая ни грамма соблазнения или похоти, всё в нём было чистейшей реакцией, вызванной нежным сердцем. Не будь ему двадцать шесть и не встречайся он с человеком, сидящим рядом, искренне считал бы его девственным цветком.       Во-вторых, у этой внешне куколки имелись мозги, определяющие любовь к спорту, играм, боязнь ужастиков, критическое мышление, доверчивость к людям. Читал он нечасто, немного, музыку любил больше качающую, а игры стреляющие, но подобно губке старался набрать ото всюду разных знаний и умений, а с его навыком внимательного слушателя получалось у него всё превосходно. В прошедшую пару веков назад эпоху такая жена считалась бы идеальной опорой мужу, способной поддержать все его начинания, а главное — его добрую фамилию.       В-третьих, когда жене прощался скудный ум и багаж знаний, в ней ценился характер, а если оба показателя сливались, то кавалеры ложились за право писать романтические письма и быть фаворитом в ответе на них штабелями. Характер у Антоши был мягкий, но порой до безобразного капризный. Вот он сидел, кушал шоколадку (подарили фанаты, обычное шоколадное яйцо, точнее его половинка, с игрушкой уже поигрался и потерял её), запивал её водичкой или пивом, а в следующее мгновение поворачивался к недосупругу, пихал его в бок, канючил что-то, перемещался, скрывался от камеры под кепкой, далеко выкидывал ноги; или наоборот лез ласкаться, чуть не сбивая бокал Журавля и возмущался ещё, за то что его в ответ не приласкали, а стали сердиться за несколько пролитых на штаны капель.       Как и остальные, я громко кричал «гол», вскакивая с места, кривлялся, шутил, поддерживал разговоры, а ещё зачитывал текст некоторых донатов своим «соблазняющим голосом». Краем глаза по привычке заметил где-то двух барышень, готовых ощутить на себе ухаживания нового «футбольного эксперта», и дать на первом-втором свидании. Ради приличия я обычно выдерживал три, но с особо распутными существами сношался тоже через три, но не свидания или дня, а часа. Главное — проверить спутницу на адекватность, между делом уточнить за венерку, ВИЧ («ты что, всегда предохранялась!»), утеплить дружочка перед погружением в жерло вулкана (у них непомерно тепло и скользко внутри), и дальше встреча заканчивалась, а контакт терялся среди сотен других или передавался Серёже (порой наши пассии пересекались во вкусах, один раз на этой почве случился тройничок, который не удовлетворил моего друга («ты слишком быстро выдыхаешься!»), и не особо впечатлил меня). Но имея цель угодить одной конкретно омежке, распыляться на остальных не следовало, только быть с ними учтивыми — основная обязанность альфы в обществе.       Сама игра не завлекала. Спорт интересен в пересечениях с реальной жизнью, все эти тренировки или любительские матчи на открытом поле, командный дух, на крайний случай место в трибунах, когда атмосфера вокруг сотнями, тысячами фанатами настолько заряжена, что даже при нелюбви к подобным мероприятиям, избежать давления атмосферы горя или радости одной из команд не вышло бы никакими усилиями. На площадке же настроение царило больше расслабленное, компанейское. Идеальное состояние для заведения крепкой дружбы. Дима («Поз! Поз! Позов, блять!», «Отъебись, Косицын, мы тут заняты» («мы», касающееся меня, безусловно льстило) очень быстро породнился со мной. Особенно его заинтересовала коллекция холодного оружия, пополняющаяся и оберегающаяся (в том числе от меня) в моём родном Омске бдительным отцом. «Там прям сабля есть? Прям заточенная? Ей прям убить можно?», «Можно-то можно, но отсиживать сам за убийство будешь».       Чудачество моего отца сработало мне на руку, потому что Дима разнёс откровение остальным, особенно им заинтересовался, вот уж нате, Журавль. Он кинул бедного Антошу (ни в коем случае не расстроившегося), подсел на локоток Диминого кресла («Я тут сижу вообще-то, э!»), и стал расспрашивать меня обо всём подробнее. Таким образом у меня вышло законтачиться и со вторым Димой, мною одновременно уважаемым и ненавидимым. Мы перешли к разговорам о детстве, где я делился тяготами отличника, любящего погулять и нарушить правила в хладнокровном Омске, а он весело пересказывал истории юных лет в селе Верхняя Колыбелька. Каким-то непостижимым образом у нас нашлось много пересечений в юмористых родственниках, методах воспитания этих самых родственников, нашем восприятии и любви к окружающему миру (хотя у меня скорее архитектуре, тогда как у него к матушке-природе).       Два (с половиной, но с Игоряшей я толком не общался, всё же мы были из «конкурирующих организаций») из четверых попали в список моих друзей. После стрима ребята собирались поехать к кому-то на хату продолжать банкет. Журавль выдал мне наивкуснейшее предложение присоединиться. Наивкуснейшее, потому что поехали по итогу в их скромное семейное гнёздышко в двадцати минутах от метро зелёной (не люблю её и всё подземное передвижение в целом) ветки.       Изрядно краснощёкие, надравшиеся, весёлые, в обнимку мы все впятером горланили советские песенки и грубый блатняк на всю чёрную улицу. Шёл час ночи, мы пешкодралом добирались до нужного дома. Хозяева только подстрекали скорее добраться, потому что на кухне их ожидала чача с солёными огурчиками, грибочками и картошечкой.       Побросав кое-как обувь, собрав пару углов, криво повесив лёгкую курточку на загруженную верхней одеждой прихожую, мы рассыпались по просторной однокомнатной квартирке. Рыжая драная кухня кряхтела старым холодильником, спальня — она же гостиная — пыталась совмещать в себе три комнаты разом, ванная, объединённая с туалетом, подмигивала жёлтой лампочкой, а подбитая в ней плитка вафельного цвета в трёх или семи местах шла трещинами, где-то совсем зияли острые дыры, демонстрирующие голый бетон. Все по очереди направились именно в последнюю комнату, ведь после литра-двух пива уборная становилась святилищем.       Мною усвоенный с самого детства педантизм заставил меня пойти самым последним и в ожидании остальных поправлять одежду с ботинками. В дверях, прильнув к ровной вертикальной доске цвета слоновой кости, появился с нежным выражением на личике ангел. Чуть хуже завитые волосы падали ему на глаза, закрывали уши, беспорядочно лежали друг на друге, домашняя одежда, в которую он переоделся, сидела просто, удручённо, вынужденная закрывать все прелести находившегося под ней молодого тела. Лёгкая светлая футболка большого размера закрывала руки вплоть до локтей (в том числе их закруглённый кончик), широкие шорты заканчивались под коленкой, она едва могла виднеться то на одной ножке, то на другой, когда он ходил или в нетерпении дёргал ими. Как и ожидалось от этих ног, они были прелестными: ровными, мягкими, светлыми, с невидимым пушком волос и острой косточкой на щиколотках.       — Перфекционист? — спросило это неземное создание чуть заплетающимся языком.       — Люблю сохранять порядок в голове и наяву.       Он засмеялся. Засмеялся лучисто, звонко, но достаточно тихо, чтобы смех только ласкал уши, но никак не резал по чувствительному ночному слуху. Момент был превосходный, моё сердце уже скакало к его ногам, а за ним я тоже готов был упасть на колени, схватив за нежную ручку в тонких браслетах, как на ровную талию поверх футболки легла крепкая мужская ладонь, и Журавль на своём журавлином заворковал, отвратив от меня всё ангельское внимание. Антоша прижал подбородок к оголённым ключицам, фыркнул в смешке и пободался о чужую щёку своей. До щеки он едва ли доставал, слишком высоким был, не помогала и искривлённая спина, поэтому бодался он скорее о висок, а потом в него ещё и клюнул, очаровательно вытянув пухлые губки, совсем добивая мою воспарившую парой мгновений назад душу.       Туалет зашумел Ниагарским водопадом, полилась вода из крана, крякнула дверная ручка. Дима-злой-гений с широкой задумчивой улыбкой прошествовал мимо меня, только ёжик волос погладил на затылке. Игорь захватил его, перекинув через шею руку. Разговор пошёл про футбол, алкоголь, футбол под алкоголем или алкоголь во время футбола. Пиво из организма вымылось, а поплывшее сознание по-прежнему заставляло говорить и хотеть творить бредовые вещи, напрочь отказываясь трезветь.       К сожалению, огорчение от неприятного зрелища подействовало на мозги отрезвительно. Ванная комнатка оказалась тесной. У дальней стены стояла покатистая чугунная ванна, наполовину скрытая голубой шторкой с котятами, позади туалета, южнее так сказать, крепилась широкая прямоугольная раковина, напротив неё была припаркована стиральная машина с приоткрытой дверцей (ая-яй, а вдруг угонят?), ближе ко входу, ровно напротив толчка хранилась корзинка, высокая дешёвая корзинка с грязным бельём. Поношенные штаны мешались с облитой газировкой футболкой, потёртые вонючие носки торчали из-под рукава новенькой розовой худи, и среди всего этого добра лежало настоящее сокровище, источающее тонкий терпкий аромат омежьих выделений.       Плюхнувшись на белый ободок, я запоздало понял, что хотел справить нужду. Долгие терзания морального характера атаковали мою голову, пока бжыкала молния, пока бряцал ремень, пока сползала капризная грубая ткань вниз по голой коже. Не по-мужски писать сидя, но тяжёлые мысли надавили на плечи, вынуждая вновь оседлать белого коня и податься вперёд. Разведённые коленки задевали сундук с сокровищем. Сопротивление длилось недолго, похоть оказалась выше меня.       Не нужно осуждать, какой влюблённый не вдыхал аромат предмета своей влюблённости? Пусть бесчестно, суя свою любопытную морду в грязное бельё, но не вороша его! Не раскидывая, не делясь ими с окружающим! Наоборот, тихонечко, указательным пальцем под самую резиночку светло-голубеньких трусиков-шортиков, крепко облегающих попу и пах, аккуратненько изъяв из-под груды мусора. Кусочек ткани оказался в цепких лапах душевнобольного. В области гульфика засохло несколько светлых капелек, обычные ежедневные выделения. Пахучие, терпкие. Пониже, в том местечке, располагаемом против дырочки, следы пахли ярче. Беленькие разводики с чуть желтоватым отливом, такие знойные, такие за душу цепляющие, что порывисто мой нос оказался вплотную к ним. Ноздри находились в том самом положении, в каком находилась обычно подтекающая дырочка.       Будь я зверем, волчий рык прогремел бы на всю квартиру, но из меня вышел только вздох, блаженный вздох. Моё упоение от вдыхания таких заветных ароматов, как половые омежьи выделения с привкусом феромончика, ягодного преягодного, длилось почти вечность, но закончилось в мгновение, когда по внешней стороне двери игриво постучали пальцем (или вернее колечком на пальчике).       — Арс, мы думаем играть в приставку или смотреть фильм. Ты за что?       Сладкий аромат, разделение жалкой двери, не больше метра — протяни руку, можно коснуться мягкого живота, провести по бёдрышкам, подтянуть к себе для голодного поцелуя в любую часть тела, ведь весь он был желаемым от макушки до мизинчика на ножке, моё нелепое положение влюблённого гостя, занимающегося непотребством смешалось в ядерный коктейль. Хриплый голос выбрал фильм, звук удаляющихся шагов подготовил облегчённый выдох, а взгляд вниз — раздосадованный тихий рык. Член стоял, крепкий, глядящий на меня красной головкой, блестящей полупрозрачной жидкостью в серединке. Рука сжимала трусы, голубенькие, пахучие, принадлежащее самому прекрасному созданию. Скорее убрал их обратно, откуда взял. Закопал под те же самые шмотки, оставил только торчащую боковую резиночку.       Каким теперь образом справлять нужду? Выстреливая в потолок?! Мочевой пузырь не позволял выйти из туалета раньше положенного, а моё дорогое достоинство не намеревалось быстро падать, сколько бы ему не показывали картинки дохлых голубей и старых сморщенных женщин. Гнуть напряжённый член вниз, целясь в унитаз — о каких играх могла идти речь?! Спокойное кино без романтического подтекста будет сподручнее. Наконец жёлтая струя, толком ничего не испачкав (остальное тщательно вытер бумагой, свёрнутой в два слоя), потекла вниз и смылась. Для конспирации побрызгал вонючей пшикалкой. «Живот прихватил». От любви и похоти, вызванной первым.       Играли во что-то. Антоша, задорно смеясь, сидел на полу далеко и широко вытянув ножки, а я уместился сверху. Видел только их, эти ножки, особенно подрагивающие коленки, и спутанные светло-русые волосы. Рядом со мной сидел Игорь. Пожирал попкорн, одной рукой держал джойстик, играя буквально двумя пальцами. Его взгляд тоже неизменно опускался ниже экрана, на единственный живой свет во всём этом искусственном освещении — на ангельский нимб. «Сильно? Долго?», хотел спросить, но не стал. Невежливо. Просто молча пил, улыбался, расслаблялся, наполняя лёгкие ароматом лесных ягод.              ***              — Прошёл почти месяц. Какой результат? — незатейливо поинтересовался Серёжа, облокачиваясь на стену. В этом концертном зале толпилось много людей, но свободного места всё ещё оставалось достаточно для уединённых компаний или парочек. Мы переместились в самоё тёмное далёкое место, так чтобы только кусочек сцены с выступающими ребятами видеть. Из четверых меня интересовал один единственный, приснившийся мне за названный другом срок три раза, один из которых был с порнографическим уклоном.       Скрылся за ноль пять коктейля, выпитого до ноль двадцать пять. Серёжа не отставал, молча стоял, пяля на сцену, не продолжая, не меняя тему. Менять её он бы и мне не позволил, мы друг друга прекрасно знали, так что небольшой паузой я просто собирал мысли в порядок.       — Мой гений желает сделать его своей музой, а моя плоть тёплым логовом.       — То есть хочешь влюбить его в себя и трахнуть, — беспощадно перефразировал этот невежа. Беспощадно неумолимо. Земные вещи порой до безумного отвратительны. — Какие планы? Сидеть дальше во френдзоне или показывать знаки внимания?       — Они предложили сыграть несколько номеров вместе, вчера разгон пробный делали. Выглядит неплохо. Хочу ещё, чтобы ты вписался.       — Предположим, впишусь. Аудитория твоего птенчика мне может помочь озолотить кармашек, но это не отвечает на мой вопрос, Арсюш.       Ласковым обращением он всегда старался подстрелить все мои попытки к бегству. Огрызался я на них моментально, особенно на «Сеню», но этот чёрт приобрёл иммунитет ко всем моим остротам, научился спокойно выжидать их окончание и невозмутимо повторять вопрос, точно не было всего бессмысленного эмоционального разглагольствования между. Мой характер оставлял желать лучшего, но лучшего друга, чем стал для меня Серёжа, я найти уже никогда не смогу, ведь он мог вытерпеть любую мою ебанцу, не поведя и бровью, помогал добрым советом, учтиво не встревал или хладнокровно опускал с небес на землю.       Почесал лёгкую щетину (вчера же только стриг, природа, угомонись, ненормальная! Не хочу распускать тайгу на лице!) прозрачным бортиком стакана.       — Моё сближение позволило войти в их круг общения, в досуг. Не хочу этого терять, особенно ссориться с ними, но наедине с Антоном, надеюсь, таких случаев будет достаточно, хочу быть более страстным и откровенным, чем при остальных. Пусть видит контраст и знает истину.       — Думаю, он в курсе, что Игорь по нему сохнет. И ничего с этим не сделал. Думаешь, станешь исключением?       — Посмотрим.       После выступления мы пошли в гримёрку. Серёжа отлично вклинился в выстроенный ансамбль своей простотой и невозмутимостью. Больше всего он понравился Диме Позову (среди нас просто Позу), который забрал его с собой, прежде чем пойти непонятно куда. Журавль отлучился первым, он сказал только что-то про двух женщин, которых должен был поскорее сопроводить, а Игорь поплёлся с ним за компанию. Так и вышло, что я остался один на один с моим прелестным ангелом, не подозревающим о том, насколько важно и горячо для меня наше уединение.       Человеком я всегда был импульсивным, поэтому, с покер-фейсом позалипнув на неинтересные посты в социальных сетях и понаблюдав за ним краем глаза, я всё же решил не растягивать и так затянувшийся этап ухаживаний. В конце концов, поэту негоже сдерживать свои порывы, ведь таким образом они становятся только искреннее, ярче и больнее, а людям очень нравится поглощать чужую боль.       Антоша устроился на красном мягком диванчике у стенки. Он сидел, перекинув ножку через другую и с истинным усердием просматривал что-то в телефоне, порой по-глупому улыбаясь или сильно морщась, едва сдерживая фырк. Я отложил в сторону всё лишнее, ненужное, как материальное, так и антонимичное ему, забыл про смущение и осторожность, просто подошёл, и едва этот нежный зелёный взгляд с вопросительным оттенком поднялся вверх, я упал перед ним на колени, обнимая его ноги руками.       Находиться перед предметом обожания на коленях — какое радостное, огненное чувство обволакивало в этот момент всё моё существо. Я не мог сдержать стона удовольствия, особенно когда оказался носом над бёдрами, близко-близко к паху с очаровательно спрятанным членом, как будто бы таким образом можно было убрать сексуальную привлекательность. Глупость! Одежда только сильнее распаляла, она заставляла фантазировать и действовать, постепенно оголять желанное тело, раскрывать его по листочку, по слою, отворачивая за края и стягивая вниз, вниз, вниз, на самое дно, в котором и так находился грешный возбуждённый альфа — как я и говорил, создание низчайшее.       Ангельское создание удивлённо ойкнуло и вздрогнуло, зажавшись в ногах и руках.       — Арс, ты что?       — Ты такой прекрасный, превосходный, такой восхитительный омега, что мне не хватает эпитетов, чтобы описать, насколько ты привлекаешь к себе, ангельское создание.       Антоша фыркнул.       — Что за глупости ты говоришь? — умиленно уточнил он. — Перепил? Или температуришь?       Как только ради проверки тыльная сторона ручки прилегла к моему горячему от чувств лбу, я пободался и ловко, как хищник, сцапал её в свои крепкие клешни и стал целовать-целовать-целовать. Осыпал поцелуями от перстней на пальчиках, от ноготочков до запястья — выше, увы и ах, мне подняться не позволили. Антоша одёрнул руку и посмотрел на меня недовольно-вопросительно-заинтересованно.       Да-да-да, именно в сочетании этих трёх определений. Он был недоволен, разумеется, что какой-то чужой, недостойный, помешанный человек смел касаться его чистейшей кожи! По-другому и быть не могло, но, но с тем он смотрел с вопросом от непонимания, недоверия и глаже — с интересом. Ведь он чувствовал своим неглупым сердцем, что со мной он мог получить тёплые, горячие, мощнейшие ощущения, искренность отзывается на искренность, а я только падаю поражённым, покорным рабом у его ног.       — Твоё сияние прекрасно, прошу, будь со мной. Я подарю тебе столько страсти и нежности, сколько не подарит ни один твой любовник.       — У меня уже есть парень, — протянул, дёрнув ножкой, Антоша.       — Это не значит, что я не могу попытаться. Попытаться не стоять молча в стороне, а захватить, задурманить, обуздать твоё сердце и приручить твоё возвышенное создание. Конечно, я существо со дна, но…       — О чём ты? Я тоже не из богатой семьи.       — Ох, ангел мой, говорил бы я об этом, человеческом, скучном и отвратительном.       — Ты всё же с приветом, — ласково ответил мой ангел, расщедрившись на широкую ещё более ласковую, чем слова, улыбку.       Я тонул от его ласки и хотел поделиться своей, стал бодаться ему о ноги и гладить их, как лихорадочный, потому что никак не мог насытиться касаниями и чувствовал, что время ускользало, что между пальцами сыпались возможности, и мне нужно было хвататься скорее за то, что я имел сейчас, а не загадывать на далёкое-далёкое будущее.       — Арс, ну встань. Это странно выглядит. А если кто войдёт? Что на тебя нашло?       — Я люблю тебя всей душой.       — Всего-то? — усмехнулся этот капризник, вновь вальяжно перекинув одну длинную ножку через другую. Если бы он их развёл, как тоже часто любил делать, я бы кончил (не в том смысле, похотливые создания!) прямо на месте. — И всё равно это не повод так себя вести.       — Так непотребно? Согласен, — поднимаясь, отозвался я, — но что мне делать, когда ты одним своим видом соблазняешь и заставляешь хотеть тебя во всех смыслах, которые только может вообразить себе жалкий воспалённый человеческий мозг.       — Говори попроще.       — Хочу поцеловать тебя.       — Нет.       — И целовать везде, и залюбить на постели, и обнимать, и дышать тобой, закапываясь носом в волосы, прижимаясь к оголённой коже, к твоей такой же чистой, светлой и непорочной…       — С чего это непорочной? У меня уже был секс вообще-то.       — Ты не пропадал в таком потрясающем любовном огне, который я могу тебе организовать, который предлагаю воплотить с тобой. Отрекись от этого…       — Арс, прекрати. Я тебя понял, но твои чувства принять не могу.       Слова припечатывали к земле, к самому ядру, заколачивая тяжёлым навершием молота, однако я почувствовал не разбитое вдребезги сердце и не расплющенную в тончайший лист душу, а просто один мощный удар, как бы удар молнии, заставивший меня опомниться, подняться и удостовериться в своих стремлениях.       Ведь сами слова, пусть и были прискорбными, всё же за ними стояли зелёные озорные глаза, мягкий голос, кроткая улыбка, и за всем этим я чётко видел не отказ, а возможность. Антоша был готов к ухаживаниям, ему стало интересно, он попался на крючок, поэтому не откидывал от себя, не уплывал в страхе, а просто притаился поглядеть, к чему же весь этот спектакль придёт.       А придёт он, обещаю, к жаркому финалу, иначе не писатель я любовного романа своей собственной жизни. Встал и опомнился, кстати, я весьма вовремя, потому что именно в этот момент дверь раскрылась, и в наше уединение вошло пятеро человек. Игорь с Журавлём привели троих женщин, стали представлять, смеяться, а те, мне совершенно неизвестные, начали сюсюкаться с Антошей, хвалить его внешний вид и спрашивать обо всём на свете.       Ангел был на расхват. Игорь глядел на него, как на икону. А я видел перед собой цель, до которой пока что не могли добраться руки. И то, что передо мной встал Журавль, перекрыв видимость моего ненаглядного, нисколько не убавило мой пыл.       Все последующие репетиции наедине с Антоном, в те редкие моменты, я осторожно лез к нему, касался то плеча, то ручки, то талии — запретное место, но такое будоражащее, что и ангел особенно ярко пунцовел и отворачивал зелёный взгляд. Он фырчал, отталкивал, вертел мордочку, но всё равно продолжал поглядывать и скрываться, никому о наших играх не рассказывая. А мне хотелось всего. Хотелось затащить его в тёмный угол и начать целовать, хотелось посадить к себе на коленки, положить на них руки, развести и погладить, обнять за пояс, поцеловать в загривок, куснуть за мочку ушка и коротко мазнуть под ней языком. Мне хотелось выводить его, хотелось приставать к нему, касаться его без остановки, дышать им. Только раз я позволил себе укусить его. Опасная ситуауия! Мы были на съёмках какого-то шоу, я не следил на что соглашался, когда хвостом бегал за этими четырьмя по всевозможным передачам и выступлениям, а Серёжа, почуяв наживу, бегал вместе со мной, в нужные моменты давая по рукам или выдавая отрезвляющего подзатыльника.       Мы стояли рядом, в сторонке. Он показывал мне нарисованный их дизайнером небольшой комикс, который как бы рассказывал о том, что будет происходить. Рассказывал ангел увлечённо, часто поправлял спадающую волнистую чёлку, из-за чего перед моими глазами мелькали кольца. Раз, два, четыре — на левой руке. На трёх пальцах, на одном было аж два колечка. Мальчик любил украшения, мальчику они шли. Я подарил ему как-то одно золотое колечко-перстенёк, но он испугался, что это слишком сильный (дорогой, личный, необоснованный???) подарок и не стал его принимать. До сих пор ношу его на цепочке, готовый отдать в любой момент.       Палец ткнул в рисованную голову, а мой нос случайно сместился до уха. Он сидел, а я стоял за ним. Выглядывал из-за плеча, смотрел. Камера была направлена в другую сторону, кучкой Журавль с оставшимися на площадке стояли спинами, обсуждая декорации, и только Серёжа повернулся к нам в тот момент, когда я всё же обхватил верхнюю кромку уха Антоши зубами.       Боже, мне не передать, насколько это волнительное и приятное чувство. У меня поднялся член, скрутило живот, закололи пальцы, и всё только от одного этого нехитрого действия, от которого мой ангел смутился дважды пуще меня. Он вздрогнул, тихо резко выдохнув, спрятал шею в плечи и скосил на меня взволнованный зелёный взгляд. А я не отвечал ему своим голубым, потому что мои глаза безотрывно были заняты другим: они смотрели за мурашками, запущенными от затылка и ниже. Мурашки рассыпались бусинками везде, где не скрывала их одежда, а где скрывала, они тоже были, но я, к сожалению, к моему глубочайшему сожалению, не мог их увидеть. Дыхание моё стало глубоким и тяжёлым.       — Арс, — осуждающе прошептал Антоша, вытерев ухо плечом. — Я всё Диме расскажу.       — Прости, не сдержался.       Сделал жест, как будто бы закрываю рот на молнию, потом ещё навешиваю замок, закрываю его и выкидываю ключ. Ангел напыжился. У него горели щёчки и ушки. С трудом стоял, пересиливая своё желание накинуться на него с более основательными укусами и поцелуями, а так хотелось. Так хотелось, что грудную клетку разрывало. Но я просто стоял, сложив за спиной руки, и Антоша мне поверил. Он только разок настороженно обернулся ко мне, когда вернулся к комиксу, и тихим голосом продолжил рассказывать про сцену.       Я поднял взгляд на Серёжу. Он крутил пальцем у виска и осуждал одними лишь шоколадными глазами, кивая на стоящих рядом с ним ребят. Журавль в этот момент обернулся, и я ненатурально широко ему улыбнулся, по-дурацки помахав рукой. Дима стоял в непонятках, а Серёжа ударил себя ладонью по лбу. Что ж, заслуженно.              ***              — Как ты думаешь, хороший букет? Или всё же нужны не ромашки, а лилии? Розы не хочу, слишком пошло.       — А тебя не смущает, что там и Дима будет?       — Журавль? — скучающе уточнил у друга, пока поправлял собранный флористом букет. Меня он почти устраивал, но я попросил дополнительно добавить лёгкости. Пока мой каприз выполняли, ответил Серёже: — Я ведь выступаю порой в театрах. Скажу, что подарили фанатки прям у самого выхода, пришлось ехать с ними, и кому же их вручать, как не главному прелестному созданию во всём белом свете?       — Ну если последнюю часть вырежешь, то проканает.       — Скучный ты.       Букет в нежно-голубой бумаге подкрепили атласным белым бантиком. Как только эта драгоценность оказалась в моих загребущих руках, мы с Серёжей сразу переместились в его машину. В Москве я задержался. Квартира у меня была в Питере, как и личная машина, а в Москве я по сути был бомжом, о чём неоднократно мне напоминал мой верный друг, возмущаясь, что я опять раскидал кучу вещей в его квартире, устроил хаос на кухне и съебался непонятно куда непонятно насколько. Часто он подрабатывал моим личным водителем, и это обстоятельство его радовало тоже не особо сильно.       — Он в Питер не переедет. А ты в Москву. Отношения на расстоянии долго не живут. Заканчивай, а.       Только я начал разгонять тему про то, что отношения на расстоянии помогают сохранить страсть и теплоту, как в общем чате от Журавля появился длинный текст. Большинство сообщений этого Димы я пропускал за ненадобностью. Он мне был мало интересен, и все его предложения пойти куда-то (без Антоши) небольшой компанией, выпить или поиграть, я всегда игнорировал, если и читая, то набок, выцепливая по слову на десять подряд идущих. В этот же раз я зацепился глазами за формулировку «мы долго были вместе», с которой я напрягся так, как не напрягался, когда увидел счёт в самом дорогом ресторане, куда меня по моей глупости занесла одна из вдохновительниц.       Когда люди использовали подобные выражения? Когда хотели донести важную (с этого начинался пост, кстати) новость, которая могла быть как положительной, так и отрицательной. Пока Серёжа лениво выруливал на главную дорогу, посматривая как бы объехать пробки, я жадно читал здоровое полотно текста, которое не уместилось бы и в два скрина.       Дима очень много и красочно всех за всё благодарил. Особенно Антона, но его под конец и в самом начале. Закончив никому не нужные любезности, он пришёл к главной новости номер один — их коллектив распадается.       — Это в смысле? Куда распадается?       Серёжа вздохнул.       — Ты, конечно, за ситуацией в команде вообще не следил, да? Давно это ясно было. Журавль стал чаще в проекты без ребят залетать. Другим составом. А в последний раз мы вообще выступали вчетвером. Игорь уезжал куда-то. Ты, наверное, и не заметил.       — Не сложно не заметить отсутствие Джабрика, — не согласился я с другом. — То, что Журавля не было, я тоже заметил.       — Конечно, тебя хер от Антона было отлепить, — фыркнул Серёжа, лениво выкручивая руль и плавно увеличивая скорость. — Поз мне потом все мозги прожужжал, что ты к нему, как будто бы, клеишься.       — Как будто бы?       — Как будто бы.       Усмехнулся и продолжил читать дальше. Потому что пост на этом не заканчивался, а только доходил до половины. Во второй же шла более интересная для меня информация. Журавль очень долго расписывал, как они с Антоном начинали дружбу, отношения, совместные выступления и полноценные проекты. Настолько долго, что я хотел начать читать через строчку, но боялся пропустить хоть грамм полезной информации про моего дражайшего ангелочка. Впрочем, ничего особо интересного там не было — прошли вместе такие-то проекты, пережили финансовую дыру в бюджете и резкий взлёт, заимели аудиторию и всё в таком духе. Я до последнего не мог понять — это оно или нет. Это свадьба или расставание?       — Ты, блять, покороче писать можешь?       — Почти приехали, можешь ему сейчас это в глаза высказать.       Отмахнулся от Серёжи и наконец догнал глазками до самой сути. «Мы вчера долго, в хорошей обстановке обговаривали всё, что с нами случилось и к чему мы пришли, и по итогу решили»…       — Да, блять! Води ровно! Я из-за тебя страницу закрыл, ну ёк-макарёк!       — Как мне нравится, когда из тебя убегает питерский метросексуал и просыпается Омский недогопник мальчуган.       — Ой, на хуй пошёл, — скривил я лицо, скорее возвращаясь к полотну текста и вновь листая в нужный мне момент.       »…и по итогу решили на этой приятной ноте разойтись своими дорогами. У нас разные планы и стремления, и как будто бы мы уже выросли из нашей дружбы». Дальше я не дочитывал. Нахуй надо? Только зашипел наидовольнейше «ес», когда машина плавно остановилась на парковке возле здания, в котором у нас проходила большая часть съёмок и в которой меня сейчас ждал мой суженый-ряженый. Из сообщения выходило, что это будут последние съёмки нашей большой дружной командой. Меня мандражировало по пути, а Серёжа по-своему невозмутимо шастал рядом со мной, перебирая низкими ножками, и крутил тот же самый текст в экране своего яблофона, потому что отчаялся получить от меня нормальный ответ, что же там такого хорошего написано.       А хорошего там было всё! Не могу передать, каким неосязаемым для меня стал асфальт и пол, по которым я шёл. Ноги просто летели по воздуху, я не ощущал никакой твёрдой, да и мягкой поверхности под ногами, а просто летел навстречу своему счастью, крепче сжимая букет в руке, из-за чего сломал один из стеблей. Хруст помог чуть ослабить хватку. Когда что-то у тебя уже в руках — нужно действовать деликатнее, а то малость, передавил, передержал, и вот уже сломалось. А ломать моего ангелочка мне не хотелось, хотя глаза мои смотрели вперёд и видели, что он уже лежал передо мной разнеженный, голый и доступный, и его всего-всего хотелось сожрать от переполняющих душу и плоть чувств.       — Это теперь у Игоря есть шанс?       Серёже чуть не прилетело букетом по башке, но если бы поблизости стояло ведро с леденющей водой, я бы его вылил на него с превеликой радостью. В действительности же ему хватило одного моего острого взгляда, которого он и добавился. Проверял, чертяка, что я ещё полностью не отрёкся от этого мира в пользу фантазийного, где деру и люблю милейшего ангелочка на всех доступных и нет для этого поверхностях.       Дружище хлопнул меня по спине, как бы подавая знак, чтобы я не расстраивался — было бы с чего. Мы к тому времени наконец дошли до нашего кабинета, в котором обычно собирались перед началом любой деятельности. В нём толпилась куча людей. Некоторых я знал шапочно, с другими приходилось работать, кого-то видел впервые. Антоша смеялся. Первое, что я услышал, когда преодолел порог, так это его дивный смех, от которого сердечко сжималось, выделяя яд и кровь. Уже хотелось заключить его в объятия, всучить цветы и зацеловать губы, издающие эти прелестные звуки.       К моему несчастью, ангел мой сидел в конце кабинета, рядом с окошком, на подлокотнике кресла, совершенно несексуально жрал пиццу, испачкав губы и каким-то образом нос. Он о чём-то увлечённо разговаривал с Позом и Игорем — ныне конкурентом номер один. Игорь смотрел на него, как умел мягко, покровительственно, в общем, из френдзоны, которую лично я собирался в кратчайшие сроки преодолеть.       Неизвестные и средней известности мне люди расступались передо мной и моим стремлением подойти к Антоше, но в тот же самый момент к нему шёл Журавль с какой-то женщиной. Мы столкнулись — не физически, но были к этому близки, упёрлись в барьер под названием «ты первый, да проходи, да уступаю», часто случающийся на улице, когда непонятно, в какую сторону следует уступать дорогу навстречу идущему или едущему. Серёжа остановился рядом и положил мне на плечо руку.       — Кому цветы? — спросил Журавль.       — Да вот, подогнали по пути, хотел подарить одной одинокой омеге.       — И часа не прошло, а ты уже с цветами клеишься, — заржал Дима Позов со своего места на диванчике.       — Справедливости ради, когда мы выходили из цветочного, сообщения от Журавля ещё не было, — сказал Серёжа.       Я кивнул и только потом понял, что друг меня спалил. Серёжа с лицом кирпичом и наигранным «ой» развёл руками, как будто бы проболтался абсолютно случайно. Не стал уличать его, просто сквозь поток всеобщего смеха подошёл к Антоше и вручил ему цветы. Как-никак, а альфа имел право ухаживать за омегой таким способом, который считал правильным, тем более за свободной! Мне хотелось, чтобы мой ангел утонул в цветах и понял, каково это быть любимцем. Каково это встречаться со мной.       В каком-то смысле Серёжа был прав. Я, пожалуй, никогда не смогу обеспечить ему хорошую крепкую семью, чтобы детей растить вместе, ходить на работу, не как на праздник, готовить и убираться дома и все остальные особенности домашней оседлой жизни (это же всё, что в неё входит, да?). Куда больше мне нравилось влюбляться, путешествовать и держаться в этой жизни только за себя любимого. Устроил бы я самые яркие, прекрасные и горячие отношения Антоше? Разумеется, охмурить омег я умел и успешно этим пользовался — хватал, как надо, держал, как полагается, целовал, как лучше, говорил, как приятнее. Смог бы я построить из этого нечто большее? Разве что на год. Чувства мои обычно вяли так же быстро, как и расцветали.       Ангел польстился. Вытер белой салфеткой пальцы, губы, кончик носика, выкинул салфетку в сторону пустых коробок и протянул свои красивые ручки. Длинные пальцы обхватывали нежную бумагу, водили по торчащим стеблям так органично изысканно, что я залюбовался. Залюбовался так же сильно, как его глазами, смотрящими на меня в ответ с тихим ожиданием, лёгким, невидимым согласием и тёплой заинтересованностью. Он лишь немного порозовел в щеках, пробормотав «спасибо» под нос, а я уже хотел приземлиться где-нибудь с ним рядом и зацеловать всего до ярких алых пятен, грозящих перейти в лиловые цвета.       Журавль поднимал руки. Не в прямом смысле слова, а фигурально. Как сказал Серёжа, в его судьбоносном сообщении под конец шла речь про девушку, которую он недавно встретил и к которой стал питать очень тёплые романтические чувства. И она-то стояла рядом с ним. Антоша поглядывал на них с улыбкой — совсем не ревновал. Хотя я определённо знал, что это создание было до одури ревнивым. Я замечал это не раз, а постоянно. Он ревновал к отсутствию внимания. Когда Журавль надолго покидал его, общаясь с друзьями, коллегами, когда переводил своё внимание на игру или видео, личико Антоши сразу раздувалось недовольством, губы до мелких частых волн сжимались, а глаза смотрели остро-недовольно, меняясь на обычные чуть собачьи, когда к нему наконец поворачивались, замечая какой-то сверление на периферии. Дулся он очень показательно, становился сразу невыносимым, лез толкаться, несильно ударять что-нибудь, а голос какой у него капризно-недовольный становился, такого только сюсюкать или мысленно пиздить, смотря насколько сильно тебе импонирует человек. Мне он импонирует, поэтому я бы его залюбил и исцелил любой каприз, потому что в ответ Антоша так улыбался, что злиться на него у меня не получалось.       Ревновал мой ангел не только Журавля, а вообще любого, кто до того давал ему внимание. Если он общался с Игорем, а тот вдруг начинал обильнее общаться с Позом, то начиналась первая стадия ревности, когда Антоша пытался перенять на себя обратно внимание, вкидывая в разговор какую-то нелепость, ухахатываясь на любую мельчайшую шутку и подлезая поближе, чтобы случайно задеть собой, иногда прямо-таки, без стеснения, лапал. Но лапал Антоша всегда по-омежьи нежно и невинно. Зачастую просто клал на плечи свои лапки и сжимал. Как будто ему нужна была подставка, чтобы светить и взрываться смехом, а то иначе улетел бы от своего мощного заряда.       Ко мне он тоже ревновал, конечно. К тому же, мои приставания носили постоянный характер. Всегда, где и когда было можно, я лез к нему шептать комплименты, держать за ручку и просто касаться, смешить, развлекать, влюблять. И если вдруг какой-то момент я упускал или начинал кокетничать с какой-нибудь девушкой или другой омегой, то всё, на меня сразу обрушивалась волна ледяных зелёных глаз, как будто бы я при нём, публично, беспардонно изменял, кувыркаясь с какой-то мымрой в постели.       Это мне нравилось. Скажу прямо, как собственник, эта ревность мне очень сильно нравилась, потому что такому мальчику не нужно было объяснять обратную ситуацию — почему к любому дереву буду ревновать я. А я буду. Ревновать, жёстко иметь в знак примирения и ебать мозги, если он оденется слишком откровенно — то есть в любые шорты выше или облегающие брюки!       Вытекая из всего вышеперечисленного, меня обласкала мысль, что раз сие очарование не дуется на Журавля, совершенно не ревнуя его к другому человеку, значит вектор его внимания был переключён на того, кто в полной мере удовлетворял его хотелки. То есть на меня, разумеется.       Дальше мы сидели. Мило сидели, обсуждая всё на свете. Съёмки отложили почти на полтора часа, потому что все делились планами на будущее и обсуждали прошлое. С нами зазнокомился некий Стас, как он сказал, продюсер (надеюсь, омег не через постель берёт), который видел наши выступления и хотел бы предложить нам новый телевизионный формат. Серёжа на фантазии о том, сколько срубит с этого бабок и популярности (то есть секса) согласился быстро и меня в охапку взял. У меня часто было много своих планов, но, так как Антоша тоже заинтересовался и решил попробовать поучаствовать, я не возмущался и положил на все свои встречи и планы (в Питере меня всё ещё ждали, а я туда скатался за последние три месяца только пять раз на пару дней) огромный болт, даже больше мирно посапывающего, с детства мне знакомого, у меня в штанах, но посапывающего ровно до того самого момента, пока Антон не решил переместиться с неудобной боковой грядушки дивана на, собственно, сам диван и потеснить меня своей задницей. Конечно, он хотел, чтобы я подвинулся, но каких же усилий мне стоило удержать свои руки при себе! Желанные бёдрышки тёрлись о мои совсем недалеко от паха. Член не заставил себя долго ждать и гордо встал, встопорщив штаны, из-за чего мне пришлось пониже натянуть футболку — благо я предпочитал свободные футболки, оставляющие мне подобную манёвренность.       Потом всё было скучно. Мы наконец стали снимать шоу, по большей части рекламы. Две рекламы и один небольшой фрагмент в чужое шоу. В общем, ничего интересного, хотя Антоше всё равно было безумно весело. В обнимку с цветами он смотрелся прелестно, о чём не раз я ему говорил на ушко. Он ёжился, фырчал, расплывался в улыбке, потирал ушко плечом и бодался локтем, чтобы я так явно к нему не лез.       А как можно не лезть, когда он был рядом, такой доступный и неприступный одновременно?       — Я пока не готов к отношениям, — сказал мой ангел. — И просто к сексу — тоже.       Мне пришлось ходить к нему в гости и представлять из себя нормального не озабоченного человека — что было сделать невероятно сложно! Он щеголял передо мной в шортах! В коротких шортиках, скрывающих только милую попку и член, но никак не шикарные ножки, которым я в порыве страсти посвятил пару строф, которые я обласкал пальцами и несколько раз поцеловал, когда каким-то образом оказался перед ним на коленях — не то по своей импульсивности, не то по делу, помогая что-то достать из-под стола/шкафа или присаживаясь рядом на коврик, пока мы смотрели фильм.       Разъехались они только через полмесяца. Журавль решил оставить съёмную квартиру Антоше, а сам собирался пожить отдельно, но его сразу же заграбастала к себе его новая пассия из нового завертевшегося у него романа. С Антошей они, кстати, поладили. Об этой женщине он отзывался только хвалебно, а её кулинарные таланты (продался мальчик за вкусный пирожочек с супчиком) превозносил до уровня божественных и бабушкиных (в случае готовки — синонимы, но на всякий случай укажу дважды, чтобы в полной мере передать обожание моего ненаглядного). Меня немного расстроило, что не нужно было помогать ему с переездом или предлагать уютные питерские апартаменты. С вещами Журавлю помогли Позов и Игорь, который Джабраилов, который очень сильно хотел подкатить к моему ангелу и вырваться наконец из френдзоны. Пускать его к сердцу моего ненаглядного я, конечно же, не собирался.       Приехал к Антоше смотреть фильм. Он оделся красиво, пусть и был дома. Как будто праздник какой. Согласен с ним, для меня его компания была праздником. Но любую романтику он пресекал. Смотрели мы боевик. Отчаялся, вышел покурить, вернулся с букетом цветов и тортиком — мальчик потаял. Позволил хотя бы обнять, но не клюнуть губами в щёку. В груди горело недовольством, но ладно. Раз он хотел поиграть в ухаживания и свободную омегу, поиграем.       Игральная кассета у меня, кстати, заканчивалась. Количества места на ней было ограничено и уже близилось к завершению. Так что долго игры не продлились бы. На крайней случай я бы пригласил его в дорогущий ресторан или споил бы дома, хорошим, качественным, крепким вином или коньяком, чтобы его разнежило. Я бы пошёл дальше с массажем, помял бы плечи, спинку, стал бы целовать в шейку и беспорядочно лопатки. Он бы сдался. Мало кто не сдавался после такого.       Но пока что место было, я терпел и таскался к нему с цветами.       В один день, пока он был в душе — я нарочно пришёл заранее, он даже умыться не успел, так и вышел встречать меня с гнездом на голове и сонными глазами, из-за чего у меня едва сохранилось самообладание, чтобы не расцеловать его и не поставить на колени, всунув в рот уже окрепший тогда член. В этот день, а был день, не утро, Антоша вставал поздно, я пошарил по комоду с вещами и отыскал его трусики. Уже достаточно старенькие, без дырочки, но изношенные на вид, с нестираемой кривой линией от выделений на нижней полосочке. Я вдохнул поглубже запах и почувствовал. Почувствовал аромат диких ягодок, свежий, терпкий, чуть горьковатый и кисленький. Гель от стирки едва ли держался на разношенной ткани. Вода в ванной выключилась.       Передо мной стоял выбор — вернуть всё на место и не придавать этому инциденту значения или всё же опускаться в эту бездну до конца. Разумеется, мною было принято решение падать. Падать низко, поэтому трусы оказались в моём кармане, а моё тело быстро переместилось на кухню и стало готовить завтрак. Не в постель, но тоже вполне заботливо. Путь к сердцу моего ангела лежал в том числе через желудок. Антоша со стекающими на молочную шейку каплями с растрёпанных волос почавкивая кушал омлет, успевая во время пережёвывания благодарить и делиться новостями. Я перекусил перед выездом, разбудив ненароком Серёжу и девушку, с которой он проводил вчера время, поэтому сытым, довольным сидел напротив, внимательно слушал, кивал, попивая свой крепкий кофе с одной ложкой сахара.       А кармашек горел. Он грел мне бёдрышко, напоминал о небольшой краже. Не знаю почему конкретно, — всё же в определённой мере я тот ещё извращенец, — у меня встало. И не хотело падать. Особенно мне понравилось, как доев, Антон выгнулся вперёд, вытянув высоко назад руки, прохрустел позвонком, выставив сосочки и рёбрышки, облепленные белой маечкой, и как потом он вытянул из-под стола ножки, переплетённые друг с другом. Если б они, изящными длинными ступнями легли мне на член, если б я только смог бы их поймать за тонкую щиколотку и уложить пяточкой или носочком на свой возбуждённый пылающий аппарат, я бы был самым счастливым человеком в ту секунду, но ничего из этого не произошло.       Мы болтали, смотрели что-то по телевизору, потом погуляли в не особо людном месте. К Антоше порой приставали всякие фанатичные граждане, да и ко мне тоже, поэтому шли максимально отдалённо от общего скопления людей. Зашли в магазин, в кафешку и расстались, потому что его позвал во что-то там играть Игорь. Этого Джабраилова я хотел всем своим существом придушить за то, что портил мне свидание. Мой наивный ангел, или жестокосердный, точно нарочно играясь с моими чувствами, упорхнул к нему. Только на повиливающую плосковатую попку в облегающих бриджах я и мог смотреть, пока он уходил от меня.       Между тем Стас активно пытался снять пилот с нашим участием. Мы пытались по-разному сработаться. С Антошей в паре все смотрелись хорошо, особенно давно сработанный с ним Поз. Под мои ухаживания, точнее под мои действия он тоже подстраивался очень хорошо, а я, чтобы угодить, подыгрывал ему. Между нами царила гармония и, надеюсь, любовь. По крайней мере на меня он постоянно бросал такие тёплые взгляды, что я не мог сомневаться в ответных чувствах и не мог присмирить своего внутреннего зверя, недовольно рычащего на вечные отказы продвигать отношения дальше.       — Не помнишь, какое вино мне понравилось больше?       Серёжа не пил, Серёжа имел плохую память, Серёжа посмотрел на меня как на долбаёба — впрочем, к этому мне не привыкать, и кивнул в сторону консультанта. Я махнул рукой, ещё я у этих не разбирающихся продажников не спрашивал.       — Ты решил сам спиться или его споить?       — Я пока не решил, — промычал, рассматривая знакомые сорта и названия. — Чёрт, вот записывать надо в блокнотик, какое хорошее, а какое лучше не пить. С пивом проще.       — Проще с водичкой.       — Оййй, — прошипел на него, перемещаясь в сторону более тяжёлых напитков. Но нет, для романтического вечера коньяк или джин подходили не особо. Коньяк — прекрасный напиток для одиночных траурных посиделок, а джин более компанейский напиток. Мне же нужен был романтический, а таким было только вино и… — Шампанское.       С шампанского быстро могло вынести. Оно ударяло в голову, вкус у него был легче на выбор, а ещё оно носило праздничный характер. Именно игристым вином отмечали свадьбы, новый год и любые банкеты. А значит, и для бурного ужина оно могло подойти.       С бутылкой шампанского в пакете, курьером, который через час должен был привезти очешуительную еду из дорого ресторана прямо на адрес Антоши на экране моего телефона, с бубнящим другом рядом, потому что таксистом он подрабатывать по-прежнему не желал, я отправился по изученному курсу к цветочному магазину, но мой ангел попросил чипсы.       — Чипсы? — скептично переспросил Серёжа. — С шампанским? Во.       Он показал «класс». Я поглядел на его мелкий пухлый большой палец пару секунд, фыркнул и пошёл в ближайший гипермаркет. К счастью, он располагался в том же здании, где продавали цветы. К чипсам трёх видов я взял ещё сухариков, на что Серёжа окончательно разуверился в моём плане.       Согласен, с высокими чувствами и грязным сексом обычные сухарики с чипсами соотносились плохо, но это не роман, а быт, так что своего ненаглядного мальчика нужно было задобрить всеми возможными лакомствами.       — Если ты его сегодня не выебешь, домой не возвращайся, — осведомил меня друг за секунду до того, как подмигнул, натянул на наглые глаза солнечные очки и съебался на своей непонятного для меня грязного цвета машине на выезд из этого тихого умиротворённого дворика.       В дверях я встретился с курьером и пожилой соседкой, которая одарила меня очень придирчивым любопытным взглядом. Я скорее забрал у курьера пакеты и потопал по лестнице на нужный мне этаж, потому что одинокий лифт именно в этот день решил сломаться (второй был сломал уже три месяца). Антоша раскрыл дверь и удивлённо меня всего осмотрел.       А я его жадно.       Мой ангел завил волосы, из-за чего они у него мило кучерявились, убрал с тела лишнюю растительность и встречал меня в милой розовой футболочке, голубых коротких шортиках и белых носочках. Я хотел бросить все вещи и взять его прям так, на пороге.       Но на моём предплечье по-прежнему висел бумажный пакет с горячей едой, на правом — пакет с алкоголем и снеками, а в моих руках, ненамного закрывая моё вылизанное барбером лицо, красовался здоровенный букет цветов в сиренево-белых тонах.       — Боже, Арс, у тебя вся зарплата уходит на цветы? — мило смутившись, спросил Антоша, забирая себе букет. — А что в пакетах?       — Чипсы.       — И только?       — И не только.       Ангел фыркнул, пошёл в обнимку с цветами на кухню, чтобы поставить их в красиво в вазу (купил её из-за меня), но она теснила прошлые медленно увядающие, не выдерживала всего объёма новых свежих и крепких, кренилась, грозясь упасть, разбиться, разлить воду, так что он по итогу пришёл к надёжному бабушкиному методу — поставил их в большую пятилитровую банку из-под солений (мама привезла прошлой зимой годовой запас консервов). Поправив букет и поглубже вдохнув, напитавшись свежим цветочным ароматом, Антоша вернул своё внимание остальным пакетам.       Его всё устраивало. Меня тоже всё устраивало, потому что пока он накрывал нам на диване-кровати на стол, то есть перемещал всё так, чтобы было удобно смотреть телевизор, как часто они с Журавлём делали, когда собирали гостей, я наблюдал за его мельтешащей задницей. Голубые шортики, чтобы вы понимали весь ужас ситуации, закрывали только (едва-едва) самую пухлую часть ягодиц. Я видел эти маленькие торчащие холмики, когда он наклонялся, даже легонько. Видел эту складочку, которая отделяла попу от бёдер. Видел, что под шортиками нет трусиков. Видел порой, в щёлочку, аккуратненькие, прижатые тканью, яички. Мне выть хотелось, а получалось только тяжко сглатывать застрявший в горле ком. Шортики были настолько маленькими, облегающими, что часто западали между половинок, выделяя их ещё острее.       Как моё сердце колотилось каждый раз, когда я видел этот наклон. Когда шортики врезались моему ненаглядному между булочек, выглядывали из тёмного окошечка чистые гладкие яички, когда поясница выгибалась под таким занимательным углом, а бёдра расходились в стороны, я забывал, как дышать и про необходимость это делать.       Антоша не замечал моих мучений или наслаждался ими, а мне не показывал. Всё чаще он находился ко мне спиной — по-любому коварный план. Я хотел споить его, а в итоге готов был уже на этом этапе падать перед ним на колени, умоляя подпустить к себе, или пихнуть его через диван, резко стянуть шорты до колен и сразу взять, как кобель берёт суку в течку, не обращая внимания на крики и дёрганья.       Доводил меня этот негодник. Ох доводил.       Читал я однажды, дважды, трижды «Лолиту». Конечно, мне не сравниться с Гумбертом в описании предмета своего обожания, да и не тянет меня к маленьким девочкам, только ко взрослым милым мальчикам (к сожалению, имеющим свои недостатки, мною нарочно опущенные), но при взгляде на него, — а какие всё-таки белые носочки! Заканчиваются ровно под щиколоткой, давая в полной мере лицезреть торчащие косточки, — я хотел как сумасшедший лизаться, захлёбываться слюнями, нежить, брать в постели и самозабвенно шептать его имя. «Антоша», «Антоша», «Антоша», «Антоша». У Гумберта была «Ло», у него была милая девочка «Лолита», которую он катал повсюду, которой дарил всего себя, а она в итоге, дрянь такая, сбежала. Но девчонку можно было понять, как никак, не то, чтобы особо добровольно она состояла в тех отношениях (в её-то юные (чрезмерно) года). Я же к своему Антоше, к своему «Лолёнку», к своей великовозрастной нимфетке относился с бо́льшим уважением, чем Гумберт к своей Ло. Я давал ему возможность петлять жопой перед Игорем и посылать меня с поцелуями. Я задаривал его всем, чем только мог, шёл у него на поводу, целовал воздух за ним, вокруг него, но опять же, не его самого! Я всё делал для того, чтобы быть с ним, быть в нём в том числе, а вместо этого мне казалось, что имели меня. Этими капризами, дорогими подарками, цветами и так далее. Моего Лолёнка нужно было баловать постоянно, и я, как мне казалось, с этой задачей отлично справлялся.       — Ты кушать будешь? — спросил невинно этот ангел, выпрямившись.       Перед моими глазами всё ещё стояла аппетитная задница в голубых обтягивающих шортиках. Антоша предложил мне аппетитный стейк, но, клянусь всем существующим на этой бренной планете, задница была куда аппетитнее какого-то жареного куска мяса.       — Вкусно! Что за ресторан? И зачем шампанское? Сегодня какой-то праздник?       — Да, — смочив тем самым игристым вином горло, прохрипел в ответ. — Сегодня я тебя выебу.       Антон высоко поднял брови и легонько склонил к плечу голову.       — С чего такая уверенность? И вообще, а меня ты спросить не забыл?       — Ешь.       Мы ели. Ели неторопливо. Я наслаждался едой, растягивал удовольствие, смаковал момент, потому что понимал, что это на самом деле произойдёт сегодня. Сегодня я возьму эту неприступную крепость, залезу под футболку крепкой ладонью, сожму между пальцев соски, пока другой буду мять задницу, подушечкой пальца или сразу двух оглаживая бритый (по-любому, если исходить из того, что я видел краем глаза через появляющиеся на секунду щёлки), сморщенный, влажный проход. Буду давить на него, проталкивать палец глубже, погружаясь в жадно сжимающуюся дырку, а потом сделаю то же самое, но головкой и всем своим крупным членом, целиком. И пока буду погружаться в него, трахать с оттяжкой, слышать его стоны, мять бока, параллельно наклонюсь к нему поближе и буду шептать нежности, всякие романтические глупости, признаваясь в любви до гроба и отдавая ему своё сердце. Потому что сейчас оно, и правда, всецело принадлежит ему одному, хотя физически его владельцем являюсь я. А он будет стонать в голос и поскуливать, жадно насаживаясь на меня, потому что ему нравится, нравится, нравится, как нравится мне натягивать его.       И эта мысль, что всё будет, несколько успокаивала. Антоша тоже не возмущался, с аппетитом кушал, смотрел серию какого-то бандитского сериала, запивая кусок мяса с пюрешкой недавно подлитым в очередной раз шампанским.       Когда мы поели, набрасываться я не стал. Дал нам немного времени переварить. Переварить пищу, переварить мысли. Антоша чуть подсобрался, пусть и старался выглядеть расслабленным. Я видел, замечал за ним эти малейшие изменения. Стол я отодвинул в сторонку, чтобы не мешал. Пустые тарелки убирать не стал, а бокалы переместил на самый край. И сел на пушистый серый ковёр в ноги моему ненаглядному. Серия всё ещё шла. Мы смотрели. Просто я при этом ещё поглаживал икры. Гладкие, красивые, нежные и мягкие. Волосы на них были, на самом деле, но очень нежные, тонкие и светлые, выгоревшие на солнышке. Я водил по этому очаровательному пушку носом, чуть покусывал кожицу, из-за чего Антоша вздрагивал, издавал тихие неопределённые звуки, но не вырывался.       Момент с ласками — особенно волнительно вкусный и сложный. Проведи ладошкой не так, надави не с той силой, и вот уже предмету обожания либо щекотно, либо больно. Я внимательно прощупывал, изучал нервные окончания. Коленки оказались очень (неприятно) чувствительны в верхней части, а в нижней, как будто бы, находилась одна из его эрогенных зон. Я вытянул одну ножку вперёд, а вторую положил себе на плечо. Передо мной стоял телевизор. Антоша сидел сзади. То есть я его не видел. Мне и не нужно было, по состоянию ножек, по тому, как они дёргались, как порой пробегали мурашки или как поджимались пальчики на крутых длинных ступнях, я понимал: правильно делаю или нет.       Обцеловав лежащую на плече голень, я наклонился ко второй ножке. Оставил поцелуй на щиколотке, чуть куснул. Забавно. Ножка дёрнулась. Белый носочек, чистенький, невинный, манил. Я не стал его снимать, наоборот, в нём был какой-то шарм. Помял ступню пальцами. Мял осторожно, основательно. Взамен получал тихие постанывания. Помял таким образом и вторую, но не успел оставить толковый поцелуй на коленке, как в мои волосы вплелись пальцы. Длинные пальцы, с одним домашним перстнем. И стали крепко сжимать мне волосы, шкрябая по коже головы короткими ногтями.       Таким образом меня таскали омеги и девочки, которых я вылизывал. Чем крепче сжимали и сильнее вжимали в себя, тем активнее нужно было работать языком, оставаясь на том же самом уровне давления. Система сложная, но я выучил. Хотя бы эти минимальные знания у меня были, потому что вылизывать омег и девочек я любил. Люблю. Закапываться в них, нырять между ног, забирать всё их внимание на себя, отвлекать их от внешнего, забирать контроль над их телом и оргазмом на себя. Доводить их до удовольствия. Чтобы потом довести себя.       Этот жест, эта милая ручка в моих волосах стали спусковым крючком. Я извернулся, ловко поднялся, сразу же нависнув над Антошей, придавив его к дивану, заставив поднять на меня глаза. Смазанные, разласканные глаза, которые в экран смотрели ещё несколько минут назад постольку-поскольку. На субтитры, идущие сейчас за моей спиной, они и вовсе не обратили внимания, потому что оно было всецело отдано мне. Зелёные глазки, прекрасные, восхитительные зелёные глазки с достаточно пушистыми нежными русыми ресничками. Глазки смотрели расфокусировано, смотрели с желанием, смотрели затопленные, с горящим в них огоньком. Я не стал спрашивать или тянуть, сразу поцеловал, глубоко и властно, не давая даже шанса забрать инициативу в поцелуе, потому что мне хотелось забрать у него всё. Вывернуть наизнанку и извлечь душу, зацеловать его, умотать сексом и своей любовью, пышной, яркой.       Немного романтики, чтобы отвлечь, чтобы разнежить ещё больше — я водил ему по телу руками, на ухо доставая из памяти первое попавшееся любовное стихотворение. Чтобы красиво, пафосно и мило было рассказано о чувствах человеком, который их прекрасно мог облачать в текст. Антоша обнимал руками и ногами. Руками за плечи, сцепляя ладошки замком на загривке. А ножками оплетал меня, скользил до самых ступней и поднимался выше, так чтобы коленками обнять мне зад или чтобы скрестить их на пояснице, или просто задирал их, как любит делать во время яркого смеха, и мне тогда удавалось оторваться от пухлых приглашающе распахнутых губ, чтобы провести своими влажными губами по всей длине голени, от коленки до щиколотки, и поцеловать, поцеловать везде, в верхнню часть носочка, в горочку и пальчики, в косточку и коленку. А потом он всё той же капризной рукой в моих волосах тянул меня обратно к себе, к личику, чтобы я обнимал его ладонями, чтобы целовал, просовывая свой язык глубоко, до стона и сбитого дыхания. Он уже лез ко мне под худи, когда раздался звонок.       Честно говоря, я прорычал. А звонок продолжал навязчиво сверлить мне мозг. Я встал и пошёл разбираться, по пути вписался в косяк плечом. Антоша кусал в улыбке губы, смакуя прошедший поцелуй и заинтересованно поглядывал на меня с кровати, так и не сменив позы с той развратной, в которой остался лежать после того, как я ушёл.       За дверью меня встретила прекрасно мне знакомая рыжая морда.       — Ой как ты не вовремя, Игоряш, — сказал я, закрывая собой обзор на торчащий кусок спальни-гостиной.       — Меня Антон приглашал в игру поиграть, — сказал чуть рассеянно Джабраилов, всё пытаясь понять и высмотреть, в каком там состоянии лежал мой ангел. Во мне же вспыхнул пожар.       Значит этот… прекрасный, милый, мною горячо любимый человек пригласил к нам, а мы договаривались об этом ужине, Игоря. Класс.       — Ты не боись, отымею его за двоих, — сказал я, захлопывая перед Игорем дверь. — Антош, хороший мой! — наигранно задорно-ласково пропел, пока возвращался в комнату.       Антоша мял губы, вертя моську то в одну, то в другую сторону, и потихонечку отползал от меня по дивану, как будто на самом деле планировал слинять.       — Хороший мой, а чего ты не предупредил, что ещё гостей позвал? — «радушно» спросил у него, уже ступая коленом обратно на диван.       — Да забыл как-то… Я думал… мы успеем поужинать… А потом вместе поиграем… Между вами просто такое напряжение… порой. Мне бы хотелось, чтобы вы сдружились…       — Ммм. Между нами напряжение, — согласился, пока тянул его к себе за щиколотку. Антоша чуть вскрикнул от неожиданности, — потому что мы оба тебя любим и хотим, ангел мой. Или ты решил принять в себя два члена разом?       Атоша отвернул голову, выставив вперёд руки. Крупные изящные ладони упёрлись мне в грудь. Интересный номер, конечно. Всё ещё возбуждало до жути.       — Не говори ерунды, Арс… Я вообще не планировал ни с кем…       — Чш, пиздеть мне здесь не надо. Иди сюда.       Подтянул его разом за бёдра к себе, упал руками на диван, так что по итогу оказался перед его лицом, перед его губами, которые я в тот же миг накрыл своими, вновь возвращаясь к глубокому поцелую. Антоша мне отвечал до того рьяно, что ещё немного, и сам бы оседлал мои бёдра, нагло сперев всю инициативу. Такого мне не хотелось. Я собирался его положить и любить на свой лад, а не давать с собой играться.       Поэтому поцелуй углубил, его собой придавил к дивану, а одной рукой полез ниже. Задрал футболку. Розовую милую футболочку. Потеребил сосок, как и собирался. Спустился к нему, облизал, засосал, прикусил, опять втянул в себя до резкого выдоха сверху. Шея, щёчки, ушки, грудка — всё было в моём распоряжении. Какие просторы мне открывались, таких мало кто мог найти и обуздать, сколько мест в своём любимом Питере и Омске я не проездил и не проходил, всё равно в них я и ни разу не находил ничего столь же потрясающе манящего, а тем более, столько же безграничного. Город мог заканчиваться, а моё желание обладать его молодым сочным телом не имело края.       Футболку чуть не разорвал, стянул и поскорее выкинул. Она мешала. Мешала наслаждаться, кусать, лизать, засасывать, бодаться, просто водить носом и руками. Антоша сам меня притягивал, всё так же — за волосы. Закопался в мои тёмные отросшие пряди, чуть вздрагивал, когда колючая короткая щетина царапала его нежную кожу, обнимал ножками, запрокидывая их мне на поясницу.       А ведь меня ещё ждали шортики.       Антошу одежда на мне тоже не особо устраивала. Негодник всё норовился подлезть мне под худи и стащить её с меня. Согласен в целом — в ней было жарко. Сам стянул её, выпрямившись. Покрасовался перед ним голой крепкой грудью и лёгким (до модельных кубиков себя ещё не извёл) торсом. Вид моего тела моему ангелу понравился, было заметно по глазам. Затянул его в кусачий поцелуй, за время которого успел положить ему на бока руки, как раз на пояс шортиков. Отлипая от поцелуя, я махом стянул их до колен. Услышал как затрещала ткань. Шортики хорошие, красивые, сексуальные, такие рвань не хотелось, но очень хотелось под них нырнуть.       Спустился ниже, стёк одним коленом на пол, другим упёрся в подлокотник дивана. Ноги перекинул себе на плечи, шортики сползли куда-то в район щиколоток. Судя по тому, как возился, перебирая ножки, Антоша, шортики он по итогу выкинул куда-то в сторону. Я же смотрел, не мог оторвать взгляда, от острых тазовых косточек, от аккуратного паха с милым стоящим членом. Какие виды, долгожданные виды мне открывались! Яички по цвету были розово-песочные. Чуть сжал их, чтобы не сделать больно. Помял пальцами, другой рукой провёл по члену похожего цвета с более яркой красной головкой и, размашисто проведя по всей длине, заглотил наполовину.       Остасывать омежкам мне нравилось не так сильно, как им же отлизывать. Ощущение члена во рту всё же не входило в ряд моих фетишей, хотя с этого ракурса было удобно наблюдать за тем, как краснеет в щеках и груди мой ангел. Волосы у него совсем растрепались, а пухлые приоткрытые губки засохли без моих поцелуев. Я же весь был мокрый, в собственной слюне. Водил по члену губами, языком, порой игриво прикусывал зубками, а пальчиками тем временем старался проникнуть в тесно сжатый проход. Проход, внутри оказавшийся очень жарким и мокрым. Вожделеющим.       Мне хватило одного пальца, чтобы добиться громкого стона. Потом я бросил лобызание члена и переместился полностью в ноги. Раскрыл, развёл для себя любимого эти прекрасные бёдрышки, чтобы с носом закопаться между молочных половинок, нежных и гладких. Языком старался касаться в основном самих стеночек, дразнил, заполнял своей слюной.       Вкус омежьего сока мне по обычаю сносит крышу. Вечно бы зарывался в их выделения и ласкал язычком. Похотливый кабель? Да, конечно. Главное, что сейчас это было на руку нам обоим, потому что Антоша насаживался на мой язык, вдавливал моё лицо в себя, тёк и одними губами требовал больше. Ему нравилось, он кайфовал, я получал ещё больше удовольствия, чем он мог представить. Это чувство обладание, какое-то совершенно дурманящее разум. Эти ножки, эта грудка, эти плечики, это личико, эта тугая дырочка — всё, что я видел своими глазами сводило с ума, ласкало меня, как я ласкал его.       Особый трепет — просто трогать. Трогать горячую кожу живого человека, а не эфемерный образ, который любишь и вожделеешь. И чувствовать настоящий аромат. И доводить настоящего человека. От моего языка Антоша кончил. Он полез ко мне целоваться, несмотря на собственные жидкости, которые я собрал и языком, и губами, и щетиной. Он всё равно лез, целовал, вытирался, правда, куксясь, потому что не понимал всей прелести вылизывания. А ему было и не надо. Главное, чтобы он понимал другую прелесть — находиться на моём члене.       Серёжа посоветовал перед нашим романтическим ужином, мною односторонне назначенным, положить в кармашки штанов джинс презервативы. В задний правый карман уместилось две штуки, в левый — ещё одна, в передний правый — один, а из левого я так и не вынул ключи, из-за чего, согнувшись особенно низко, почувствовал один из ключиков, прям его острый кончик, в моей ляжке. Чуть сморщился, благо птенчик мой не видел, и разделся полностью.       Очень бы мне хотелось войти без этой защиты и кончить в него, заполнить своей спермой раз, второй и третий, чтобы она вытекала из него столь же обильно, как родная смазка, смешанная с моей слюной. Но Антоша был омегой молодой, фертильной, противозачаточные непьющей, а у меня и так дочь подрастала, за которую мне приходилось каждый месяц бывшей жене отчислять алименты. И нагуляла же эту принцессу за три наших месяца неустанного…       Второго наследника, тянущего бабки, мне не хотелось, так что всё же надел ультратонкий презерватив, который только нашёл в аптеке или секс-шопе мой друг. Серёжа в этом шарил больше меня, если честно. Серёжа не просто любил и вожделел секс, Серёжа в нём разбирался. На его фоне я был любителем. Второму полу хватало, и ладно. Мне уж тем более с головой.       Вошёл в него слёту. По-хорошему, нужно было бы медленно, основательно, но так он к себе тянул, что я пристроил головку и сразу вошёл почти во всю длину. Антоша сжался всем нутром. В нём стало до одури хорошо, аж даже больно. Ручки свои длиннющие, ножки, всем он меня охомутал, прижал к себе, так и запрещая дальше двигаться. Потому что ему нужно было привыкнуть. А перед моими глазами до сих пор стояли голубые шортики. Как дразнил меня, засранец. Как дразнил. Сам не понял, как стал толкаться в него, как ловил его хрипы губами и ушами, как прижимал его к кровати, как остановился, сделав небольшую паузу, лишь за тем, чтобы закинуть его ножки к себе не на пояс, а прямиком на плечи. Растяжка у ангела позволяла, мой и его рост тоже. Так что он сложился. Сложился, почувствовал под необычным углом в себе мой распирающий крупный член, скрестил за моей шеей ножки: пятки при интенсивных толчках постоянно били меня по лопаткам, а косточка щиколоток порой царапала, задевая напряжённую ярёмную вену.       Вспотел я знатно, точно не омегу на хер натягивал, а мышцы тренировал в спортзале второй час, разбираясь по очереди с каждым видом упражнений. Но кардио всегда оставался самым выжимающим видом тренировок. А мои подходы то с одной сторонки, то с другой, с постоянным поддержанием баланса и попытками зацеловать и закусать, выматывая поскуливающего, постанывающего, похрипывающего Антошу до предела, затрачивали немало сил. Хорошо ещё, что я находил время по утрам делать отжимания с приседаниями, а по вечерам гулять и бегать по парку. Дыхалки и выносливости в целом хватило на то, чтобы, пусть и быстро кончив (ну как в таком ненасытном мальчике можно было долго держаться?), довести ненаглядного до второго оргазма (едва успел!). Спермой он испачкал себе весь подрагивающий живот. Ещё у него напряглась шейка, а скопившийся под коленками пот чуть ли не стекал вниз по напряжённым бёдрам ручьём. Не один я запыхался.       Покидать его тело мне не хотелось. Члену в тёплом нутре было тепло и приятно, оно ещё сжималось осадочно, было таким склизким: можно представить, что жалкий презерватив не обволакивал мою плоть, и вся сперма вылилась куда надо. Заполнила его так, что кончи я ещё пару раз столь же обильно, залил бы ему живот.       Но всё же выдохся. Это Серёжа мог своих девок окучивать в постели круглыми сутками, а у меня всё же стояли лимиты. Мокрую спину холодил квартирный воздух, от горячего тела, и своего, и Антоши, мне было до головокружения душно. Я знал, как выглядел. С чуть потным лбом, красной грудью и немного щеками. Впрочем, Антоша тоже покраснел в неожиданных местах и вспотел, так что мы выглядели одинаково порочно. Но он всё равно больше. Его всё равно хотелось ещё и ещё.       Когда стал выходить, понял, что презерватив застрял. Точнее, что в процессе он соскользнул с моего члена и остался в нём. Сам Антоша этого явно не видел, но мне со своего ракурса отлично было видно, как красная дырочка пульсообразно сжималась с торчащим из ней светло-жёлтым ободком от презерватива. Он касался испачканной смазкой промежности, впадинки между красными от моих толчков половинок, и, видимо, из-за этого касания мой ангел заподозрил неладное. Я не стал больше любоваться тем, как из презерватива и суженного прохода медленно вытекает разноцветная прозрачная жидкость — моя более белая и густая, а его более прозрачная. Подцепил двумя пальцами презерватив и вытащил.       Грязно, фу, мерзость? Нет. Прелестно. В моменте. В моменте, когда он был внутри него (с моей вытекающей спермой), когда я только вытащил его, как трофей. Потом да, потом от лишней жидкости стало некомфортно и противно, поэтому пошлёпал на кухню, чтобы выбросить ненужное, и в ванную смывать с себя лишний секрет.       Антоша повалялся немного и пришёл за мной, когда я уже закончил полировать своего красавца. Он невинно скосил мне в пах взгляд, тронул за плечо, за руку, погладил по спине и прогнал. Видимо, стеснялся. А мне очень хотелось посмотреть, каким образом он собрался себя подмывать.       — Иди уже, извращенец, — сказал мой ангел, когда я не ушёл, а полез расцеловывать ему изгиб поясницы, постепенно спускаясь к заветной мягкой части, в которую так хорошо въезжал всего несколько минут назад.       Он стоял уже в ванне, но никак не мог из-за меня включить душ. А я обнял его, сковал руками, подхватив под задницу, ткнулся в грудную клетку, раздумывая, стоит ли покушаться на съёжившиеся сосочки. Хотелось. А Антоша стоял, смущался своего голого положения, этих объятий, всего смущался, но всё равно по итогу положил мне на затылок ладонь, перебрал волосы, пошкрябал ноготками по коже и склонился, чтобы клюнуть в макушку.       — Иди уже, Ромео.       — Как скажешь, Джульетта, — подмигнул ему и вышел.       Вообще, Шекспировской Джульетте было тринадцать, что несколько отсылает меня к сравнениям с Лолитой. Главное, чтобы мой Лолёнок не отравил себя и не удрал от меня, как было с прототипами. И всё равно, подобно Ромео и Гумберту, люблю прелестника. Коварны чувства, крепки и ненасытны — всё в моём характере. Антоша плескался в душе, а я бродил по квартире, поглядывал на принесённый пышный букет и на наши разбросанные вещи.       Магия, разумеется, постепенно исчезала. Моя влюблённость уже начинала трансформироваться в обычную земную, сковываться цепями быта, хотя быт у нас ещё и не начинался. Просто грезился, а от него заведомо становилось тошно. Отписал Серёже, что сегодня я ночую у него.       «Это ты типа уговор выполнил или тебя выгнали?», любезно (ага, конечно) поинтересовался мой друг. Хотел бы послать его, но это путь в один конец. Поэтому промолчал. Телефон откинул в сторону, сгрёб наши вещи на спинку дивана, унёс посуду со всем лишним на кухню.       Антоша из душа вышел румяным, распаренным. Вытерся хорошо, капли уже не стекали, только редкие падали с кончиков почти сухих волос — случайно под струю воды попали. Он прикрывался синим полотенцем. Каков скромник.       — Ты ещё не оделся?       — А надо было?       Мой ангел фыркнул и пошёл к своей одежде. Не дал ему забрать шортики, положил ладонь на талию и дёрнул на себя, завёл в правильную сторону, уволок с собой на диван, так что он оседлал мне бёдра. Полотенце выкинул на пол.       — Ну, Арс! — возмущённо ударил своими ладошками. Какой прыткий. Колечко всё ещё блестело на пальце. Вспомнил о том, что на себе по-прежнему носил цепочку с отданным, но отвергнутым подарком. Поудобнее усадил на себе Антошу, сам придвинулся, и стал медленно расстёгивать цепочку. Не потому что навевал интригу, создавая верный настрой, а потому что снимать с себя, не видя замка, было очень неудобно.       Антоша притих. Наблюдал. Любовался. Ему нравилось моё тело, я это знал, и видел. Нравились мои руки, сухие, с явными узорами от вен и вздымающимися к чуть розовым костяшкам белыми линиями, узловатые пальцы — нравились. Ему нравились мои ключицы, нравилась моя грудь, нравилось моё лицо. Всё это нравилось я безошибочно считывал по его лицу. И на коленках у меня сидеть ему тоже понравилось.       Пока он глядел мне на пальцы, я поглядывал в ответ на него. Не всегда, а то бы вечность снимал этот перстенёк. Когда наконец вышло вернуть на себя цепочку, взял его безвольно лежащую руку и опустил кольцо на безымянный. Теперь на нём была моя фамилия — именной пальчик, мой, пусть гравировки я ещё не делал.       Ещё. Пока. Судя по тому, как любовался перстенёчком Антоша, по тому, как он наклонился чмокнуть меня в уголок губ и попытался ловко соскочить с моих колен, подцепить шорты и убежать, судя по тому, как забилось от этих невинных игр моё сердце, всё же до медового месяца мы дотянем.       К Серёже я не поехал. Остался ночевать здесь. Антоша хрустел рядом чипсами, допивал шампанское и сопровождал яркими эмоциями, а порой и резкими высказываниями сериал. Целовал его под ушком, клал ладонь на ляжку, совсем рядом с шортиками. А он поглядывал, фырчал, кормил меня чипсами, просил смотреть сериал и не делать ему щекотно. На меня смотрели блеском зелёные глаза и подаренное колечко.       В такой ситуации не мог сдержать чувств, они царапали грудную клетку, покусывая сердце. История, возможно, повторялась. Я как всегда сёрфил по шумным волнам своих желаний, выдёргивая чужих людей из своих обычных спокойных жизней. Тащил их за собой, в пучину, мрак веселье и разруху.       — Выходи за меня.       Сериал закончился. Повисла пауза.       Утром, прочитав моё сообщение, Серёжа засыпал мне телефон своими уведомлениями. Большая часть пришедших содержала в себе наискучнейший строительно-рэперский диалект — мат.       «Арс, ты как всегда еблан».       Смахнул ненужные плашки и получше закопался в волнистые русые волосы. Антоша слабо разлепил глаза, слепо ткнулся поцелуем в щёку и опять закопался в одеяло. Нежный, невинный, растрёпанный щенок. Прижал его к своей груди, обнял со спины. Пахом прижался к нему сзади, не из похотливой прихоти, а так вышло, идеально совпало. Я бы так и заснул, обласканный таким радушным утром, но мой ангел закопошился.       — Арс… — недовольно протянул он.       — Физиология, ангел мой. Утро.       — Хуютро, спи. Тычется он тут в меня своим…       Засопел, заворочился. Выспаться у него не получилось. Зато получилось у меня: обласкать его со всех сторон, облизать и облапать. Заключить в себя. Интересно, а как закончит мой Лолёнок?