Монстр

      Боль невыносима. Настолько больно, настолько сложно её терпеть, что, кажется, каждую мышцу в его теле сводит судорога. Хочется рвать на себе волосы, колотить, ломать все, что попадётся под руку, лишь бы унять мучения и наконец-то от них избавиться.       — Мама… — тихо и жалобно вырывается у него, хоть хочется кричать так сильно и так отчаянно, чтоб его точно услышали. Возможно, если кто-то ещё узнает насколько ему сейчас плохо, то страдания закончатся, и ему помогут?       Он больше не будет чувствовать удушающих цепей на всех своих конечностях и не вспомнит какого это, чувствовать холодный метал ошейника на своём горле. Таким образом держат опасных зверей, чтобы они ни в коем случае, не вырвались и не навредили людям. Но ведь… Шото в шесть лет не животное и точно никому не причинит вред.       — Мамочка, спаси меня! — захлёбываясь в своих собственных слезах и боли, прокричал из последних сил Шото, чувствуя, как что-то внутри вытесняет его настоящего, принося так много той самой невыносимой боли.       Что-то, из-за чего его раз в месяц бросают в этой тёмной комнате на два дня, которые он совершенно не помнил. Мальчик не знал, что с ним. Возможно, он просто болеет, или же его прокляла колдунья, как в сказках, которые ему читала мама перед сном, поэтому ему нужно немного потерпеть, пока не найдётся добрая волшебница, что обязательно ему поможет.       Шото сильно зажмурил глаза, чувствуя, как боль с каждой секундой нарастает все больше и больше, а с уст вырывается громкий крик, из-за которого позже он точно охрипнет. Ещё немного, и его заберёт в объятия небытие, и через два дня он вновь очнётся на полу этой комнаты весь изодранный, безумно уставший и абсолютно ничего не помнивший.       Да вот только… В этот раз он запомнит и звук сорванной цепи, и отчаянный возглас отца, который почему-то звал маму по имени. Спустя два дня он очнётся и заметит на себе не только ссадины, но и жгучий шрам в области груди, который болел так же сильно, как и его недавние страдания. Кажется, это след от причуды отца. Но зачем ему её использовать?

***

      Шото двадцать лет и он знает, что он — монстр, как и пятнадцать процентов населения планеты.       Оказалось, что ген, который вызывал появление причуды, имеет свойство мутировать в такой форме, чтобы обернуть силы своего носителя на него же, превращая дар в настоящее проклятие не только для обладателя, но и для его окружения. Человек теряет разум и контроль над своими силами, превращаясь в настоящее чудовище, которому чуждо любое проявление сострадания даже к самым близким людям. Вероятность мутации отследить невозможно, ведь период проявления причуды падает на трёхлетний возраст, когда уже что-то делать становится слишком поздно. Все попытки учёных докопаться до истины такого быстрорастущего явления заканчивались лишь неутешительными прогнозами про то, что всему виной слишком сильное и бесконтрольное смешаннее генов абсолютно разных причуд.       Тогда, в таком случае, Шото словил целый куш, забрав на себя всю боль, что могла терзать его братьев и сестру на протяжении всей жизни. Мутация оставляла отпечаток и на «свободной» части жизни человека тем, что контролировать свои силы было проблематично, как и своё эмоциональное состояние. На руке каждого «запертого», а именно так называли людей с этой мутацией, был вживлён чип, с которого передавались данные в специализированный отдел для отслеживания их жизнедеятельности, во избежания опасных ситуаций. Хоть потребность таких мер Шото понимал, но чувство запертого зверя внутри никуда не уходило, а только противно царапало по нервам, которые и так были шаткими.       — Господин Тодороки, я не смогу вам помочь, если вы будете постоянно молчать, — пробивается сквозь пелену забитого сознание такой нежный и спокойной голос девушки, что сидела перед ним.       Её глаза, практически всегда ярко-зелёные, что свидетельствует о постоянном использовании её причуды, а под ними уже так давно залегли синяки, которые она тщетно пытается замаскировать под консилером. Шото знал, работать с запертыми — сложно, с ним уж тем более. Он сменил столько профессионалов в центре помощи, в попытках улучшить своё состояние, да вот только в душу запала лишь одна. Причуда Фуюры Соры — внушение и манипуляция эмоциями, а потому вовремя успокоить нестабильного человека с мутацией ей не составляло труда.       Да вот только… В ней его интересовало далеко не профессионализм, а то что скрывалось под личиной спокойного личного спасителя. Сору не хотелось разочаровывать новостями об очередном сожжённом диване или замёрзшей двери в супермаркете из-за его нестабильной причуды. Её улыбка, сощуренные глаза и лёгкий наклон головы стоили того, чтобы изо всех сил сдерживать бурю внутри.       — Прости, — с тяжёлым вздохом ответил Тодороки, роняя голову себе на руки.       — Уже седьмое «прости» за сорок пять минут, — произнесла Сора, разглядывая сгорбленную фигуру пациента. Каким бы сложным не был этот человек и сколько бы раз его не передавали к другому специалисту, она всё же не понимала, как от него можно отказаться? Хотя бы чисто из эстетических соображений и удовлетворения чувства прекрасного. — За что ты извиняешься?       — Я тебя подвожу, — пробубнил он в руки, с болью закусывая собственную губу.       — Ты меня не подводишь, — натянуто улыбнувшись, ответила Сора. Сколько раз они этот вопрос обсуждали в разных обстановках? — Давай обговорим этот момент немного подробнее, когда я тебе позвоню вечером, чтоб уточнить о твоём самочувствии. А то, я вижу, что ты сейчас не в духе.       — Я под твоей причудой, — всё так же глухо прошептал Шото, начиная стискивать свои волосы. Она внушила ему спокойствие но внутренняя буря все никак не хотела униматься, лишь ужасно изматывая его и физически, и психологически.       И его нутро так резко реагировало ещё и на дурацки зашифрованное сообщение в виде слов про вечерний звонок. Да, они поговорят, да вот только лично и в общем жилище. А пока что они под чутким надзором камер центра, который запрещает отношения между лечащим и запертым.

***

      Ему больно и противно. От самого себя, от гена, который так сильно испортил его жизнь, от своей жизни в целом и от того, что ничего не получается. Замороженная кружка с силой летит в стену, вдребезги разбиваясь от соприкосновения со светлыми обоями. На кануне тех самых двух дней держать себя под контролем особенно тяжело, а держать в узде причуду — практически невозможно. Это тот самый период, когда в семье его предпочитали обходить десятой дорогой, лишь бы не попасть под руку чего-то неконтролируемого. Кажется, Шото даже ел отдельно в своей комнате.       Да вот только сейчас его со спины нежно обнимают женские руки, а в голове появляется знакомый спокойный туман. Её причуда. Такая успокаивающая и заставляющая забыть о проблемах, как и её обладательница. Сора дома и на работе практически ничем не отличалась, лишь в его объятиях становилась немного взбалмошней, чем позволяла себе в стенах центра и при коллегах. Такая милая, открытая, добрая и, видимо, до ужаса отчаянная, так как другого оправдания тому, что она состояла с ним в отношениях, Шото не видел.       — Поговорим? — шепчет она, сжимая в ладонях тёмную ткань его рубашки.       — Не хочу. Я сейчас не в том состоянии, — резче чем стоило отвечает ей парень, так как влияние чужой причуды, хоть и исполняло свои функции, то бишь успокаивало, но давило на нервы внутреннему зверю, который так не терпел постороннего вмешательства.       — Но Шото… Мне становится все тяжелее уверять руководство, что у тебя прогресс прослеживается и тебе не нужно переходить на стационарный контроль в центре.       — Ну так и не уверяй. Кто тебя просил? — Тодороки чувствует, как она отстраняется от него с тихим вздохом, понимая, что на этот раз обычного разговора по душам не выйдет.       — Ты прекрасно понимаешь на что похожа та жизнь и то, что малое количество запертых вообще оттуда возвращаются.       — Да, что ты? — он резко оборачивается, сжимая ладони в кулаки. Как же его внутреннее альтер эго рвалось сорвать эту спокойную маску с женского лица и заставить ярко-зелёные глаза наконец-то потухнуть. Шото ненавидел свои мысли и то, как иногда реагировало его тело на неё. Всем своим настоящим нутром он её любил настолько сильно, насколько это вообще было бы возможно, да вот только мутация всё-таки давала о себе знать. — А может пора бы уже? Если ты не забыла, то я ещё на момент нашего первого сеанса был под меткой «особенно нестабилен». Твоя чертовщина в моей голове мне никогда и никак не помогала!       Шото врал. И делал это таким ужасным образом, что скрежет настоящего сознания всё-таки перебил завесу чужих эмоций, что смогли взять над ним верх. Возможно, «те самые» два дня ближе, чем он думал и возможно, ему лучше бы стоило как всегда капитулировать и не подвергать Сору риску, но что-то яростно протестовало против его желаний и не давало ему это сделать, заставляя продолжать стоять готовым в любую минуту напасть.       — Тогда почему специалиста не поменял?       — Потому что никто и не сможет мне помочь! Я безнадёжен! Представь себе, есть такие запертые, которые никогда не смогут преодолеть эту внутреннюю ненависть и нестабильность. И вот такие вот люди — монстры! — держать себя в руках ему удается все сложнее и Шото уже кажется, что его кулаки объяло одновременно и пламенем, и льдом.        Тодороки рывком срывает футболку, обнажая старый и большой шрам на груди от отцовского огня, который у него появился ещё в детстве.        — Вот! Я им стал, когда поранил мать в порыве гнева и ей пришлось ампутировать руку, из-за того, что живёт во мне!       Шото трясёт, и ему очень хочется почувствовать успокаивающие объятия той, которая неподвижно стоит, сжимая до побелевших костяшек в руках планшет с показателями его стрессового состояния. С показателями его настоящих эмоций, которые сейчас существенно перегибали за пределы нормы. Его тело буквально кричало о надобности избавится от накопившийся силы в кончиках пальцах и, желательно, в саму Сору, что стала единственным живым объектом на ближайшие метры. В одной ладони начало уже существенно нагреваться кожа, когда другая стремительно охлаждаться, что неприятно покалывало кожу. Казалось, что вот-вот бушующая причуда вырваться из его рук, разнося добрую часть дома, не оставляя ей и шанса остаться в живых.       Сора бы соврала, если бы сказала, что ей не страшно. Всегда хочется убежать, бросить все на самотёк и, желательно, больше не вспоминать о том, каким Шото может быть, когда себя не контролирует, но она не может. Не может как его врач и как та, которой он доверился целостно и вверил ей свои чувства. Оставить его сейчас одного было бы сравнимо лишь с самым болезненным ударом в спину. Даже если защитить себя в случае тотального потери контроля она не сможет.       — Сора… просто уходи, — надломлено говорит он. Настоящий Шото, который до конца её отталкивал в порывах защитить от самого же себя. — Не просто сейчас, а в принципе. Скажи руководству правду и поменяй себе запертого.       — Нет.       — Нет? Мне кажется, что другого выхода я не…       — Мне плевать. Запертый ты или нет, насколько сильно ты нестабилен и, что ты там совершал в своём детстве, — всё же начиная приближаться, говорит Сора, аккуратно активируя причуду и начиная внушать его потрепанному сознанию приятное спокойствие. — Ты — мой подопечный и я с тобой останусь до конца, даже если мне это стоит нарушение правила про отношения между работниками и их подручными.       Сора становится рядом с ним, устало улыбаясь и начиная гладить по его, немного холодной, щеке, которую Шото с удовольствием подставляет в ответ на мягкие прикосновения.       — Я не понимаю…       — Почему я все равно с тобой, хоть мне иногда угрожает опасность? — дождавшись утвердительного кивка, Сора с той же улыбкой добавила. — Наверное потому, что люблю тебя.       Шото кривится и закрывает глаза, чувствуя, как последние капли раздражения сметает любимая пелена спокойствия и умиротворения. Да вот только он не был уверен, что больше его стабилизировало. Столь привычная причуда или же нежное прикосновение, что позже перешло на шею, а его губы обдало чужим дыханием, когда Сора убедилась, что он точно успокоился и не отшвырнёт куда подальше за попытку поцелуя.