Операция «Мираж»

      Вот мы и подошли к перелому и пониманию всего. Этот нож в спину я до сих пор помню, но… ненавижу ли я? Сначала — безусловно. Я ненавидел ее так же сильно, как любил. Каким же я был глупцом, думал я. А после… после всех пыток в гестапо, суда, я уже больше думал и… оправдывал ее. О, дорогой читатель, любящий человек найдет оправдание любимому. Даже он сам не подберет большего оправдания, чем тот, который его любит.       Я рассуждал об Анели и своем чувстве к ней. Оно было особенным… То есть буквально. Подобного я никогда не чувствовал, словно не было со мной ничего плохого. А точнее… это она исцелила меня. Починила все то, что разрушили другие. И я ей верил. И следовал за ней. И… любил ее. После я удивлялся себе, как мог любить Элизабет, а потом догадался, что любил прошлое, свое воображение, то, чего никогда не было. Любовь к Элизабет, такая болезненная и тяжелая, была для меня бременем, а любовь к Анели… Ей богу, с ней было проще. Она понимала меня и слушала. Она знала чего я хочу… Порой даже читала мои мысли…       Боже, ненавижу этот вопрос! Оставьте. Не буду отвечать! Словно все здесь прокуроры собрались… И все же… Любила ли она меня? Неужели так можно хорошо притворятся? Но… Это невозможно! Невозможно! Верите?! Я чувствовал… не могу объяснить, уверяю Вас… Но я же чувствовал! Всегда. Даже когда она не смотрела на меня, я чувствовал, что она меня любит. Что она желает меня… Я засыпал рядом с ней и чувствовал. Вы подумаете, что я не хочу видеть правду, но, господа, вы не были на моем месте… И мне виднее. Я не выдавал желаемое за действительное. Это не так… Да, хоть ослепило меня это чувство, но я оставался в здравом рассудке. И не припоминайте мне матушку!       Но что же я?.. Ах да, к делу. Что же было дальше?.. Здесь совсем коротко.       У меня оказалось легкое ранение. Когда я пришел в себя, моей жизни уже ничего не угрожало. Я, разумеется, не понимая, послал в город, к ней. Конечно же, там никого не было… Идиот!       После мне доложили, что беглецов до сих пор не нашли… Я не мог в это поверить, не испарились же они! Но даже спустя неделю ничего… Меня отстранили от всякого командования и отняли Железный крест. Гудериан не смог меня защитить, но, как я считал, он и не хотел… Признаться, мне было до стыдливого плевать!       Без звания и креста я оказался легкой добычей для гестапо. Это было очевидно и я даже с нетерпением ожидал их. Теперь я понимал свою мать, однако пойти на такой шаг, на который пошла она, не решился. Во мне еще нуждалась Лотта. Я приказал Бруно спрятать, отвезти ее куда угодно, лишь бы подальше от дома… Ее не должны были найти. Я мог надеяться на него и знал, что он предан мне. На себя же мне было плевать и когда они пришли домой с наглой ухмылочкой и без ордена, я впустил их. Эти твари перевернули все в доме, даже за комнаты прислуги взялись… Но я тогда не возражал и пребывал в стойкой апатии. Какая теперь разница?.. Единственное, что волновало меня — Лотта в безопасности.       В конце концов, мне предъявили обвинение в укрывательстве вещественных доказательств моей вины — что за околесица?! — и пособничестве советским военнопленным. При этом гестаповцы, тот же герр Шмидт, с особым удовольствием и вежливо попросил меня проехать с ними на Теодор-Шторм штрассе… И, как я знал, оттуда не возвращались.       Не хочу вспоминать дальше… Впрочем, ничего интересного. Что интересного в пытках? Герр Шмидт особенно любил избивать меня по вечерам под пластинку Шуберта и закусывать шоколадными конфетами… Чертов маньяк! Откровенно сказать, считал, что там я и умру. В этом сыром подвале под композиции Шуберта… Может, я сумасшедший, но я вспоминал нежный вальс Анели. Только эти воспоминания грели меня и я почти не замечал ударов.       Они требовали от меня сведений о побеге Ивушкина и не верили, что о побеге я не знал. Герр Шмидт был убежден в моей виновности… Ему и доказательства не требовались. Еще что-то вспоминал о матери, дескать, она все знала и покрывала моего отца… Теперь я думал, что сошел с ума, как и она. Но я был в рассудке и с горечью осознал, что мама не бредила… Тогда я молился, чтобы меня пристрелили. Поверьте, я желал этого…       Однажды эта тварь переусердствовала и я потерял сознание. Очнулся на больничной койке и не мог пошевелиться… Боже, это оказалось хуже всего. Это ощущение беспомощности и тоски…       Выздоравливал я долго. Почти год, до июня сорок четвертого, но полностью мне было уже не восстановиться. Герр Шмидт особенно постарался с моим позвоночником, оттого я и не расстаюсь с тростью и сплю лишь на боку. Однако и на это мне было до сих пор плевать. Вы наверняка подумайте, что я полный идиот… Возможно, это так, но… я тосковал по ней. Словно у меня вырвали сердце и в груди осталась лишь пустота. Как банально, не правда ли?       Я не знал, где сейчас Лотта и Бруно, но что-то внутри побуждало меня верить в лучшее. Я знал Бруно и его верность нашей семье. Он не подведет…       Уже в сорок четвертом стала ясна участь Германии. Мы не могли с честью победить, но могли с пользой проиграть, но фюрер решил иначе… Его попытки сохранить контроль стали более истеричными. Отчаяние зрело в его сердце, но он не имел право на слабость! Хоть я находился в немилости руководства, как и когда-то Гудериан, я все же мог рассуждать и видел обстоятельства стороной, то есть отчетливо и здраво. Решения Гитлера привели мою страну к поражению.       Капитуляция Германии. Красная армия в Берлине. Бомбардировки англо-американской авиацией Мюнхена… Да, все же так должно было случится. За все нужно платить. Я волновался за Лотту, но Бруно, как чувствовал, вскоре вышел со мной на связь и успокоил. Они жили в одной глухой и маленькой деревушке Лоре, под Гессеном. За истечением столького времени мне удалось поговорить с сестрой… И это был единственный раз, когда я улыбнулся.       А после состоялся тот знаменитый суд в Нюрнберге… Меня привлекли сначала, как подозреваемого, после перевели в ряд обвиняемых. Суд, хоть и произошел недавно, но все же плохо его помню… Слушания были ужасно длинными и у меня болели уши от постоянного ношения наушников.       И по правде сказать, для меня этот суд оказался лишь подобием. Если хотели справедливого наказания, то и судить стоило всех, начиная с верхов, но те, как известно, избежали правосудия… по крайней мере, юридического. Только Геринг оказался весомым для суда, особенно для судьи Ионенко, который буквально рвал и метал на своем месте. Впрочем, понимаю эту ожесточенность…       Я имел право на адвоката, однако после пожалел о своем решении. Если Ионенко так желал моей смерти, пусть бы повесил. Я не цеплялся за свою жизнь, потому что находил ее теперь в высшей степени бесполезной.       Фриц, мой адвокат, как я уже упоминал, оказался скользким типом, который откровенно увиливал от ответов на суде и перевирал слова свидетелей. Даже меня возмутил его подход. Удивляюсь, как судьи не вцепились ему в шею?.. Заседания, повторюсь, длились долго и утомляли. Остальное время я проводил в камере, где и стал писать эти записки. Меня в разное время дергали к следователю, где я мог покурить и дать показания. Герр Шоукросс оставался со мной безразличен и холоден, но сигареты выдавал, как поощрение за мои слова. Я рассказал, как-то было на самом деле: и про Нефедово, и про Ивушкина, и про другие разоренные деревни. Шоукросс порой вскидывал свои тонкие брови от удивления, верно, пораженный моей откровенностью и простотой повествования. Однако что мне было делать? Сокрушаться? Я — солдат, преданный своей Родине. Я должен был выполнять приказ…       Тогда я уже начал писать записки, пока меня не вызвали на очередной допрос. До этого несколько дней не вызывали, а теперь он словно вспомнил про меня. Однако было нечто странное: встретил он меня перед дверью в его кабинет, поздоровался и пропустил вперед. Конвоиров отпустил. Я вошел в его кабинет, хорошо освещаемый, и даже зажмурил глаза от света. Первое, что увидел — его стол, еще одного конвоира, стоявшего рядом, и это знакомое лицо… За столом на месте Шоукросса сидела Анели. Она глядела на меня встревоженно и устало, а я от неожиданности замер на месте.       — Садись, Клаус, — наконец сказала она и кивнула на противоположное от себя место.       Я, все еще пораженный, подчинился и не спускал с нее глаз. Я отметил, что на ней было одето: деловой черный пиджак, белая рубашка выглядывала из-под него. А волосы ее — я любил, когда они распущены — были убраны назад.       Мы долго молчали и просто смотрели друг на друга. И только теперь… только теперь я осознал, что все оказалось ложью. Я не знал, кто сидел передо мной. Это совершенно чужая мне женщина; чужая, холодная и уверенная. И это лицо… такое отчужденное, которое мне когда-то улыбалось; ее глаза пустые, а ведь когда-то они сияли при виде меня; ее губы сомкнуты в строгую линию, но было время, когда я с упоением целовал их… Как оказалось, я любил то, что хотел видеть.       — Тебе грозит смертная казнь, Клаус, — оповестила она строго, — Ионенко намерен добиться этого с помощью моих показаний как свидетель обвинения. Но я отказалась. На меня не смеют давить.       — Почему нет? Если он хочет этого, значит добьется…       Анели вдруг сощурилась, изучающе рассматривая меня.       — Ты хочешь умереть?       — А зачем мне жизнь после удара в спину, обожаемой мною женщиной?       Я хотел напомнить и напомнил. Мне хотелось стереть эту уверенность на ее лице. А что теперь ты скажешь, дорогая?       — Это был мой долг, Клаус. И… — ее выражение стало вдруг поникшим, — Оставьте нас. — сказала она по-английски конвоиру и тот, тотчас кивнув, вышел.       Мы остались одни и на нас обоих давила тишина. Я не хотел глядеть на нее, а она — на меня. Мы были так близко, но… так далеко. Этот стол, который нас разделял, словно был пропастью.       — Я расскажу все с самого начала, — сказала она и подняла свои уставшие глаза на меня, — ты должен знать. Я родилась в Ордруфе, это правда. В семье русских эмигрантов. Их не стало в двадцать восьмом, меня воспитывала бабушка. И воспитывала особенно… Она разделяла коммунистические взгляды, состояла в партии, после прихода Гитлера к власти, ушла в подполье. Меня завербовали в шестнадцать лет. Я сменила много имен… — улыбнулась она, но ей было невесело, — И мне доверили тебя. Я думала, что ты окажешься легкой мишенью. Так, конечно, и вышло: благородный офицер спасает проданную девушку. Но… я не ожидала, что в этом и будет мой просчет. И все же не об этом. Ты и был моей целью, но мне не отдавали приказ убить тебя, лишь понаблюдать. Ты оказался слишком хорош в своем деле… А бордель, мадам Дюбуа — лишь декорации, в которых ты нашел бы меня.       Я крепился изо всех и не глядел на нее. Не хотел. Не мог глядеть.       — И что же? — спросил я тихо, — Ты работала на советскую разведку и твоя цель было только… наблюдать?       — Нет… После я и сама узнала от связных, что ты… — она облизнула сухие губы и шумно вздохнула; будто бы волновалась, — Я узнала, кто твой отец, Клаус. Я должна была сама догадаться, но… Не знаю, что пошло не так. Герхард Ягер, убежденный коммунист и основатель коммунистической партии в Германии, после он возглавил наше подполье… Но важно не это, а то, что он герой. Настоящий герой…       — С чего бы мне верить тебе?.. — с насмешкой ее словам проговорил я.       — А зачем мне врать? Я и добилась этой встречи с тобой, чтобы рассказать правду. Чтобы ты понял и не считал меня… — она осеклась и глубоко вздохнула, — Но на это наплевать. Это правда, Клаус. То, что я сказала. Твой отец, хоть и ушел в подполье, но не уехал из Германии, как и предлагал ему Клаус Фукс. Он-то уехал в Лондон и стал работать в «Интеллидженс сервис», но связь с твоим отцом не прекратил. В конце концов, герр Ягер решил стать связным и работать на советскую разведку. Благодаря Фуксу, он получил необходимые секретные материалы для разработки советского ядерного проекта. Мало того, они с Фуксом ускорили процесс создания водородной бомбы, которой не было ни у Америки, ни у Британии. И только Герхард Ягер разгадал формулу Роберта Оппенгеймера и применил в качестве ядерного топлива уран. Если бы не твой отец, ядерные разработки были только у союзников, которые не спешили ими делиться, несмотря на договор.       Я изо всех сил старался внимать, но не мог переварить услышанное. Все в моей голове смешалось… И вдруг я задал самый страшный вопрос:       — Кто убил моего отца? Ты знаешь?       — Да, знаю. — ее лицо помрачнело, — на него вышло гестапо. Твоя мать знала все с самого начала и оберегала Вашу семью от нападок, которые могли произойти еще раньше. Твоему отцу нужно было закончить разработки и вывести формулу, а твоя мать, благодаря своим связям, удерживала гестапо и запутывала следы, чтобы те не вышли на герра Ягера. Элеонор Ягер не состояла в партии, но любила свою семью. После смерти твоего брата она совсем помешалась. У нас был договор, что она не мешает мне, но ее эмоциональное состояние все испортило. Хотя бы… она меня не выдала.       — А тот случай?.. Когда она обвинила тебя в краже, это была правда?       — Да. Ты занял кабинет отца и даже не разобрал бумаги, а там находились преинтересные записи его разработок. Я должна была их найти. Тогда я и узнала, что являлось моей целью. Не ты. Элеонор обнаружила меня и подняла шум. Я пыталась ее вразумить и напомнить, кто я… но она помешалась.       — Лотта сказала, что тебя обыскивал Бруно и ничего не нашел.       — Разумеется, не нашел, — усмехнулась Анели, — я спрятала записи в нотную тетрадь, а ее он не смотрел. Да и не должен был…       — Бруно?.. — не дыша, спросил я одним губами и боялся ее ответа.       Она взглянула на меня даже сочувственно и тяжело кивнула:       — Он — мой связной. Как и твоя мать, Бруно знал все с самого начала и состоял в партии. Там он и познакомился с твоим отцом…       Думал, что меня уже невозможно ничем сломить… Однако ее слова и, как я уже знал, правда оказались сильнее моего равнодушия. Тяжело вздохнув, я собрался с силами и продолжил:       — Дальше.       — После помешательства твоей матери, ее хватка ослабла и гестапо никто не мог помешать. Особенно Тилике… Не спрашивай о нем. Она знала, что за ней придут и думаю… устала от этой вечной борьбы. Ее невозможно винить. Она поступила, как настоящий офицер, как мужчина, несмотря на то, что была женщиной. Мужественно. И не сдала всех, кого знала. Включая меня.       — Полагаю, ты наверняка знаешь, за что моя мать убила герра Шнитке?       — Да. За Эдди и за твоего отца. Это он руководил отделом по борьбе с шпионажем и когда все-таки добился ареста герра Ягера, запытал его до смерти. Он не имел права, поскольку твой отец не считался виновным в измене, это были лишь догадки герра Шнитке. После в морге сказали, что герр Ягер умер от цирроза. Какая глупость. Твоя мать, разумеется, не поверила и стала изучать суть дела и вышла на герра Шнитке. В то время он уже выбился в оберфюреры… Тогда, верно, к Элеонор и пришла идея твоей женитьбы на Ребекке Шнитке.       — Мать убила герра Шнитке, я знаю. А Ребекка? Она покончила с собой или?..       — Элеонор поручила это мне. — равнодушно ответила Анели и откинулась на стуле. — Мне и Бруно. Она хотела увидеть его боль, а после убила и его. Равноценный обмен: твой брат и отец на жизнь герра Шнитке и его дочери.       — Но Ребекка была не при чем! — не вытерпел я и почти вскочил.       — Да, не при чем! — в тон мне воскликнула она и уперлась в меня строгим взглядом, — А Эдди, твой брат, при чем? Шнитке намеренно отправил его на смерть и тебя хотел, чтобы от Ягеров ничего не осталась и все концы в воду! Твоя мать это понимала! На то она и была главой семьи!       Анели разгадала куда бить и ударила меня метко… Но я стерпел, несмотря на жгучее желание свернуть ей шею.       — Ты ничего не знаешь, Клаус. Но твое недоверие к ней оправдано. Всегда был Эдди, а не ты, правда? — помолчав с минуту, она продолжила, — Ты и без меня знаешь, что больше всего крови проливается именно тех, кто не при чем.       — Ты помогла Ивушкину сбежать? — упавшим голосом спросил я и ощутил небывалую головную боль; стало тяжело.       — Да. Он получил от меня все необходимое. Но у вас, как я помню, имелись старые счеты. Ивушкин хотел поиграть с тобой, но ты бы погиб.       Устало прыснув, я прикрыл глаза и тихонько засмеялся.       — А ты меня спасла?..       — Я должна была сама выбираться, но как мне было тебя задержать, когда я всегда на виду? И это ранение… Поверь, лучше это, чем сгореть в «Пантере». Ведь со мной ты все же остался жив.       — Хочешь сказать, что ты пощадила меня? — возмутился я, скрипнув зубами.       — Со мной у тебя был шанс. Тебя нашли почти сразу, как я сбежала. А в «Панетре»? Твой танк сгорел бы вместе с тобой!       — Какое великодушие… — выплюнул я.       — Не бранись, Клаус. Это был мой долг. Как и твой, когда ты пришел на мою землю. Ты служил своей Родине, а я — своей. И ты не смеешь меня обвинять. Такое время…       Вдруг в дверь постучали и я обернулся. Это был герр Шоукросс, и по его выражению я понял, что хотел бы нас уже попросить из его кабинета…       — Мы уже заканчиваем, — ответила она по-английски и встала.       Герр Шоукросс закрыл дверь, и мы вновь остались наедине.       — Я не стану свидетельствовать против тебя. Я отказалась.       — Мне все равно. — ответил я с показным равнодушием.       — Благодаря Фрицу тебя оправдают и дадут, возможно, небольшой срок, — продолжала она деловито, — у Ионенко не будет шансов тебя повесить. Ты — мелкая сошка. На этом мы с тобой прощаемся, Клаус. Я уезжаю домой…       С этими словами она вышла из кабинета и оставила меня. Как же чертовски захотелось выпить… и взвыть.