Операция «Мираж»

      Когда я проснулся, спальню уж заливал солнечный свет. Не помню, сколько я проспал… Верно, уже полдень. Рядом лежала обнаженная Анели и я заметил, как уголки губы ее приподнялись:       — Наконец-то ты проснулся. — раскрыв глаза, она широко улыбнулась, — Я уже думала тебя будить.       — Давно ты не спишь?       — Уже… Может быть, два часа.       По ее глазам я видел, что она ни о чем не жалеет и меня это ободрило. Признаться, в глубине, где-то на дне своей души, я боялся ее утреннего презрения и осознания ее ошибки. Но Анели глядела на меня любовно и улыбалась так радостно… Как и тогда, когда я вернулся с фронта. Она придвинулась ко мне, ляг на грудь, и принялась обводить пальцами мои шрамы. И делала Анели это так нежно и невесомо, словно они еще болели и причиняли мне боль. Однако их я давно уже не чувствовал. Грубая кожа защищала меня от всякой боли…       — Откуда ты? — спросил я неожиданно.       Анели взглянула на меня с удивлением и даже непониманием.       — Тебе интересно?       — Да. Я ведь ничего о тебе не знаю…       Вновь улыбнувшись, она кивнула и, сев на постели, заговорила:       — Я из Ордруфа. Это маленький городок в Тюрингии. Моя бабушка, учительница музыки, привила мне любовь к фортепиано. Братьев и сестер у меня не было…       — А родители? Кто они?       — Ты решил учинить мне допрос? — улыбнулась она игриво, — Не слишком ли поздно?       — Ты права, что поздно. Но все же. — помолчав с минуту, я вздохнул и приготовился к худшему, — С моей стороны было совершенно неосмотрительно влюбляться в тебя, даже не узнав, кто ты.       — Смело. — словно подытоживала она, — После первой же ночи признаешься в любви… Мне повезло. Однако зачем тебе знать? Если ты любишь меня — не все ли равно?       Я вынужденно улыбнулся. Мне действительно было все равно, но… теперь меня разбирало любопытство. Кем являлись ее родители, что она не желала говорить о них? Если только… Догадка тотчас озарила меня:       — Они — евреи? Не бойся, я не донесу. Даже если мы плохо расстанемся.       — Расстанемся? Я не собираюсь с тобой расставаться, Клаус. Если ты, разумеется, сам того не захочешь. — ее лицо вмиг посерело, — Но нет… Мои родители не евреи, а русские эмигранты. Они эмигрировали из Пскова во время революции. И обосновались в Ордруфе, у моей бабушки. В двадцать втором родилась я. Уже здесь, в Германии. Мой отец невероятно тосковал по России и учил меня русскому. Я неплохо говорю на нем, правда… плохо пишу. Эти их правила мне не даются. И имя при рождение мое — Анна. Но я не люблю его, право. Бабушка ласково называла меня Анели. А после ее смерти… Ее это обращение ко мне — единственное, что от нее осталось. Да и я не хочу называться Анной.       — А родители? Что с ними?..       — Авария в двадцать восьмом. — выдохнула она и отвернулась, — В тот вечер, шестнадцатого мая, шел сильный ливень… Они возвращались из гостей и… Все случилось.       Анели, опустив веки, замолчала и я понял, что она плачет. Так неслышно… Сердце мое отчего-то нещадно сжалось и мне стало больно вместе с ней. Тут же потянув ее на себя, я прижал плачущую Анели к своей груди, словно это могло избавить ее от страданий. Но я действительно так думал, поскольку в моменты особенной тоски и боли, меня никто так не прижимал…       — Этот медальончик и серьги, что ты принес из салона мадам Дюбуа… единственная моя ценность от них. От мамы. — приподнявшись, она взглянула на меня заплаканными глазами и почти пропищала, — Прости, я должна была раньше рассказать, что мои родители… что я — русская. Теперь ты станешь презирать меня?       — Нет. — улыбнулся я, — Конечно, нет. Какая глупость. Ты была права — мне все равно, кто ты и откуда. Но… так лучше, что я знаю. Пусть будет так. Мое отношение не изменилось к тебе…       И Анели лишь теснее прижалась ко мне. Сколько же счастья я тогда ощутил… Такого я не чувствовал, даже когда получил Железный крест. Это счастье теплое и греющее мое сердце. Только с ней я чувствовал себя полноценным.

***

      О, дальше одно лишь блаженство для меня и моей души. С Анели я был счастлив слишком, чересчур, даже стыдил себя за это. Она же после рассказанного стала ко мне еще благосклоннее. Так горячо и так нежно бросалась ко мне, когда я возвращался домой; рассказывала своим очаровательным невинным лепетом о своем детстве, юности, о матери и отце… А я все слушал и все о ней и узнал: Анели обожала выпечку и сирень; ее любимыми композиторами являлись Штраус и Рахманинов; она ненавидела дождь и осень; в детстве она однажды случайно напоролась на гвоздь, отчего теперь у нее на плече маленький шрам, — в этом мы оказались похожи — который я любил целовать. Анели была верующей и каждый месяц посещала Висбаден, храм Святой Елизаветы. Она много мне рассказывала, а я слушал… с удовольствием. Не думал, что буду счастлив от девичьей болтовни.       Несмотря на эксцесс с матерью, ее больным выпадом, я настоял, чтобы Анели продолжала нас посещать и играть Лотте. Лотта же пришла в восторг от этой идеи и позаботилась о том, чтобы Элеонор в то время, когда приходила Анели, не было дома. Пару слов о моей малахольной матушке: разумеется, она отвергала предполагаемый диагноз и оставалась уверена в своем здоровье, однако доктор Эльбе каким-то образом убедил ее посетить его кабинет — до сих пор не понимаю, как ему удалось. Но все же, несмотря на согласие матери, она отказалась принимать выписанные им пилюли и выбрасывала их всякий раз, когда Герта приносила поднос. Лотта, увидев очередное беснование, сообщила мне, а я уже направился к доктору Эльбе за советом. Пилюли заместили сиропом и эмульсиями, которые Герта добавляла в еду и напитки матери. Это был единственный наш выход. Спустя уже несколько дней, норов Элеонор немного смягчился. По крайней мере, ее настроение стало предсказуемым и ровным.       Неужели хотя бы чуть-чуть выровнялось? Я даже не верил. Не мог поверить. И все так… скоро случилось: Анели, ее любовь и наше счастье, тщательно оберегаемое мной; теплые отношения с Лоттой; размеренное поведение матери. Дни стали спокойнее. Я ощутил это особенно остро, когда Лотта начала чаще улыбаться. Свет наконец покорил нашу тьму.

***

      — …я понимаю, что тебе не хочется, но ты опоздаешь на встречу, — сквозь мои поцелуи шептала Анели.       Гудериан вновь желал меня видеть, однако выходить из дома и разлучаться с ней хотя бы на минуту оказывалось для меня пыткой. Анели же восприняла новость собранно и тут же начала меня готовить: начистила сапоги, погладила рубашку, привела в порядок китель. Конечно, я, не желавший оставаться без внимания, постоянно его требовал и отвлекал ее. И она чуть не запустила в меня тряпкой.       — Ты ведешь себя как ребенок! — смеясь, воскликнула Анели и наконец ответила на поцелуй.       Все же я выиграл. И требовал ведь только ее ответа…       — Все. — отстранился я, — Видишь, я закончил. Теперь я буду собираться. Я, кстати, уже опаздываю.       Как же было опрометчиво с моей стороны думать, что она мне не отомстит. Но месть ее оказалась весьма приятной. Несмотря на то, что снова пришлось гладить рубашку.       К Гудериану я все-таки опоздал, на что получил укоризненный его взгляд, но мне было все равно. Тем более, в моем опоздании был виноват не я…       — Я вызвал тебя по особенной причине, Клаус. — говорил он важно, расхаживая по своему кабинету.       Я присел на то кресло, на котором сидел и в прошлый свой визит, и раскурил трубку.       — Я слушаю, герр генерал-полковник. Что-то важное?       — Да. У меня появилась одна идея, — продолжал он, — ее я уже обсуждал с герром генералом-фельдмаршалом и он одобрил. Но… Ее предлагать мне невозможно.       — Почему?       Гудериан вдруг остановился посреди кабинета и странно поглядел. Не поняв, я выпустил клуб дыма и отложил трубку:       — Герр генерал-полковник, Вы можете мне сказать, уверяю Вас.       — Я могу надеяться на тебя, Клаус?       Его тон был слишком серьезен. Даже на фронте он не говорил так со мной. Я вновь не понял, но кивнул и отрапортовал:       — Так точно, герр генерал-полковник.       — Хорошо. — он присел на противоположное от моего кресло и заговорил, — Эту идею, как я уже сказал, я согласовал с Манштейном, но сам предложить я ее не могу. Меня лишили малейшей возможности вести командование. Меня никто не слушает! Я решительно не могу… — его лицо стало растерянным и он с минуту помолчал; впервые видел Гудериана в нерешительности, — И не станут меня слушать исключительно из своего же самодурства! Какие же идиоты имеют чины… Именно из-за них мы и потеряли инициативу на Восточном фронте! Но не об этом. Я устрою тебе встречу с одним важным человеком и ты предложишь ему идею. Наш единственный шанс…       — В чем суть идеи?       — Идея единственно состоит в том, чтобы создать армию сверхтанкистов. Только наши танки смогут остановить «красный» натиск. Это будет идеальная армия на «Пантерах» и «Тиграх», которую ничто не остановит. И именно тебе я поручаю обучить новобранцев тому мастерству, что ты знаешь сам.       По глазам его я видел, что Гудериан во все это свято верил и поэтому я не решился что-либо возражать… Однако подумав немного, я все же начал:       — Вы говорите про армию сверхтанкистов… из новобранцев?       — Именно. Твои знания неоспоримы и лучшего командира мне не найти, Клаус.       — Благодарю, герр генерал-полковник. Но… Вы же понимаете, сколько времени это займет? И какие знания я бы не имел, они — ничто, по сравнению с реальными дуэлями «в поле». Практика — это все.       — Да, — отведя от меня взгляд, он встал и вновь заходил по кабинету, — мне известно, но ты видишь ситуацию на фронте? Обстоятельства нас вынуждают не медлить. Чем раньше ты начнешь с ними обучение, тем лучше. В твоем распоряжении четыре роты, которые тебе предстоит подготовить. Сроки пока я не уточняю… — задумавшись, он наконец обратил на меня внимание и взгляд его стал нервозен, — Это не главное. Главное — ты представишь эту идею как свою собственную перед Гиммлером, с которым я скоро устрою встречу. Я утратил всякое уважение среди «верхов» и ты — моя последняя надежда.       — Но с чего Вы взяли, что герр рейхсфюрер послушает меня? Если Верховное командование не слушает Вас…       — У них теперь мода такая… — перебил он меня, — да и некуда им деваться. После добровольного отказа фюрера от Манштейна, идеи их все исчерпаны. Слушают всех, кто может что-то предложить. Но только не меня… — злобно фыркнул Гудериан и вновь вернулся на кресло, — Мне не безразлична судьба Рейха и я желаю победы своей стране, а ты? Ты желаешь?       — Так точно, герр генерал-полковник!       — Значит, ты сделаешь так, как я приказал. И да, Клаус, это — приказ.       Более я не мог ничего возразить и спрашивать после последних его роковых слов. Это приказ.

***

      Гудериан почти сразу меня отпустил и, откровенно сказать, я этому лишь обрадовался. Хотел многое обдумать… Хотя теперь я пребывал будто бы в замешательстве. И ничего не понимал. Идея о сверхтанкистах казалась мне в высшей степени сюрреалистичной в наших обстоятельствах. Даже ядерный удар был бы куда логичнее, чем экспресс-курс для новобранцев. Но как я мог спорить? Когда-то Гудериан ругал высшее руководство за их глупые необдуманные приказы и даже сам не заметил, как стал отдавать подобные. Отчаяние толкает нас и не на такое…       Минуя другие кабинеты в коридоре, я заметил идущего мне навстречу довольного Тилике.       — Герр штандартенфюрер… — улыбнулся он при виде меня.       Его мне не хватало… Но собравшись с силами, я ответил той же улыбкой — широкой и приторной.       — Тилике. — кивнул я, — Не представляешь, как я рад.       — А я особенно, — подхватил адъютант сладостно, — вижу Вы в хорошем расположении духа. Наконец. Верно, опять герр генерал-полковник хвалил?       Вот разгадка одной из причин его неприязни ко мне. Не только мой характер был причиной, но и зависть. Гестаповец наверняка желал быть в элите всяких чинов и допущенным к их праздной жизни. И отчего все они похожи друг на друга?..       — Как ты прав, Тилике. Но и ты выглядишь словно кот, сожравший канарейку.       — Даже не канарейку, а целого орла. — засмеялся он заливисто, — Вы и вообразить не можете, что мне удалось раздобыть… И речь идет о Вашей хорошенькой пианистке, фройляйн Крюгер. Вам будет очень интересно узнать, поверьте.       Я старался сохранить улыбку и не терять лица, но все же этот пес заинтересовал меня.       — Неужели? — со стальными нотками в голосе спросил я и улыбнулся еще шире, — И что же это?       — О, не так быстро, герр штандартенфюрер. Терпение. Вам все станет известно, будьте покойны…       Черт, его сладкий тон меня выводил! В конце концов, он должен был знать свое место… Я тотчас сверкнул на него ледяным взглядом, отчего улыбка его тут же слетела с лица.       — Где?       — Сегодня вечером в салоне мадам Дюбуа.       — Выбери менее отвратительное место для встречи. Или у тебя так плохо со вкусом?       Тилике фыркнул и, вновь натянув улыбку, продолжил:       — Жду Вас в десять часов, герр штандартенфюрер.

***

      Несмотря на мое отношение к Тилике, я поверил ему и отчего-то напрягся. Этот гестаповец действительно мог что-то найти, но Анели мне рассказала достаточно… Я стал сомневаться. Однако вопреки всему, я знал, что Анели не солгала. Я видел ее глаза, она не могла солгать. Ее отношение и чувства ко мне… Решительно нет. У меня не было причин не верить ей, а Тилике… Боже, как я мог сомневаться?! Глупец! Этот гестаповец даже черное назовет белым, если ему угодно. Верно, выдумает все самое низкое и гадкое… И совершенно бездоказательно, дескать, я — бывший гестаповец, имею связи, о которых никто даже не подозревает и мне стоит верить на слово. Если он приведет именно такой аргумент в качестве ее обвинительного приговора, я тотчас вырву ему сердце!       В обед я заехал домой и остался до вечера. Лотта развлекала меня рассказами об некоторых ее визитах к нашим соседям, мать же лишь поддерживала разговор и вскоре покинула нас, сославшись на усталость. Весь обед я глаз с нее не спускал, стараясь найти хоть малейший намек на былое сумасшествие. Но Элеонор сидела мирно, улыбалась рассказам Лотты и порой благосклонно поглядывала на меня. Неужели нейролептики оказались причиной нашей спокойной жизни? Видимо, это оказалось единственным верным решением по управе на мою мать.       После ухода мамы, Лотта придвинулась ко мне ближе и рассказала о посещении доктора Эльбе, но был он у нас, разумеется, как гость. В костюме, без халата. Мы с ним заранее обо всем договорились, чтобы у матери не возникло никаких подозрений, а так все оказывалось вполне почтенно: посещает, дескать, доктор, кандидат наук, справляется о здоровье матушки, не более. Его предположительный диагноз подтвердился и назначенное лечение он не менял. К тому же, Элеонор все же жаловала доктора как человека и охотно согласилась посещать его место работы. И она совершенно не подозревала о том, что посещения эти в качестве пациентки, а не как гостя. Но об этом ей и не стоило знать.       Позже Лотта сообщила, что во время отсутствия матери, заходила Анели и играла сонату Моцарта, от которой она пришла в восторг. Впрочем, это было неудивительно. Анели умела преподносить любую музыку особенно, чувственно. Подумав о ней, я улыбнулся и захотел поцеловать ее.       К вечеру позвонил Гудериан и приказал явиться завтра в министерство для очень важной встречи. Это был приказ. Противиться, конечно, я не мог, но все же эти встречи стали для меня утомительны. Да и не тем были заняты мои мысли.       Ближе к десяти вечера я засобирался в салон мадам Дюбуа. Лотта просила остаться, однако я, мягко отказав, попрощался и вышел. Видеть Тилике второй раз мне хотелось меньше всего, но мы условились.       Когда я вошел в салон, здесь поднялся какой-то шум. Сначала я решил, что так всегда происходит, дескать, девки шум подняли, но, тем не менее, было что-то не так… Витало в воздухе. Девушки в страхе убегали, плакали и вопили. И все столпились у одного дальнего угла. Оттуда и доносился шум. Подойдя ближе, я растолкал глазеющих зевак и любопытных, перешептывающихся девок и обнаружил лежащего на столе, будто в стельку пьяного, мужчину. Это оказался Тилике. Всего мгновение — я понял. Подняв взгляд на отрешенную мадам Дюбуа, мои догадки лишь подтвердились. Вскоре нас всех растолкали подоспевшие медики.       — Что с ним случилось? — спросил я у отошедшей в сторону мадам Дюбуа.       Она всхлипнула, утерев нос платком, и вздохнула:       — Черт его знает… Пришел герр Тилике, сказал, что с Вами встреча, заказал графин коньяка… Пил и ничего, а потом как свалился… Неужто из-за коньяка?       Мадам Дюбуа задумалась, вновь вздыхая, верно, о репутации своего салона и упущенном вечере. Молчал и я. До сих пор не понимал. И, впрямь, неужели он свалился из-за коньяка? Здоровый молодой мужчина? Выпил целый графин и свалился?.. В графине почти пять бокалов, но я и без того больше мог выпить и ничего со мной не происходило…       — Организм, видимо, слабый. — словно ответила моим мыслям мадам Дюбуа, — Ах да, возьмите, герр штандартенфюрер, — спохватилась она и протянула мне потертую папку с надписью «Дело № 56478», — герр Тилике пришел с ней, а когда все случилось, я взяла, чтобы не потерялась. Девки церемонятся не будут.       Я принял и по моему взгляду мадам Дюбуа поняла, что ей стоит уйти. Раскрыв папку, я увидел черно-белое фото Анели и бегло пробежался глазами по тексту.       «Имя при рождении: Анна Александровна Ярцева.       Год рождения: 1922.       Место рождения: Ордруф, Германия.       Отец: Александр Петрович Ярцев, переводчик художественной литературы, русский эмигрант, погиб в 1928 году в автокатастрофе.       Мать: Мария Владимировна Ярцева, русская эмигрантка, погибла в 1928 году в автокатастрофе.       Другие родственники: бабушка со стороны матери — Лидия Крюгер, учительница музыки в школе Святой Марии в Ордруфе, умерла от пневмонии в 1940 году.»       Признаться, ожидал большего от Тилике, который так готовил меня. Чуть ли не сенсацию обещал, а оказалось то, что мне и самому известно. И в чем же он мог ее обвинить? В том, что ее родители русские? Для гестаповца и этого хватило бы, чтобы затащить ее в свой подвал в подозрении в шпионаже, однако я же ничего в том не находил. Тилике, несомненно бы, донес. Я в этом был уверен. И если бы не эта нелепая случайность, то, верно, я сам бы его прикончил… Да, именно так. Если кто и мог защитить ее, то это я.       Теперь я хотел домой к Анели. Я всем сердцем желал обнять ее и спустя совсем немного уже стоял на знакомом пороге. Она спросонья открыла дверь, потирая глаза, отчего я лишь умилился и тотчас впился ей в губы. Как же я мог сомневаться в ней? И даже допустить такие мысли?       — Как я рад, что теперь у меня есть ты, — прошептал я ей сквозь поцелуй.       Я не стал ее мучать и уложил спать, но сам спать не мог. Мои нервы оказались слишком возбуждены то ли от потрясения смерти Тилике, то ли от своей находки. И все же я был счастлив. Даже сильнее, чем в нашу первую ночь.       Анели заснула у меня на руках, пока я убаюкивал ее. Ее личико, такое спокойное и смиренное, очаровывало меня и я осторожно, чтобы не разбудить, целовал ее вновь.       Верьте, дорогие читатели, в тот момент, даже если бы меня приговорили к казни и повели на смерть, я был бы счастлив, ибо уже испытал невероятную радость в своей жизни. Пусть у меня не было собственной семьи, детей от нее, но была она. Принадлежала мне. Всей своей чистой и честной душой. Я и до сих пор так думаю, уверяю Вас… И теперь, наконец, могу признаться — я никогда ее не ненавидел.

***

      Наутро за завтраком я оповестил Анели, что у меня сегодня назначена встреча с Гудерианом. Моя любовь, разумеется, покорно кивнула и так же, как и вчера, тотчас собрала меня. И я вдруг подумал: мог бы я видеть это каждый день? Мог бы я видеть ее каждый день? Как ни странно, я не боялся этого вопроса, потому что разрешал его в утвердительном смысле. И совершенно плевать, что она — русская. Когда-нибудь война закончится и мы с ней заживем, никого не опасаясь, не боясь, что в один момент все исчезнет и кого-то из нас заберут…       Поцеловав ее на прощание, я уехал в министерство и прибыл в срок. В кабинете Гудериан меня подбодрил и мы с нетерпением ожидали приезда Гиммлера. Однако он отличался пунктуальностью и совсем скоро появился в кабинете Гудериана. Меня он поприветствовал теплее, нежели хозяина кабинета: что-то бросил небрежно, даже процедил. Герр рейхсфюрер оказался человеком, не терпящим спешки, и с удовольствием принял бокал коньяка. Мы разговорились о делах, ситуации на фронте и я отмечал удивительную веру в немецкие силы в его речах, — но, разумеется, не мог же он говорить правду — даже слишком напыщенную. На Гудериана Гиммлер не обращал внимания решительно и мне стало несколько обидно из-за подобного пренебрежения, но по равнодушному виду обоих, я заключил, что так только лучше.       Наконец я аккуратно завел речь о будущем Рейха: Гиммлер, конечно, видел лишь победу, Гудериан кивал, а я, тоже поддакнув, стал рассказывать то, о чем говорил мне намедни Гудериан. Идея о сверхтанкистах заинтересовала Гиммлера и он с любопытством спросил, прищурив свои маленькие глазки:       — Вы ненавидите русских, Ягер?       — Я солдат. Мне неважны эмоции. Мой долг — служить Родине.       Мой ответ удовлетворил его, а по облегченному выражению Гудериана, я понял, что все сказал верно. И, в конце концов, Гиммлер согласился с идеей и пообещал письменно об этом распорядиться. Когда он прощался, он даже не взглянул на Гудериана, который, к слову, тоже отказался от прощания и только отдал честь.       — Отлично, Клаус! — воскликнул он, когда за Гиммлером закрылась дверь, — Теперь в твоем распоряжение один из лагерей в Тюрингии, где ты и будешь тренировать новобранцев! Отличная работа!       — Благодарю, герр генерал-полковник. Когда я отправляюсь?       — Не думаю, что Гиммлер будет задерживать распоряжение. Если сейчас согласился, то вскоре ты получишь распоряжение и сразу же отправишься в Ордруф.       — Ордруф? — удивился я.       — Да. Идеальное для танков место. Я долго его искал…       Кивнув, я улыбнулся и пожелал уйти. Гудериан, обрадованной новостью, не стал меня долго держать подле себя и отпустил, но напоследок спросил:       — Клаус, ты знаешь, что случилось с твоим адъютантом? Тилике, кажется?       — Нет, герр генерал-полковник. — солгал я с равнодушным лицом, — А что с ним случилось?       — Говорят, в одном борделе отравился коньяком. Бывает же такое…       Я принял спокойно. На одну проблему меньше, подумал я тогда и удалился.

***

      Всего четыре спокойных дня и пришло распоряжение о моем переводе в концентрационный лагерь S III. Меня это не особенно обрадовало и еще невероятно расстроило Анели. Уже на перроне, заполненными людьми, она, не стесняясь никого, плакала и тянулась ко мне. Никогда не забуду ее сожалений, ведь обо мне никто никогда не сожалел. Я видел, до чего ей больно расставаться со мной и никакие мои слова не могли ее успокоить, потому что ее чувство, ее желание обладать мною прямо сейчас, через час, завтра рвало ее сердце на части. Как я понимал… Ведь чувствовал ровно то же самое.       — Я вернусь за тобой, обещаю, дорогая моя, — сказал я ей напоследок и ступил на железные ступеньки поезда, — совсем скоро, милая. Ты даже и не заметишь.       — Да, — улыбнулась она сквозь слезы, — я буду ждать, Клаус. Буду ждать… Надеюсь, тебе понравится мой родной город.       — Конечно…       Всю дорогу я думал о ней и воображал, что она сейчас делает. Когда я лег, то заснул крепко и спокойно. И сон мой был легок. Никогда так хорошо не спал. Даже в детстве. Как-то Бруно сказал мне, что хорошо спят те, кого любят… Сегодня я в этом уверился.