Операция «Мираж»

      Сейчас вновь об этом думаю. Как же сразу я не заметил сходства? Все русские хоть и не на одно лицо, но есть нечто общее… вызов. Что у Ивушкина, что у той фройляйн в Дмитриеве, что у Анели… Все трое смотрели на меня одинаково: дескать, не боюсь, даже если будешь пытать. После, конечно, Анели на меня так не смотрела… Никто на меня более так не смотрел, как она…       До сих пор сгоравший от стыда из-за той чудовищной сцены с Анели, я решил не попадаться ей на глаза и избегать. В салон мадам Дюбуа меня было и дешевым коньяком теперь не заманить… Я решил окончательно: с ней более не видеться, а думать о предстоящей свадьбе с Ребеккой Шнитке. С первым условием я, разумеется, справился, — мы совсем не виделись — а второе мне решительно не давалось. То есть я думал, но о другом. Я думал об Анели… Я думал о ней, даже когда уже стоял в этом флорентийском соборе на собственном венчании.       Теперь предстоит тяжелое для меня воспоминание. И тяжелое оно не потому, что болезненное, а потому что такое театральное. Я решительно ощущал себя марионеткой и ответил бы священнику жесткое «нет», но не мог подвести мать. Наше венчание в двух словах: вычурный католический собор, который походил более на средневековый музей со своими фресками и скульптурами, неоспоримо произвел впечатление, но всякий раз, когда я вспоминал, зачем я здесь, меня чуть ли не кидало в легкий припадок. В соборе, освященный десятками свечей, находились лишь близкие: герр Шнитке с ее стороны и мать с Лоттой — с моей.       Знаете, порой воображал в юности подобный момент. Обычно так делают юные фройляйн, представляют свое венчание, однако и меня тоже посещали такие мысли. Я воображал свою невесту, свою любовь, ради которой мог бы отдать жизнь, — и всегда ею была Элизабет — наше радостное венчание в маленькой церквушке, ее счастливые глаза и улыбку. Однако в действительности оказалось все иначе: Ребекка была прекрасна в белом шелковом платье, но ее красота не трогала моего сердца. Она улыбалась мне, но ее улыбка не делала меня счастливым. Хотя почему бы мне не соблазниться своей богатой невестой, которая вдобавок хороша собой? По истечению многого времени, я могу ответить: причиной всему так и оставалась Элизабет. И хоть мое разбитое сердце еще зияло ранами, я сумел смириться, но как я мог смирить свои чувства? Да, она была чужой невестой, но это никак не мешало мне любить ее и представлять возможное наше будущее.       Отчего-то было в тягость видеть эти счастливые лица и улыбаться самому. После венчания мы отправились в их имение на итальянском побережье, название которого я не запомнил. Имение, разумеется, уже разительно отличалось от их скромненького шале в Миттенвальде, однако оно мне более нравилось. Величие и старина имения давили на меня, словно я находился в «родном музее». Здесь нас ждали гости, среди которых я знал лишь некоторых фюреров из старшего командования, остальные же — не имеющие отношения к военной службе, но, очевидно, настоящая элита. Чуть ли не потомки Бисмарка. Помню, как мы с супругой учтиво улыбались в ответ на поздравления и у меня были силы на это, пока в одно мгновение перед нами не появилась будущая чета Вагнеров — Гюнтер и Элизабет. Гюнтер, понятно, рассыпался в поздравлениях, от которых Ребекка пришла в восторг; я же тоскливо косился на Элизабет. Она отчего-то тоже смотрела на меня с едва прикрываемой грустью, но сохраняла улыбку.       — Поздравляю, Клаус, — сказала она и протянула букет.       Я, тотчас собравшись, улыбнулся в ответ и кивнул. Нет… Сколько тогда самообладания мне потребовалось, чтобы не броситься к ней. Но кем же я тогда бы был? Опозорить честь своей супруги я не мог. Это стало бы такой страшной низостью, которую и вообразить нельзя.       И я смирился. Элизабет предпочла Гюнтера. Пора бы уже принять, Клаус. Теперь меня ждала семейная жизнь с нелюбимой, но богатой супругой. А это, если рассуждать словами моей матери, стоило всех на свете чувств. Но, может, положение дел было не так плохо?.. Ведь мог же я полюбить Ребекку за ее приятный нрав и безупречные манеры? Такая никогда не будет перечить или флиртовать с моими коллегами. Будет вежливость и умеренность. Возможно, такая мне и была нужна. Я тогда решил для себя, что более ни за что не появлюсь в таком опорочивающем мою честь месте, как салон мадам Дюбуа. И не из-за Анели, а из-за своего нового положения. У меня теперь законная супруга. Я постараюсь, как только смогу, как мне позволят силы, быть ей хорошим мужем. Я поклялся перед священником и перед собой…

***

      Ближе к вечеру, когда праздник уже набрал обороты, гости принялись одаривать нас, молодую чету. Я исполнял свою роль безукоризненно и думал, что Ребекка тоже, однако… вновь заметил, что подобная мишура ей в радость. Она искренне наслаждалась праздником в ее честь, словно мы праздновали ее именины. К слову, за весь этот день она взглянула на меня лишь раз — у алтаря. Я усмехнулся про себя внезапно озарившей меня правдой — ведь это и был праздник Ребекки. Красивая и целостная картина: она — уже замужняя женщина, рядом муж, — неважно, кто он — довольный отец и радостные гости. Богатая девочка захотела супруга, и отец нашел ей его. Но… я искренне надеялся, что Ребекке невдомек подобный вывод, поскольку мне она всегда выказывала исключительное дружелюбие. И я считал, что делала она это не только из-за безупречно выученного этикета.       Я уже забыл счет всех подарков, но продолжал благодарить. Настал черед Гюнтера. Он вновь стал рассыпаться о нашей великолепной паре и, скоро кончив свой монолог, — к счастью — указал на рояль.       — Клаус, я помню, как тебя впечатлила фройляйн Крюгер. И она любезно согласилась исполнить ту сюиту в вашу честь.       Я подумал, что ослышался и тотчас взглянул на рояль. Нет, мне не показалось. За роялем сидела покрасневшая, верно, от растерянности Анели. Гости оглушительно поаплодировали и она, испугавшись, нервно дернулась и встала. На ней теперь было другое платье, — удивительно, где же то ситцевое? — тоже простое, но более нарядное. Анели кивнула и вернулась на свое место. И вновь заиграла ту сюиту. Для меня она являлась какой-то гипнотической, словно меня уже здесь не было. И снова подумал об Анели… Как же я мог так обидеть ее? Низость… Даже во время исполнения у нее подрагивали плечики. Наверняка боялась… Меня отчего-то ее нервозность лишь порадовала, но не из-за какого-либо злорадства, а потому что оно было у нее настоящим. Ей было волнительно. И это, возможно, единственная правдивая эмоция здесь.       После ее сюиты мне захотелось напиться. Я вновь стал размышлять об Элизабет… Я не пил сегодня совсем, несмотря на повод, но понимал, что как только выпью, стану невыносимо угрюмым. Мать и без того частенько ко мне подходила и выговаривала:       — Улыбайся шире, сынок. Улыбайся…       Однако вскоре мои мытарства закончились. Ближе к ночи гости разошлись по комнатам, а мы отправились в спальню. Спальня в этом имении представляла собой ровно то, что и другие комнаты — величественность и масштаб. Я поежился.       Отослав прислугу, я снял рубашку и не заметил перед собой любопытную Ребекку. Она смотрела на меня оценивающе и с некоторым непониманием.       — У Вас столько шрамов…       Как и лицо, мои грудь и спина теперь отличались зарубцевавшимися шрамами. И выглядели те по-настоящему пугающе: грубые и плотные рубцы по всему моему телу… Однако ничего с тем я уже не мог поделать. Непонимание Ребекки сменилось отвращением, а после, подняв свой взгляд на меня, презрением.       — Я никогда не стану Вам настоящей женой, герр Ягер. Это… это невозможно. Вы… Вы совершенно ужасны. Мы с Вами, словно из сказки «Красавица и Чудовище», не иначе!       — А кого Вы предполагали увидеть после возвращения с фронта? Это мой долг. И, уверяю Вас, мне повезло больше некоторых…       Ребекка, выслушав меня, тягостно вздохнула и отвернулась:       — Это не оправдание, — сказала она, погодя, — Гюнтер Вагнер тоже вернулся с фронта намедни, однако он не выглядит… как Вы. Неудивительно, что Элизабет предпочла его. Если бы не она, я незамедлительно вышла бы за него! А Вы…       Бросив на меня обиженный взгляд, словно я был виновен во всех ее горестях, Ребекка тотчас вышла из спальни. Я остался один и, признаться, неимоверно обрадовался этому, ведь мог осуществить свое давнее желание — напиться. Теперь уж точно…

***

      Я проснулся от внезапного пронзительного крика. Сначала мне подумалось, что это лишь фантом моего опьянения, но крики становились отчетливее, и я с тяжестью встал. Накинув на себя рубашку, чтобы вновь никого не шокировать, я вышел из спальни. В коридоре сновала перепуганная прислуга и, поймав одну горничную, я спросил ее о переполохе. Молодая женщина едва сдерживала слезы и прошептала:       — Фройляйн… то есть Ваша фрау… она… в гостевой комнате… — теперь она зарыдала.       Я лишь фыркнул и отпустил ее. Все носились, словно враг прорвался за линию фронта, а у нас закончились «Пантеры». Толпа собралась в одной из гостевых комнат и я, наконец прорвавшись сквозь нее, тут же замер. Ребекка повесилась на собственном шарфу. Несмотря на оглушительные вопли толпы и крики некоторых женщин, я отчего-то сохранял хладнокровие и преспокойно подошел к самоубийце, в руке которой виднелся маленький клочок бумаги. Вынув из ее кулачка, я развернул его. Это оказалась предсмертная записка: «Моя любовь, Лео Хартманн, на небесах. И я отправлюсь вслед за ним».       Не успев что-либо понять, я услышал громкий хлопок. Его я ни с чем не спутаю. Это был выстрел. Я тотчас метнулся на этот звук. Имение казалось таким огромным, и толком я не знал всех этих комнат, однако в коридоре мне встретилась заплаканная и до ужаса напуганная мать.       — Клаус, — вцепившись в мои руки, ее лицо на мгновение успокоилось, — Слава богу, ты здесь…       — Что случилось? Что это за звук…       Элеонор прикрыла глаза и вновь побелела.       — Герр Шнитке, — продолжала она, задыхаясь от подступавших рыданий, — он… он увидел Ребекку, пошел в свой кабинет и… застрелился. Я зашла к нему, чтобы… а он…       Мать прильнула ко мне, теперь совершенно оторопевшему. Я хотел сохранять здравый рассудок и холодный ум, но стойкость моя пошатнулась и я впервые не знал, что делать.

***

      Следующие дни были как сонный бред. Похороны и плач. Соболезнования и вновь плач… Я не мог поверить в самоубийство герра Шнитке, ибо такой человек был не способен… Не такого он склада. Даже если он увидел свою дочь… Не знаю. Возможно, я не могу рассуждать об этом, ибо не отец и, верно, никогда им не стану. Но все же… я до конца не верил, что он был способен. У полиции не возникало причин подозревать кого-либо, даже я не попал под подозрения из-за самоубийства Ребекки. Как они объяснили, наличие предсмертной записки все объясняло. Почерковедческая экспертиза доказала, что это ее рука, но я продолжал не верить… Семья Шнитке не могли пойти на такое: они слишком любили жизнь и себя. С их возможностями и деньгами… Или Ребекка не выдержала мысль о нашем замужестве? Может, лелеяла надежду о предполагаемом нашем счастье, но увидев мое уродство, не выдержала? Странно это. Для меня, разумеется, несчастливая женитьба не была поводом для самоубийства, а для впечатлительной молодой особы?.. Все эти вопросы наповал меня били и я не мог успокоиться. Даже когда все закончилось: когда все соболезнования были сказаны, покойники отпеты и погребены, я все задавался вопросами…       Мы с мамой и Лоттой вернулись в Мюнхен, и я вновь оказался в отчим доме. В семейное поместье Шнитке я ехать не хотел, да и не мог. Это не мой дом и я там решительно никто. Однако спустя несколько дней мне прислали нотариальное письмо, а после явился и сам адвокат семьи Шнитке. Он объявил, что в связи с трагичной кончиной герра и фройляйн Шнитке, единственным наследником их состояния оказывался я. Когда он объявил это, я тут же и опешил. И попросил повторить. Адвокат, герр Ланге, слегка закатив глаза, проговорил раздраженно:       — Вы являетесь наследником фройляйн Шнитке, то есть Вашей супруги, фрау Ягер. До замужества отец утвердил их флорентийское имение, поместье «Лазурное озеро», шале, другие некоторые дома в Германии и винодельню в качестве приданого для фройляйн. Брак был заключен и наследником Шнитке теперь являетесь Вы, герр Ягер. Других родственников у Шнитке нет и поэтому оспаривать то или иное наследство не придется.       — А когда герр Ягер вступит в наследство? — неожиданно спросила мать и я даже забыл об ее присутствии.       Герр Ланге потер свое пенсне и, протянув мне какие-то бумаги, которые тотчас перехватила у меня из рук мать, ответил:       — Это все доверенности на приданное фройляйн… Точнее, я хотел сказать, покойной фрау Ягер. — смутившись, он добавил, — Простите. Я соболезную Вашему горю.       Я кивнул и герр Ланге встал, чтобы попрощаться. Я был рад его уходу, но не из-за моей внезапной неприязни, а из-за желания остаться в одиночестве. Проводив адвоката, я вернулся в залу, где осталась мать. Она до сих пор рассматривала эти бумаги, и лицо ее сияло радостью.       — Что с тобой? — спросил я и присел рядом.       — Мои труды не прошли зря… Я думала, что предстоит еще тяжелая волокита с документами о наследстве, возможные родственники, но нет… Все лучше, чем я предполагала. Ты — единственный наследник, сынок. И самый богатый человек в Мюнхене!       Я, внимательно следивший за ее выражением, отчего-то напрягся. Ее первая фраза показалась мне странной…       — Что значит, твои труды не прошли зря?       Мать, не замечая моего вопроса, проигнорировала. Меня вывело это из себя и, выдернув у нее из рук документы, я повторил.       — Я не понимаю о чем ты, — сказала она равнодушно, — почему ты спрашиваешь меня об этом? Я так сказала, но это… лишь фраза. Я имела в виду, что мои труды — это вся подготовка, встреча с Шнитке, твое предложение… Это все.       Я бы удовлетворился ее ответом, однако что-то в груди скрутило в узел при виде матери. В последнее время я избегал ее. Словно я был на пустынной местности, где не видел врага, но чутье подсказывало, что он где-то рядом. И сейчас, глядя на нее, я чувствовал. Не понимаю, как объяснить логически. Верно, никак, но я чувствовал…       — Скажи, ты ведь первая увидела застрелившегося герра Шнитке, так? — спросил я, немного помолчав.       Мать вскинула брови в непонимании и фыркнула.       — Ты решил учинить мне допрос? Мне? Кто ты такой, чтобы спрашивать меня?!       Я прикрыл глаза от горечи жестокой правды. Она практически сказала прямо. Я знал…       — Это ты. Верно? Это ты убила герра Шнитке.       — Что?.. Как ты можешь?.. Ты смеешь обвинять меня?!       — Молчи! — зарычал я и встал перед ней.       Осознание невыносимо терзало мои виски и мне захотелось выпить. Несколько дней не пил…       — Как ты могла?.. — обреченно выдохнул я и заходил по зале, — Как ты могла совершить такое?! И из-за чего? Из-за наследства?! А Ребекка?.. Ты ее под петлю подвела?!       Лицо Элеонор побагровело и, вскинув подбородок, она выпрямилась. Значит, принимала удар и признавала мою правоту.       — Я сделала это ради тебя, Клаус. Ребекку я не трогала, уверяю! Клянусь, если угодно! Эта безмозглая курица меня не интересовала… В конце концов, ее приданое и без ее смерти было бы у тебя в руках, и она ничем не могла распоряжаться. А ее папаша… Этот подонок заплатил по счетам.       Теперь мать была настоящей. Стало слишком очевидно. И в мою память врезались сказанные Лоттой слова: «мама винит герра Шнитке в смерти Эдди». Моя женитьба на Ребекке нужна была лишь для этого. Чтобы подобраться к ее отцу. Не выдержав, я горько усмехнулся:       — Ты даже подождать не смогла… В день свадьбы и расправилась. Видимо, для этого я тебе был нужен? А теперь еще и наследство… Ты всегда побеждаешь, Элеонор.       — Ты говоришь, словно винишь меня. Не забывай, я сделала это ради тебя и Лотты. Мне не для кого более жить! Ты и твоя сестра — все, что у меня есть! И если мне придется убить ради вас, я сделаю это. Если мне придется убить ради Эдди… — она вздохнула и отвела взгляд, — Это было правосудие.       — Кто ты такая?! — закричал я во все горло, — Как ты смеешь распоряжаться?! Эдди погиб как солдат на поле боя! Это был его долг! Как и мой! Как и любого другого солдата! Или ты думаешь, что способна что-либо изменить в структуре, о которой даже не смыслишь?!       Я впервые видел такое выражение у матери. Она глядела на меня непонимающе и испуганно. Она и не предполагала, что я смогу повысить на нее голос и знала, что в гневе я не смогу сдержаться. Мама, я до сих пор люблю тебя. Какой бы ты ни была, но сейчас я чувствую ярость. Я почти ненавижу тебя. Я готов был разнести весь наш чертов дом. Но я все еще оставался мужчиной. Я должен быть им. Вздохнув, я подавил в себе горечь и без сил выговорил:       — Я думал, что ты действительно раскаялась. Что мы начнем сначала. Что больше не будет ошибок. Я ведь простил тебе… И готов был на все ради тебя, мама. Тебе нужно было только попросить, я бы все сделал. И я поверил… Поверил, что нужен тебе, как сын, а не как средство для мести за Эдди. Это наследство, положение… Ты сделала это не ради нас, а ради себя.       Мое очередное поражение. Очередной выстрел в сердце. Лучше бы сгореть в родной «Пантере». Зачем я жив на свете? Зачем я здесь? Мне невыносимо после этой правды… И как ужасно, что я понимаю. Бедные мои павшие солдаты, бедный Эдди, бедный герр Шнитке, бедная Ребекка. Ведь у меня еще есть сердце. Оно, к сожалению, бьется и чувствует. Проклятый мышечный орган…

***

      Зарекся более не возвращаться в салон мадам Дюбуа, но теперь снова здесь. Ведь, с одной стороны, я зарекался, будучи супругом, а сейчас я вдовец. Забавно, что был я мужем всего несколько часов, а потом…       Я сидел за стойкой и пил, уже который бокал — не знаю, не считал. Думал, что после коньяка полегчает, но вновь обманулся, стало лишь тоскливее. Какое грязное место этот салон, но почему я возвращаюсь сюда? Верно, потому, что здесь не станут осуждать, да и некому осуждать. Тем более, ничего низкого я не делал. Пил и всех игнорировал. Я слышал знакомый звук рояля, но не оборачивался на него. До сих пор стыдно, а раскаиваться у меня не было сил. К слову, еще так набрался, что неловко… Если подойду, то непременно усугублю. Надеюсь, Анели меня не заметит…       Сидя за стойкой и выпив, наверное, целое ведро, я не заметил, как пролетело время и стало близиться к рассвету. Пьяные мои коллеги и неизвестные выходили из салона, а я… даже не помню, что было. Не мог пошевелиться.       — Эй, — заговорил незнакомый голос и кто-то ткнул меня в плечо, — герр офицер, Вам пора…       Я лениво повернулся и в глазах моих все двоилось. Я не рассмотрел этого человека и не понял, что тот от меня хотел.       — Мадам Дюбуа! — крикнул он после моего молчания и вскоре передо мной возникла эта тучная женщина.       — А, это Вы, герр Ягер. Знакомы мы с Вами… Хорошо же Вы набрались… Ладно. К черту.       Мадам Дюбуа вздохнула и устало потерла морщинистый лоб. Это почему-то я запомнил…       — Анели! — крикнула она, — Помоги герру Ягеру добраться до номера! — и повернувшись ко мне, заговорщически добавила, — Может, Вы заходите определенных услуг? А Анели Вам, кажется, приглянулась?..       Даже тогда мне стало противно. И стыдно. Боже, она, верно, еще оскорблена моим выпадом и увидит меня таким… Но тогда я решил: позор, так позор. Унижение, так унижение. Я принял и смирился. Во всяком случае, работа здесь ее тоже компрометирует, но, тем не менее, ее зовут играть в приличные дома… К черту! Я еще рассуждаю, кто более из нас низок. И, только думая об этом, ниже становлюсь именно я. Нет, довольно.       Вскоре появилась взволнованная Анели и по ее глазам я прочел неловкость. К чему бы это? Она взглянула на мадам Дюбуа, а та строго проговорила:       — Отведи герра Ягера в десятый номер. Он ведь Вам понравился? — бросив на меня дружелюбный взгляд, с улыбкой спросила она, — И что ни попросит — все исполнять!       С такой же приторной улыбочкой она удалилась, к счастью. Анели вновь стояла вся перепуганная, однако, вздохнув, выпрямилась и, как мне показалось, приняла свою участь. Я решил не теряться и попытался встать, но чуть было не свалился. Анели успела меня подхватить и я неловко облокотился на нее.       — Прошу прощения, фройляйн…       — Вы сделаете мне одолжение, если будете дышать в другую сторону.       Я невольно улыбнулся ее замечанию и выполнил просьбу. Я, признаться, еле ноги волочил и намеренно попутно останавливался и чему-то подсмеивался. Впервые будучи в опьянении, я не был угрюмым. Анели все же удалось довести меня до десятого номера и усадить на кровать. Она расстегнула китель и, аккуратно сняв с меня, повесила на вешалку в шкаф. Мне тогда было все равно. Вновь навеяла тоска.       — Вы посидите со мной? — спросил я, когда Анели уже собралась уходить.       — Мне…       — Мадам Дюбуа приказала Вам исполнять мои просьбы, так? Я слышал.       Анели, поразмышляв с минуту, утомленно вздохнула и присела на стул подле кровати. Я улыбнулся ее подчинению.       — Спасибо, — сказал я и подтянул подушку под спину.       Мы замолчали, к моему неудовольствию. Я знал, что ей не хотелось сидеть со мной, но я отчаянно боялся одиночества сегодня. Пусть пустые разговоры, чем вновь тягостные раздумья. Впервые не хотел уединения.       — Я… я хотел извиниться перед Вами, — начал я, наконец собравшись, — за тот ужасный случай. Я, право, не знаю, что на меня нашло… Вы простите меня?       Анели выслушала и кивнула с еле заметной улыбкой. Я ухмыльнулся. Отчего-то предполагал, что она простит и мне зачем-то нужно было ее прощение.       — Я соболезную Вам, — тихонько сказала она, подняв свои глаза на меня, — Вашей утрате.       — Благодарю. Но… моя утрата совсем мала. Я не любил свою супругу, но мне жаль ее как человека. И ее отца…       Подумав о герре Шнитке, я вздохнул и прогнал мысль о матери. Никогда ее не прощу.       — Тогда почему Вы женились, если не любили?       Ее вопрос застал меня врасплох, но мне был приятен ее интерес. Пусть я и слабо соображал, но продолжал чувствовать. Коньяк притупил лишь мое сознание.       — Однажды я позволил Вам не отвечать на один вопрос. Теперь позвольте и мне.       Анели вновь кивнула и я заметил, как уголки ее губ приподнялись.       — Вы хорошо поете? — спросил я, прикрыв глаза от усталости.       — Мне трудно судить. Однако меня просили спеть.       — Вы скромны. — заключил я и улыбнулся, — Добродетель украшает. Я… я хотел попросить Вас спеть.       — Как-то… неловко петь здесь.       — Но я не прошу же Вас исполнить мне арию. Напойте, — задумавшись, я игриво закатил глаза; мне захотелось ее подразнить, — колыбельную.       — Колыбельную?..       — Да. Совсем простую, какую Вам пела мать или гувернантка, если она у Вас была… — горько усмехнувшись своему воспоминанию, я продолжил, — Мать мне никогда не пела. Так споете?       Озадаченное личико Анели порадовало меня. Мне удалось подогреть ее интерес. Она вздохнула и отчего-то отвернулась. Видимо, вновь растерялась.       — Какую Вам спеть?       — Это уже Ваш выбор.       Я глядел на нее и понимал, что никогда такой не встречал. Она была ни на кого не похожа. Простушка с тонким вкусом. Где еще встретить подобное сочетание? Она слишком мала для уважаемого общества — Анели там терялась — и слишком высока для этого грязного места. Анели с ее благодушным видом я легко мог представить на кухне или нянчащую ребенка. Нежность и милосердие было так привычно для нее, что я уверился в этом, даже не узнав ее характера до конца.       Она напела какую-то старую немецкую колыбельную, которой я прежде не слышал. Признаться, я отвлекся и думал уже о своем. То есть я думал о ней. Какой она была сейчас естественной, не стеснялась потирать сонные глаза и продолжала свою колыбельную. Тоска моя совсем не ушла, но теперь я понимал, что не один. Анели внушала странное, несвойственное мне спокойствие. Когда она находилась рядом, мне было хорошо. Словно вернулся домой. Только совсем иное, отличное от моего истинного дома, место.       — Вы бы ждали меня с фронта? — спросил я, верно, слишком серьезно, поскольку ее лицо вмиг вспыхнуло.       Я спросил, не дав ей кончить свою колыбельную, но этот вопрос отчего-то взволновал меня неимоверно.       — Почему Вы спрашиваете?..       — Ответьте же.       Анели позволила себе слабо усмехнуться. Видимо, я надоел ей со своими вопросами, но волну раздражение ей пришлось подавить, и она просто ответила:       — Ждала.       И я знал, что это правда. Она бы ждала меня. И я бы не беспокоился об ее верности. Я знал, что Анели верна мне, будь она моей женщиной. Но она не была ею. Я подумал об этом даже с сожалением.       — Вы стоите счастья. — заключил я и совсем закрыл глаза.